Искусство

Алипий — первый русский иконописец

Алипий

Алипий

Этот художник работал в основном в Киево-Печерском монастыре. Преподобный Алипий учился у греческих мастеров, которые приехали украшать росписью храмы Лавры в конце XI-го века. После украшения этих храмов преподобный Алипий остался в монастыре и начал опять работать над иконами. Его иконы очень добродетельные, потому что он не писал их для денег, но просто для восхищения и почтения к Богу и другим святым.

Деньги, которые он заработал, разделил на три части. Первая часть –для материалов для иконописания. Вторую часть раздал бедным, и последнюю часть подарил монастырю. Его иконы были расположены повсюду. Напр. икона Божией Матери была отправлена в Ростов, где она стала известной благодаря чудесам, которые там случились и люди верили, что эти чудеса вызваны именно иконой Божией Матери. Преподобный Алипий был великим богомолом. Он никогда не пропускал молитвы. Что касается последних дней жизни преподобного Апилия, то согласно легенде кто-то попросил Апилия написать икону Пресвятой Богородицы. Эта икона должна была быть написана ко дню Ее Успения. (далее…)

Творчество в жизни и для жизни

Письмо от московской школьницы

Письмо от московской школьницы

Понятие «творчество» обширно и многогранно. Оно идет в ногу с человеком, помогает развиваться нам. Насколько необходимо заниматься творчеством, как оно влияет на психологическое состояние – попробуем разобраться. Все мы родом из детства Каждый из нас занимался творчеством в детстве и юношестве. Мы лепили зайчиков в детском саду, рисовали, играли на музыкальных инструментах, ставили сценки на утренниках и получали от этого настоящее удовольствие.

Если вспомнить детские ощущения, свою вовлеченность в жизнь и насыщенность дня, казалось, что столько всего интересного, неизведанного впереди. С чувством любопытства ребенок просыпается утром и бежит открывать мир, он задает тысячу вопросов родителям, постоянно меняет свои действия, находит все новые и новые увлечения. Вырастая, человек, как правило, занимает свой день «полезными и взрослыми» делами, уменьшая процент творчества во много раз. Появляется работа, обязанности, и человек искусственно начинает создавать себе рамки и существует в них порой всю жизнь. Спецификой развития человека и человеческого общества является процесс выхода за пределы имеющихся знаний и опыта, освоение новых знаний и приобретение бесценного опыта. (далее…)

Образ императора в публицистике и художественных произведениях Л.Н. Толстого

Образ императора в публицистике и художественных произведениях Л.Н. Толстого

Образ императора в публицистике и художественных произведениях Л.Н. Толстого

Л. Н. Толстой очень рано почувствовал в себе силу, способную изменять мир и людей. По мере продвижения по жизни, прохождения определенных периодов отведенного ему времени, писатель и мыслитель по-разному оценивал воздействие своих произведений на общество. Может быть, убеждения позднего Толстого-публициста, отрицающего многие современные ему порядки и правила, негативно относившегося к церкви, государству, судам, воинской службе, справедливо кажутся нам очень жесткими.

В публицистике Толстой поставил задачу прямого воздействия на общество словом с целью его преображения. Категоричность позиции мыслителя, его крайности нередко не привлекали думающих людей (хотя многие проблемы были подняты Толстым верно), а, наоборот, только отталкивали. Художественное творчество писателя более гармонично, не лишено интуитивных прозрений. «Только в сфере чистого художества раскрылась его подлинная интуиция. Здесь он видел жизнь и мог религиозно служить людям, помогая им познавать и любить Богом данную жизнь в ее тайнах», – отметил архиепископ Иоанн Сан-Францисский . (далее…)

Портрет Гете

Гёте, Иоганн Вольфганг фон

Гёте, Иоганн Вольфганг фон

Первое русское изображение Гете связано с Жуковским. Оно не его работы, но он был тем, кто впервые выбрал, оттиснул и распространил гетевский облик среди российских читателей. Он сделал это в качестве нового редактора «Вестника Европы»: в 1808 г. он возглавил издание. Портрет появился в ноябрьской—декабрьской книжке на титульном листе.

