Духовные основы творчества Достоевского

Ф.М.Достоевский

Ф.М.Достоевский

Абстрактно-трафаретные представления о Достоевском, с некоторой исключительностью подчеркивающие почти лишь одну бурную и буйно-хаотическую сторону его творения и его личности — эти представления, во многом, конечно, опирающиеся на истину, в значительной степени, однако, если не исчезают, то самым радикальным образом видоизменяются или преображаются, если мы ближе подойдем к повседневному — и вместе с тем интимному (иногда до глубины интимному) образу Достоевского, как он запечатлен в его замечательных по живости и непосредственности письмах) и в воспоминаниях близко его знавших (и любивших и понимавших его) людей, не говоря уже о величайших его творениях. «Достоевский и простые люди», «Достоевский и молодежь», «Достоевский и читатели «Дневника Писателя» — такие и сходные темы естественно вырастают, напр.. из изучения того непосредственного контакта, который он имел (особенно в его последние годы) с рядом своих современников, — контакта, отчасти запечатленного для потомства.

Есть. например, одна тема, которая всё время выступает и из писем Достоевского, и из воспоминаний о нем близких лиц (как она, впрочем, находит очень явственное выражение и в его произведениях — напр., в «Дневнике Писателя», в «Подростке», особенно в «Братьях Карамазовых»), на которую, странным образом, недостаточно обращено внимания; это — его стремление к «благообразию», к «благолепию» духовному, к духовной трезвенности и простоте. Это, более того, — одна из неотъемлемых черт его духовного облика, наряду с возбужденностью и любовью — казалось бы, даже предпочтением — к изображению неуравновешенно-истерических переживаний и характеров.

Сложность и богатство контрастов и болезненная заостренность в ощущениях и в чертах характера его героев всегда бросались в глаза и общеизвестны. Но была склонность эту несомненную, может быть, даже особенно ярко бросающуюся в глаза черту истеричности его героев абсолютизировать и отнести ко всему творчеству и более того, ко всему внутреннему миру самого Достоевского.

Между тем, и во внутренней его жизни, и в его творчестве были некоторые доминанты, которые ничего общего с «истерией» или болезненной неуравновешенностью не имеют. Или, вернее, болезненная до мучительности заостренность его переживаний и тем (поданных с таким мастерством и диалога и рассказа и всей композиции) требовала и находила себе в его духовном опыте противоположные иумиряющие, преодолевающие и преображающие их силы. Отсюда объясняется эта столь знакомая нам сложность (и глубина!) столь контрастирующая, казалось бы. черты его облика, каким рисуют нам близко его знавшие и понявшие его — и полюбившие его — лица, с какими он встает перед нами из самых интимных и задушевных высказываний его творчества.

Прибавим к этому и физическую болезненность и весь груз и бремя всего им пережитого (из которого он. однако, почерпал так много истинного знания человека и глубокой мудрости жизненной) — всё это образовало некий « футляр ». некую внешнюю замученность и измученность. Особенно истощаюше действовало на него его творчество. в которое он вложил свои лучшие силы и которое брало столько сил! Усталый, измученный человек. И все это просветлялось и оживлялось вспыхивающими неожиданно искрами огромной и живой доброты и участия к людям. Итак, угловатый, угрюмый, иногда даже тяжелый в общении, раздражительный, взволнованный и вместе с тем — нежный, добрый, пылающий, горячий сердцем, полный бесконечного сострадания — таков Достоевский.

И еще: «жестокий» в свих писаниях, хотящий заставить нас страдать, чтобы и мы страдали и сострадали и пытались утишить страдания тех, кого он изображает, или хотя бы только пожалели их (ибо этим нечто дается и им. и нам самим). И тут мы подошли к чему-то решающему и центральному в этой видимой сложности — к некой основной вдохновляющей стихии, и как всё это.может быть, странно, но подлинно! И как может Достоевский написать такие слова в одном (особенно им любимом) из своих произведений: «Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия человеческого»?) Это — мысль героя, но видно, что и самого Достоевского. Что это значит?

