Войны шальные дети

Войны шальные дети

Войны шальные дети

«Ни тогда, когда я слушал этот рассказ и потихоньку размазывал слезы, ни сейчас, по прошествии многих десятков лет, я не могу найти слова, которые могли бы хоть отдаленно передать то, что могло твориться у Феди на душе…»

Когда-то давно во дворе филфака был гараж. Сразу после войны основной автопарк Университета составляли полуторки ГАЗ-АА, они стояли и постоянно ремонтировались прямо во дворе и в боксах, которые были расположены слева от арки, если смотреть на Неву. Эти полуторки время от времени выручали универсантов в определенных жизненных ситуациях – похороны, переезды. Кстати, в ту пору не существовало садоводств, дачных участков, собственных дач и, конечно, собственных автомобилей, но многие ленинградцы «снимали» дачи и переезжали в них на лето с детьми, матрасами и другой утварью, которая возвышалась над бортами грузовиков. Мои родители работали в Университете и, бывало, пользовались помощью университетских полуторок, а мне случалось общаться с шоферами и слушать их байки. Мне было двенадцать лет, и я был всем сердцем влюблен в автомобили.

Университетские шоферы представлялись мне в героическом ореоле и, думаю, не зря. Все они прошли фронт и все должны были держать свою технику «на плаву» практически без запчастей. В ответ на мое восхищение мне разрешали подавать гаечные ключи и даже стали иногда брать в рейс. И однажды, когда один из шоферов, Федя Попов, отвез нашу семью на дачу на Сиверскую, произошло непомерно счастливое для меня событие – он дал мне порулить. Преисполненный величайшей гордостью, я сделал по поселку круг, преодолевая люфт руля полуторки больше 180 градусов (а что делать, достать новый «червяк» для рулевого управления было невозможно).



style="display:inline-block;width:240px;height:400px"
data-ad-client="ca-pub-4472270966127159"
data-ad-slot="1061076221">

До сих пор, имея официальный водительский стаж больше 60 лет, я с нежностью вспоминаю эти полуторки, вероятно так же, как вспоминают бывалые летчики биплан «Русфанер» У-2. «…и он один за баранкой» Среди моих автомобильных наставников Федя Попов был самый симпатичный. Очень доброжелательный и открытый, молодой, но с совершенно седой головой, руки в мозолях. Как-то я увязался за ним в очередной рейс куда-то за город. Ездили мы долго, разговаривали о том о сем. Я больше слушал, а Федя говорил, и так получилось, что слово за слово он рассказал мне о своей жизни. Перед войной он женился, у них родилась дочь. Дальше – Ленинградский фронт. После открытия Дороги жизни в ноябре 1941 года Федя накручивал по ней немереные километры на своей полуторке и мечтал вывезти семью на «Большую землю». Такая возможность представилась только в конце апреля 1942 года, но уже 24 апреля дорога была закрыта. Федя правдами и неправдами добился полуофициального разрешения съездить за семьей на свой страх и риск в одну из ночей уже после этой даты. Он надставил и поднял как можно выше воздухозаборник карбюратора и выхлопную трубу, дополнительно заизолировал провода и пустился в трижды смертельно опасную дорогу. Трижды, потому что можно утонуть, тебя может накрыть немецкий «Мессер», и от начальства не поздоровится, если сам выкарабкаешься, но утопишь машину.

Всю дорогу до Осиновца ледяная вода плескалась в кабине полуторки, покрывая педали и Федины ноги по щиколотки. И все же удача была на стороне смелого, он добрался до родимого Васильевского, где в четырехэтажном доме его должны были с нетерпением ждать жена и дочка. И вот он, их дом, в нескольких десятках метров, но единственная фара полуторки выхватила из темноты лишь кучу кирпичей. Чудом уцелевшая соседка сказала, что бомба попала вчера, и никого из той самой части дома не осталось в живых. Ни тогда, когда я слушал этот рассказ и потихоньку размазывал слезы, ни сейчас, по прошествии многих десятков лет, я не могу найти слова, которые могли бы хоть отдаленно передать то, что могло твориться у Феди на душе, а ему пришлось сразу же возвращаться в часть. Васильевский остров – Ржевка – Осиновец – Кобона, темнота, тарахтит замученный мотор, и он один за баранкой. Никогда Федя не писал стихов, а тут как-то сама жуткая душевная боль выплеснулась в стихи.