После уединенного, четырехгодичного сидения в «Мценском» Жуковский входил признанным, почти уже знаменитым поэтом в большой свет словесности. Начинались годы его расцвета. Редактирование «Вестника Европы», числившего своим первым водителем Карамзина, знаменовало, что певец «Светланы» поднимает свой флаг над русской поэзией. Немецкие цвета, в противоположность традиционным французским, стали занимать в нем преобладающее место. Портрет Гете был в этом смысле отнюдь не случайностью. Мало ли модных имен, любимцев публики, могли украсить заглавную страницу журнала? Гетевский профиль был символом новых тяготений. Заветы недавно умершего друга, Андрея Тургенева, получили здесь своего рода общественное проявление. В этом же году Жуковский впервые сделал опыт стихотворного подражания Гете в «Моей богине». (далее…)

Царь и его слуги

Царь и его слуги

Царь и его слуги

В одном царстве-государстве
Простоявшем сто веков
Пострадавшем от оков
Множества его врагов

Пережившем сто царей
Вынесшим гнет их идей
Жил был царь — по духу реформатор
В аккурат — идейный генератор

В общем, тайный прохиндей
Так настраивал людей
Что морально было тесно
Словно в бочке стерлядей

Вроде бы и широки просторы
Но кругом — сплошные контролеры
Для народа — точно живодеры
Ловко делают заборы

Там где царский интерес
Выдают сей за прогресс
Что ни праздник — то конгресс
Царь на них — как антистресс

Хмурит брови, мол у нас
Власть показывает класс
Все заботы для народа!
Такова царя природа

Всем дарована свобода
Жизнь по вкусу слаще меда
На хорошие манеры мода
Что ни гений, что ни мысль

Царских взглядов виден смысл
Вездесущи его слуги
В их учете все округи
Там они среди людей

Проливают свет идей
Царских замыслов-путей
Тонко нити извивая
Тайный скреп преподнося!

© Radnews.ru

 

Духовные основы творчества Достоевского

Ф.М.Достоевский

Ф.М.Достоевский

Абстрактно-трафаретные представления о Достоевском, с некоторой исключительностью подчеркивающие почти лишь одну бурную и буйно-хаотическую сторону его творения и его личности — эти представления, во многом, конечно, опирающиеся на истину, в значительной степени, однако, если не исчезают, то самым радикальным образом видоизменяются или преображаются, если мы ближе подойдем к повседневному — и вместе с тем интимному (иногда до глубины интимному) образу Достоевского, как он запечатлен в его замечательных по живости и непосредственности письмах) и в воспоминаниях близко его знавших (и любивших и понимавших его) людей, не говоря уже о величайших его творениях. «Достоевский и простые люди», «Достоевский и молодежь», «Достоевский и читатели «Дневника Писателя» — такие и сходные темы естественно вырастают, напр.. из изучения того непосредственного контакта, который он имел (особенно в его последние годы) с рядом своих современников, — контакта, отчасти запечатленного для потомства.

Есть. например, одна тема, которая всё время выступает и из писем Достоевского, и из воспоминаний о нем близких лиц (как она, впрочем, находит очень явственное выражение и в его произведениях — напр., в «Дневнике Писателя», в «Подростке», особенно в «Братьях Карамазовых»), на которую, странным образом, недостаточно обращено внимания; это — его стремление к «благообразию», к «благолепию» духовному, к духовной трезвенности и простоте. Это, более того, — одна из неотъемлемых черт его духовного облика, наряду с возбужденностью и любовью — казалось бы, даже предпочтением — к изображению неуравновешенно-истерических переживаний и характеров. (далее…)

Покровительство и расхваливание

Зигмунд Фрейд

Зигмунд Фрейд

Успокоитель, прозванный тщеславьем. Спенсер

Одна дама сетовала в разговоре с моим другом на доверчивых людей, клюющих на рекламу чудодейственных лекарств, и недоумевала, как такое хоть кого-то может обмануть, — вот она, например, раз в жизни купила за полгинеи бутылку «Эликсира жизни» доктора, и это ей ничуть не помогло. Этот курьезный случай весьма наглядно показывает, почему доктору выгодно рекламировать свои товары во всех газетах королевства. Он, без сомнения, был бы вполне удовлетворен, если бы каждый щепетильный и скептически настроенный инвалид во владениях его величества хоть один раз испробовал тот эликсир — пусть даже с целью доказать всю нелепость претензий доктора. Мы нарочито смеемся над глупостью тех, кто верит в рекламируемые снадобья «от всех болезней», но всегда хотим лично проверить их действенность.