Не совпадает ли это с тем впечатлением, которое вынесла на первой же встрече с ним его скромная « сотрудница » — корректорша типографии, где печатался «Дневник Писателя», — оставившая самые, может быть, замечательные по яркости, проникновенности и глубине записки о своих встречах с Достоевским : « Кто знает, — пишет она, — может быть, именно он вывел нас всех из нормы и до того пронизал нам душу любовной жалостью, состраданием ко всему страдающему, что нам… всё больное, забитое и приниженное стало близко и родственно, как свое! ». Этими словами — и самого Достоевского, передающего мысли одного из любимых своих героев, и его корректорши о нем самом — подкрепленными со зсех сторон, мы вводимся в самую глубь, в самый центр призвания и служения и внутренней жизни Достоевского.

Жестокими картинами своих романов и повестей он теребит нас, он мучит нас… чтобы и мы сострадали. В этом тереблении, тревоженпи нас страданиями других — его призвание и его великсе служение. Ибо (меняя несколько слова Достоевского в «Идиоте») в этом сострадании — норма (слова Достоевского : « единственный, может быть, закон ») бытия человеческого. Сразу встали перед нами оба полюса жизни Достоевского : угловатость, угрюмость, болезненная раздражительность (но ведь он был больной человек) и — более того, зсякие недостатки, ошибки, временные падения в жизни, и — захваченность вот этим основным содержанием, этим свидетельством, основной проповедью, которая есть дело его жизни. Он служит, он призван служить л не только своему таланту, своему творчеству, но более того — Истине, жизненной Истине, которая дает смысл жизни и из которой оплодотворяется творчество и рождается жизнь. Истине, которая вдохновляет л покоряет себе и его творчество и просветляет страдания.

Но раньше остановимся на этом обуревающем душу Достоевского море страданий. Оно вполне реально. Оно настолько остро и захватывающе жизненно изображено, что более чувствительные, юные еще души, по прочтении в первый раз «Преступления и Наказания», чувствовали себя в течение ряда дней как бы больными, как бы частью этого болезненного мира скорби, исступленности, преступлений и угрызений и мук совести — так необыкновенно реально это представлено. Это — не «сюжет». Это — вторгающаяся в душу реальная действительность темного ужаса, разврата и преступления. Действительность, сделавшаяся, например, т еп е р ь особенно осязательной через тюремный гнет большевизма, под который попал целый народ, и более того — целые народы, и через систематическое развращение и попытки духовного убийства, совершающегося в гигантских размерах над целыми народами. Теперь царство Лжи, Зла и Страдания придвинулось еще более вплотную, соединилось еще с ужасом духовного насилия над человеком. Теперь море зла и страдания, нарисованное Достоевским, стало еще более реально, еще ближе к действительности.

Тогда, когда он писал «Преступление и Наказание» или « Бесы», это было всё — правда, но может быть, несколько сконденсированная правда. Теперь в Советской России реальность зла и насилия и лжи духовной достигли таких размеров, что эта реальность зла не уступает в окружающей жизни конденсации зла в романах Достоевского.

И становится теперь особенно ясно : ответ на эту реальность не может быть схемой. Схема, теория — самая почтенная и благоговейная — бессильна перед жизненной реальностью зла. Ответ может дать только Реальность, только победная, захватывающая Реальность — не благочестивые мечты и самоутешения, а то Иное, что вырастает в самых страданиях, среди насилия и зла и смерти и побеждает их, исцеляя душу. И об этом — особенно об этом — с неподражаемой силой свидетельствовал Достоевский. Пророки — не только те, кто видит будущее. Пророки и те, которые видят самые корни, переплетающиеся корни, и глубины, и задние фоны и глубинной, казалось бы, бессмыслицы, и конечного смысла бытия. Те, которые видят пропасть (а мы. шагающие по самому краю ее, часто не видим ее) и ужас пропасти и падения. Это теперь очень многие стали видеть — такие, например, писатели, как Камю и Хемингвей, да и мы вообще, когда задумаемся над очередной газетой, и вдруг предстанет перед нашими глазами картина так легко теперь — человеческими руками — осуществимой мировой катастрофы.

Но особенно судорожно-заостренно, бешенновзвинченно захвачены этим кризисом представители той полу-взбеленившейся, неистовой части молодежи, что потеряла веру в жизнь, и всякий смысл и внутренние препоны жизни, и жаждет только отдаться стихийному, стадному началу, или — что еще хуже — сознательно поклониться Хаосу (последнее, к счастью, относится только к далеко не такой уже большей части молодежи). Всё это неимоверно ярко и конкретно видел и предвидел Достоевский (и запечатлел это, напр., в своих « Бесах » или в сзосем очерке « Влас » ). Но он видел не только исторические факты будущего (коренящиеся уже с современной ему жизни), но — гораздо более зорким, пронзительно зорким образом — и самые основные данные жизни вообще, и увидал — пропасть. И никакой внешний «прогресс » тут не поможет.