Я слушал из его уст эти стихи в кабине полуторки и был так придавлен его горем, что ничего не записал и не запомнил. Я только чувствовал его нестерпимую боль и еще был благодарен ему за то, что он, переживший все это, доверил свою боль мне, двенадцатилетнему несмышленышу. А может, это и хорошо, что я не запомнил тех стихов, такое личное нельзя отдать на сторону. Прошло какое-то время, Федя снова женился, потом в новой семье родились две дочери. Гараж во дворе филфака тем временем ликвидировали, и больше с Федей я не встречался. «…в глазах его читалось застывшее страдание» Когда-то давно во дворе Университета было еще швейное ателье. После блокады туда обращались многие универсанты, утратившие прежние костюмы и прежние габариты. Среди постоянных клиентов были и мои родители, которые как-то незаметно подружились с главным тамошним закройщиком. Это был молчаливый пожилой человек, по моим тогдашним понятиям совсем старик. Высокий, худощавый, с печальными глазами.

К сожалению, за прошедшие годы я забыл, как его звали, помню только, что это было простое русское имя, поэтому пусть он будет в этом коротком рассказе Иваном Ивановичем. Он бывал у нас дома и после примерок и обсуждения костюмных дел обычно оставался попить чаю. На меня он смотрел странным взглядом, смущавшим меня. Взгляд его был направлен мне прямо в глаза и еще кудато сквозь меня, и в глазах его читалось застывшее страдание. Мне казалось, что это взгляд тяжело раненного человека, и при всем этом он разговаривал со мной как-то особенно нежно и всегда называл меня Леня, хотя прекрасно знал, что я Леша, а не Леня. И вот однажды во время чаепития я взял и сдуру спросил Ивана Ивановича, почему он зовет меня Леней, и он, глядя на меня повлажневшими глазами, рассказал почему.

Так звали его единственного сына, который был старше меня лет на восемь, и я, как казалось Ивану Ивановичу, был на него очень похож. Леня с начала войны рвался на фронт, и, когда ему исполнилось семнадцать, военкомат нехотя отправил его на ускоренные курсы младших лейтенантов. Период ускоренной подготовки пролетел очень быстро, и летом сорок третьего года Леня в новенькой форме с новенькой звездочкой на погонах оказался в «энской» стрелковой дивизии на «энском» направлении. Потом Иван Иванович узнал, что все это «энское» находилось подо Мгой и вело тяжелейшие бои в заболоченных лесах. В землянку, где находился его стрелковый взвод, Леня прибыл под вечер.

Первым делом он решил пройти по леску в сторону передовой и рассмотреть обстановку своими глазами. Бойцы взвода, все старше Лени по возрасту и уже обстрелянные, в один голос советовали ему подождать, не торопиться в светлое время идти туда, где действуют немецкие снайперы, но Леня ни за что не хотел показать себя трусом. «Наденьте хоть каску…» – куда там! Леня в новенькой фуражке шагнул в лес. Выстрел, раздавшийся через 5 минут, был слышен даже в землянке, и солдаты, прикрываясь огнем, принесли обратно на плащ-палатке своего младшего лейтенанта с простреленной головой. Вот и вся история. Простите меня за то, что мои отрывочные воспоминания вышли такими грустными, но это была война, а я, как мне кажется, был одним из ее детей.

Алексей Борисович Никольский, профессор СПбГУ (заведующий кафедрой общей и неорганической химии)

Санкт-Петербургский государственный университет № 2(108)


Комментировать


2 × = шестнадцать

Яндекс.Метрика

Знания, мысли, новости - radnews.ru