Молодой самоубийца (см. « Письмо самоубийцы » в « Дневнике Писателя ») не может наслаждаться жизнью в виду надвигающегося Ничто. Достоевский увидел эту конечную пропасть с несравненной яркостью и чувствовал жажду преодоления ее. но он увидел и заполнение пропасти. Никто и ничто не может ее заполнить, преодолеть и отменить ее. кроме безмерного божественного сострадания. Ибо есть Прорыв Оттуда. Иногда это неожиданно раскрывается нам у самого края пропасти» (см. очерк «Влас» в «Дневнике Писателя»).

Этот Прорыв есть самоотдание Вошедшего в наши страдания, страждущего вместе с нами, взявшего на Себя глубину страдания нашего, милосердного и ггрошающего нас Бога. Новозаветное откровение Бога, открывшееся до глубины и безмерности снисхождения «в лице Иисуса Христа» — вот ответ, полученный и Достоевским.

Внутренняя встреча, внутренип контакт с божественным (то. что называют «мистическим опытом»). всё это корень и основа подлинной веры. Это так ясно из истории новозаветной проповеди. Первые ее носители говорили « о том. что мы видели и слышали и осязали руками своими », и это было : « Слово Жизни ». « Ибо Жизнь явилась нам, и мы видели и свидетельствуем и возвещаем вам ту Вечную Жизнь, что была у Отца и теперь явилась нам » (1-ое Послание Иоанна, 1, 1-2). Здесь, в этих словах описан и представлен самый корень христианского благовестил : они видели… Вечную Жизнь.

Вот это ощущение Превозмогающего Присутствия характерно для христианства, характерно вообще для мистического опыта. Весь христианский опыт, вся христианская проповедь, всё христианство построены на нем. Они еще не знают ясно, но уже чувствуют Присутствие Божественного, — неясно, но почти с самого начала. Они бросают всё — и сети и лодку( а сыны Зеведеевы — и отца своего, Зеведея, с работниками) и идут за Ним. Петр, пораженный чудом неимоверного улова, восклицает в лодке, «припавши к коленям Иисусовым » : « Господи, выйди от меня : я — грешный человек».

« Ибо страх (thambos) обуял его и всех бывших с ним » (Лук., 5, 8-9). Сотник восклицает : « Господи, я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи слово, и исцелится отрок мой » (Матф. 8.8). Мытарь Закхей принимает Его в дом свой со словами : « Господи, вот половину имения своего я отдам нищим, а если я кого либо обидел, возвращу вчетверо » (Лук. 19, 8). Это — внутренний переворот. Грешная жена обливает слезами Его ноги и обтирае’т своими волосами и целует Его ноги и мажет их драгоценным миром (Лук. 7. 37-38). Два ученика, к которым Он присоединился по дороге в Эммаус. сначала не узнавали Его. а узнали Его за трапезой в преломлении хлеба.

«И открылись глаза их, и они увидели Его. и Он стал невидим для них. И они говорили друг другу : « Не горело ли сердие наше, когда Он объяснял нам Писание по дороге0» (Луки 24.31-32). Исцеленный слепорожденный говорит Ему : « Верую, Господи ». и поклонился Ему (Иоан.. 9, 35-36). У апостола Павла вся его внутренняя жизнь основана на этом, всю жизнь его пронизаюшем (после его обращения) опыте внутренне»! духовной « захваченности ». «покоренноет и» его Владыкой и Господом: «Как и я захвачен, покорен (katelemphthen) Христом Иисусом (Филип.. 3. 12). « Любовь Христова объемлет (т. е. охватывает со всех сторон — synechei) нас » — пишет он во Втором Послании к Коринфянам, в поразительной 5-ой главе (5,14): «Для меня жизнь — Христос, и сама смерть — приобретение» (Филип. 1.21). « Я решил ничего не знать, кроме Иисуса Христа, и при том Распятого » (1 Кор. 2, 2). Вот этим чувством внутренней основной покоренности Христом жил и мятущийся, страстный, стремительный, долго искавший себе центр и внутреннюю базу успокоения Достоевский. Это мистическое чувство захваченности непосредственной близостью Божественного « в лице Иисуса Христа» (срв. II Кор., 4, 6) окрашивает ряд мест в произведениях Достоевского.

Так, в поразительном сне Версилова в « Подростке », в котором Достоевский высказал свои самые задушевные мысли, изображается будущее человечества. Побеждает безбожие. И под конец, мирным путем. Борьба религиозная, духовная, идеологическая прошла: страсти улеглись. Всё мирно. Но… человечество осиротело. « Я представляю себе, мой милый, — начал он с задумчивой улыбкой, — что бой уже кончился и борьба улеглась. После проклятий, комьев грязи и свистков, настало затишье, и люди остались одни, как желали: великая прежняя идея оставила их: великий источник сил. до сих пор питавший и гревший их. отходил, как то величавое зовущее солнце в картине Клода Лоррена, но это был уже как бы последний день человечестза. И вдруг люди поняли, что они остались совсем одни, и разом почувствовали великое сиротство. Милый мой мальчик, я никогда не мог вообразить себе людей неблагодарными и оглупевшими. Осиротевшие люди тотчас же стали прижиматься друг к другу теснее и любовнее; они схватились бы за рч»ки, понимая, что тепеоь лишь они составляют зсё друг для друга.

Исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменить ее: и весь великий избыток любви к Тому, который и был Бессмертие, обратился бы у зсех на природу, на мир. на людей, на всякую былинку. Они возлюбили бы землю и жизнь неудержимо и з той мере, з какой постепенно сознавали бы свою преходимость и конечность, и уже особенною, уже не прежнею любовью… Они просыпались бы и спешили бы целовать друг друга, торопясь любить, сознавая, что дни коротки, что это — всё, что у них остается…

Пусть — завтра последний день мой думал бы каждый, смотря на заходящее солнце: но всё равно, я умру, но останутся все они. а после них дети их », — и эта мысль, что они останутся, всё так же любя и трепеща друг за друга, заменила бы мысль о загробной встрече. О, они торопились бы любить, чтоб затушить великую грусть в своих сердцах. Они были бы горды и смелы за себя, но сделались бы робкими друг за друга: каждый трепетал бы за жлзнь и за счастье каждого. Они стали бы нежны друг к другу и не стыдились бы того, как теперь, и ласкали бы друг друга, как дети. Встречаясь, смотрели бы друг на друга глубоким и осмысленным взглядом, и во взглядах их была бы любовь и грусть… »

И вот на фоне этой оставленности, этой осиротелости происходит вдруг неожиданная встреча. « … Замечательно, что я всегда кончал картинку мою видением, как у Гейне, « Христа на Балтийском море ». Я не мог обойтись без Него, не мог не вообразить Его, наконец, посреди осиротевших людей. Он приходил к ним, простирал к ним руки и говорил : « Как могли вы забыть Его? » И тут как бы пелена упадала со всех глаз и раздавался великий восторженный гимн нового и последнего воскресения ». И таким же является образ милующего Христа, целующего Великого Инквизитора — и тем самым выражающего Свое прощение ему — и потрясающего его закостенелую на своих позициях, гордую, потерявшую веру (и жаждущую любви!) душу.

Это — последний аргумент в длинном диалоге « Про и Контра» между верой и неверием : мистическая встреча. Бог Сам свидетельствует о Себе душе: Своим присутствием, « Прикосновением » духовным к ней, нежданным прорывом — после мук сомнения, неверия и оставленности. Это Алеша пережил у гроба старца Зосимы в чутком сне — видении, который явился ответом на его душевную муку и сомнения. Это — брак в Кане Галилейской. И он слышит голос старца : « Видишь ли Солнце наше, видишь ли Его?… Не бойся Его.

Страшен величием перед нами, ужасен в свете Своем, но милостив бесконечно ». Эта глаза, может быть. — верх творчества Достоевского и по существу автобиографична. Мы знаем, что одна из центральных тем его, которая подробно развита, может быть, только в образах Раскольникова и Зосимы (и в очерке « Влас »), но к которой часто направлена его мысль : обращение падшего грешника — через встречу с Божественным. Такая встреча целого народа — русского народа, исцеленного от бесов, завладевших его душою, предносится умирающему Степану Трофимовичу. Он просит прочитать ему это место из Евангелия Луки, заканчивающееся словами : « И вышли видеть происшедшее и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом смысле, и ужаснулись…». и Друг мой, — продолжал Степан Трофимович в большом волнении — savez-vous, это чудесное и… необыкновенное место было мне всю жизнь кпмнем преткновения…

Теперь же мне пришла одна мысль : видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!… Но великая мысль и великая воля осенит ее свыше, как того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, накопившаяся на поверхности… Но больной пепелится и « сядет у ног Иисусовых у> …и будут все глядеть с изумлением ».

Встреча с Господом своим и Владыкой и предание себя Ему и служение Ему — вот внутренний стержень духовной жизни Достоевского после возвращения из каторги, и с годами это возрастает всё больше и больше, становится всё сознательнее, как некая радостная, всё побеждающая и жизнь просветляющая Реальность, высшее сокровище его души. Недаром в набросках к своим « Бесам > он пишет такие слова :

« Дело в настоятельном вопросе ; можно ли веровать, будучи цивилизованным, т. е. европейцем, т. е. зеровать безусловно в божественность Сына Божпя Иисуса Христа (ибо вся вера только в этом и состоит) ». И далее : « Источник жизни и спасения от отчаяния всех людей, и условие для бытия всего мира заключается в трех слозах : « Слово плоть бысть » и вере в эти слова . X р и с т оустремленность миросозерцания и религиозного опыта Достоевского, даже в периоды тяжелых сомнений или моральной ослабленности. несомненны. Недаром почти тотчас после выхода из « Мертвого Дома » он пишет в своем знаменитом письме к жене декабриста Фонвизина : « Скажу зам, что в такие минуты жаждешь, как « трава иссохшая ». веры, и находишь ее. собственно потому, что в несчастьи яснеет истина.

И скажу вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более у меня доводов противных. И однако же Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен : в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он : верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но — с ревнивой любовью говорю себе, что и не может быть.

Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной ». (февраль 1854 г.). В этом письме мы имеем только видимость невер и я. Он захвачен личностью Христа, « ревнивой любовью » ко Христу, Который ему дороже, чем противополагаемая Ему «истина». Больше, чем «истина ученых»: здесь раскрывается ему реальность покоряющей Высшей Любви. Он ею покорен, хотя в этот момент только лишь полусознает это.

Есть какое-то внутреннее сродство между только что приведенными словами Достоевского, еще, казалось бы, полу-скептика, и этими словами апостола Павла — парадоксальными, но тем более свидетельствующими о том. что раз навсегда захватило и покорило его душу : « Мы проповедуем Христа распятого — для иудеев соблазн, для эллинов безумие, для самих же спасаемых — Христа. Божью силу и Божью премудрость ». И еще : « Я решил ничего не знать, кроме Иисуса Христа, и при том распятого» (1 Кор.. 1. 23-24: 2.2.). 4 Но всё сказанное не исчерпывает основ религозного миросозерцания, более того — религизного опыта Достоевского. Он верит не только в освяшение страдания, в близость Бога в страдании — он верит в победу Божию над грехом, растлением, страданием и смертью. Он верит в прорыв победы Божней в мир, он верит в силу воскресения. Об этом с огромной яркостью свидетельствует одна из высших вершин его творчества — глава о « Кане Галилейской » в « Братьях Карамазовых».

В видении — сне Алеши раскрывается здесь победное торжество Вечной Жизни, объединенное вокруг Воскресшего. — « Видишь ли Солнце наше, видишь ли Его?… … нам из любви уподобился, веселится с нами, воду в вино превращает, чтобы не прекращалась радость гостей; новых гостей ждет, новых, беспрерывно зовет уже новых!… Вино Вечной Жизни! »). И Алеша, пробудившись, выбегает наружу и падает в молитвенном восторге на зелю, и плачет, и благодарит и славословит, и душа его соприкасается мирам иным. Это момент восторженного прикосновения к Победе Вечной Жизни. И это становится решающим моментом его жизни. Достоевский интересуется судьбою всего творения. У него есть томление по красоте очищенной, восстановленной з своем достоинстве природы. Поэтому одна из любимых картин Достоевского в Дрезденской галлерее — названная им Золотой век » (в каталоге она обозначена, как « Асис и Галатея ») картина Клода Лоррена (1600-1632). изображающая гармонически-мирную сияющую красоту преображенной Природы.

Но для Достоевского это не мечта, это — реальность, начавшаяся и существующая уже теперь и раскрывающаяся в молитвенном христоцентрическом опыте. Об этом говорит у него и Макар Иванович (в « Подростке») и старец Зосима. Махар Иванович всё время говорит о какой-то радостной тайне, разлитой в мире. Особенно чузствует он это зо зремя своего странничества, пешком через поля и луга и леса, от монастыря к монастырю. « Я вот. кабы полегчало, опять бы по весне пошел. А что тайна, то оно тем даже лучше : страшно оно сердцу и дивно: и страх сей к веселию сердца : всё в Тебе, Господи, и я сам в Тебе, и прими меня! * Что это означает? Недаром « подросток » позторяет слева Макара Ивановича : « Тем даже прехрасней оно. что тайна… » «Это я запомню, эти слова. Вы ужасно неточно выражаетесь, но я понимаю…

Меня поражает, что вы гораздо больше знаете и понимаете, чем .можете выразить Нахальный и самоуверенный полуптенчик — Подросток с высоты своего величия готов похвалить старика. Но что же это значит? — То, о чем трудно теоретически говорить, ибо дело не в теоретических высказываниях. Это — свидетельство неожиданно захваченной этим Присутствием души : о близости Бога — о близости, освящающей творение. Как в начале беседы тот же Макар Иванович говорит: « Тайна что? Всё есть тайна,друг, во всем тайна Божия. В каждом» дереве, «в каждой былинке эта самая тайна заключена… ».

О великой тайне разлитой в мире беседует и Зосима ночью над большой рекой, где он заночевал с рыбаками. « Вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин, лет уже восемнадцати на вид. поспешил он к своему месту назавтра купеческую барку бечевою тянуть. И вижу я. смотрит он пред собой умиленно и ясно. Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас. слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, всё тихо, благолепно, всё Богу молится. И не спим мы только оба. я да юноша этот, и разговорились мы о красоте мира сего Божьего и о великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума. тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами. и. вижу я. разгорелось сердце милого юноши.

Эта тихая ночь над рекой полна очарования. Помните дальнейший разговор?… «Да неужто — спрашивает юноша — и у них Христос? » — « Как же может быть иначе» ». говорю ему, * ибо для всех Слово, всё создание и вся тварь, каждый листик устремляется к Слову, Богу славу поет. Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие… Здесь Достоевский устами Зосимы произносит решающее слово. Эта благодатная скрытая тайна в жизни природы есть тайно действующее в ней внутреннее прикосновение ее к Божественному Слову, к воплощенному Божественному СлОВоплощение Слова, как источник преображения твари — пока только в сокрытых глубинах сс. Это — учение великих учителей и мистиков христианских.

Напомню лишь эти строки великого мистика и поэта Хуана де ла Крус, испанца второй половины XVI века (1542-1591) :

(« Изливая потоки благодати. Он поспешно прошел через эти наши рощи. А взглянув на них во время Своего прохождения. Он через одно только отражение лица Своего оставил их облеченными Своей красотой).

Народ пред лицом Божиим. народ и Бог — эта проблема непрестанно, беспрерывно предносится Достоевскому. Нет у Достоевского принципиального «народопокдонства ‘. кет у него принципиального сознательного создания себе идола * из своего русского народа, из интересов своей русской государственнности и своей русской народной идеи. У него есть огромная, страстная, ненадуманная любовь к своему народу, вырастающая из глубины его существа, особенно развившаяся и созревшая на каторге, на которой он среди нравственного безобразия и смрада почуял также и черты духовной красоты в самых глубинных складках и тайниках душевной жизни русского человека, даже на самых низших отверженных ступенях русского населения.

Он охвачен страстной, л жалостливой ». а нередко и восторженной и умиленной любовью к русскому человеку и русскому народу, не даром он характеризует общественно-политическое, а зместе с тем и нравственное направление словами: ««Я — народолюбец». И эта любовь к народу, к простому русскому человеку часто не свободна у Достоевского, человека большой горячности и нередко эмоциональности, от некоторых преувеличении и идеализации. Из нее может позднее вытекать несправедливость, полу-презрительнсе отношение к другим национальностям, неосторожная, может быть, — и, может быть, ненужная — идеализация, как призвания русского народа, так п его духовных сил и данных. Весэто так. но все это, все эти неосторожности и эксцессы и преувеличения любви, иногда до болезненной и страстной заступающейся за народ любви, все это не меняет для Достоевского сути вещей, основоположной картины : народ бесконечно мал перед Богом, парод бесконечно недостоин перед Богом — и чем выше его призвание, тем более он недостоин, ибо этому своему призванию, осуществляемому его святыми и праведниками и истинными вождями духовными, — он так часто бывает — и был — неверен.

Чем выше его призвание, тем отвратительнее глубина падения, в которое русский челозек так легко погружается. Перед многими русскими людьми, более того — перед русским народом в его целом стоит та духовная опасность, на которую так настойчиво, так картинно и устрашающе указывает в своей знаменитой статье «Влас» (комментарий к Некрасовскому «Власу») Достоевский в своем «Дневнике Писателя»»). Еще страшнее картина, нарисованная в конце романа *; Бесы » : в тело народа, страждущее и плененное, вселяются и уже вселились бесы. Имя им «легион» (как сказано в евангельском повествовании, в 8-ой главе Евангелия от Луки) : « Это — все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!» Картины разврата, падения, потери человеческого лица, сладострастия, преступлений и буйства изображены Достоевским в ‘ изобилии. « Подполье » человеческой души, могущее эту душу сделать отвратительной, также им нарисовано (« Человек из подполья »).

И мелкие разыгравшиеся «бесенята » — сладострастного самооплевания, крикливые кривляюшиеся длинные «хвосты». почти «полчиша» (так. напр., в « Идиоте») нахальных, суетливых, добровольно разыгоываюших из себя шутов, захлебывающихся, сюсюкающих приживальщиков, что толкаются среди его главных героев. Еще бесконечно страшнее убийство и духа и тела и уничтожение норм человеческого общежития, семьи и народа и отнятие всякой свободы у человека и убийство его нравственного лица, его личности в теории и в практике резолюции — учение Шигалеза. практика Петра Верховенского (Бакунин? Нечаев?). А пророческое видение грядущей русской революции — им. Достоевским, усмотренной, как страшная надвигающаяся реальность, и последующая победа ее, нами пережитая и переживаемая…

И всё это — особенно в « Бесах » — не без участия соблазненных кругов народа. « Мыслят устроиться справедливо — говорит Зосима — но, отвергнув Христа, кончат тем, что зальют мир кровью, ибо кровь зовет кровь, и извлекший меч погибнет мечом. И если бы не обетование Христово, то так и истребили бы друг друга даже до последних двух человек на земле…».

Но верит Достоевский, что побежден будет соблазн — не силою внешнею, а побеждающей любовью, имеющей силу восставлять падшее : « Потому что никаким развратом, никаким давлением и никаким унижением не истребишь в сердце народа нашего жажду правды, ибо эта жажда ему дороже всего. Он может страшно упасть, но в моменты самого полного своего безобразия он всегда будет понимать, что он всего только безобразник, и более ничего, но что есть где-то высшая правда и что эта правда выше всего ». Достоевский иногда (но не в « Бесах ») думает, что высшее испытание — подавление духовной свободы людей, убийство облика человеческого бесовским наваждением именно России, может быть, не коснется). Случилось обратное: с России как раз это началось. В другие моменты он думает об ужасе, грозящем всему человечеству. Но он верит в конечную победу Бога над злом и диавольским ‘наваждением не «вообще », теоретически, но именно и з грядущей истории человечества. Ни человек, ни народ никогда, ни на Западе, ни на Востоке, не может жить без Бога (хотя бы зременно и отошел от Него).

Весь закон бытия человеческого — читаем мы в конце его «Бесов» — лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться перед безмерно Великим. Если лишить людей безмерно Великого, то не станут они жить и умрут от отчаяния »). Христианское благовестив провозглашает, что «безмерно Великое» вошло в мир исторически зо плоти и что в этом — спасение миру. Достоевский верит, что всё спасение человечества « в этих словах : Слозо плоть бысть, и вере в них»). Но более того, он знает, что и русский народ в глубине сердца своего принял Воплощенное Слово Божие. как Владыку и Господа. « Образ Христов хранят » (избранные верные Его) « пока в уединении своем благолепно и неискаженно » — пока он не воссияет всем людям. «На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного образа Христова пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом». Думаю, что в этих словах сконцентрировано последнее завещание Достоевского последующим поколениям — и России и миру.

Николай Арсеньев


Комментировать


7 × три =

Яндекс.Метрика

Знания, мысли, новости - radnews.ru