В душе человеческой очень сильно стремление тешить себя тайными надеждами, лелеять уверенность в том, что мы уж точно составляем счастливое исключение, хотя рассудок, может быть, говорит нам о примитивности самообмана; к тому же слова, выстроенные в правильные предложения и напечатанные крупными буквами, обладают удивительной силой убеждения — пока нет явных доказательств их лживости. Люди невежественные и праздные верят прочитанному, подобно шотландским философам, использующим свидетельства своих органов чувств для доказательства существования материального мира и для других ученых теорий. (далее…)

Почему нам нравится все далекое

Почему нам нравится все далекое

Почему нам нравится все далекое

Далекое нравится нам прежде всего потому, что вызывает представление о пространстве и величине. К тому же, из-за того что оно не мозолит нам глаза, мы рисуем его расплывчатыми, прозрачными красками нашей фантазии. Глядя на окутанные туманом горные вершины на горизонте, мы словно сознаем, как много интересного лежит на пути к ним; мы представляем себе всевозможные приключения, страстно хотим и надеемся достичь начертанной в воздухе гряды или же «различить материки, потоки и хребты», простирающиеся далеко за ее пределами; наши чувства, вышедшие из обычных рамок, теряют грубость, сухую оболочку; они очищаются, ширятся, смягчаются, озаряются красотой, обретая неземные очертания и цвет небесной синевы.

Мы впитываем в себя окружающий воздух и возвышаемся до более духовного существования, ибо окружены предметами, витающими на грани бытия. Там, где пейзаж исчезает из поля нашего слабого зрения, мы наполняем пустое пространство видениями непостижимого добра и окрашиваем зыбкую перспективу упованиями, желаниями и чарующими страхами: (далее…)

Индийские жонглеры

Индийские жонглеры

Индийские жонглеры

Человек в белой одежде и тугой чалме выходит вперед, садится на подмостки, скрестив ноги, и принимается подбрасывать вверх два медных шарика. Так начинают представление индийские жонглеры. Кому из зрителей, казалось бы, это не под силу? Вскоре количество шариков в воздухе возрастает до четырех. Такого изощренного мастерства мы никогда не смогли бы добиться, даже для спасения жизни. Что же это: незамысловатое развлечение или нечто близкое к чуду? Чтобы обучиться даже простейшим элементам этого виртуозного искусства, необходимы постоянные напряженные тренировки чуть ли не с младенчества. Человек! Воистину ты удивительное создание, и твои пути неисповедимы!

Ты творишь чудеса, но цели не оправдывают средства их достижения. Мысль о том, каких усилий требует столь необыкновенная сноровка, поражает воображение, от нее захватывает дух. Но для профессионала жонглирование шариками не составляет ни малейшего труда, словно он участвует в трюке с механическим устройством, в котором ему только и остается, что наблюдать за изумленными зрителями и посмеиваться над ними. Но одна ничтожнейшая оплошность, малейшая нерасторопность могут стать роковыми: движение медных шариков должно быть математически точным, а в скорости не уступать молнии. С какой легкостью и грациозностью жонглер подбрасывает четыре шарика менее чем за секунду и ловит их в определенной последовательности через определенные промежутки времени! Они словно бы осознанно летят по кругу один за другим, как планеты на орбитах, весело гоняются друг за другом, словно огненные искры, выстреливают вверх, будто распускающиеся цветы или метеоры, обвивают шею жонглера, подобно лентам или змеям. (далее…)

Портрет Коббета

Портрет Коббета

Портрет Коббета

О Коббете сложилось столь же устойчивое мнение, как и о Криббе. Его удары так же тяжеловесны, а сам он так же несокрушим. Его орудие — не тонкое перо, но мощный кулак. Читатели поражены, когда автор «долбит им по ушам трехпудовой колотушкой»’. В одиночку с ним не совладать никакому оппоненту-газетчику, он «сведет на нет» любого городского глашатая, не даст спуску члену парламента и обрушивается даже на правительство. В отечественной политике он что-то вроде четвертого сословия.

Он, вне сомнения, не только самый влиятельный из нынешних политических писателей, но и один из лучших английских писателей вообще. Он выражает свои мысли простым, прямым, раскованным языком. Можно было бы сказать, что ему присуща ясность Свифта, естественность Дефо и сатирическая живописность Мандевиля, если бы все эти уподобления не грешили дерзостью: истинно великий и самобытный писатель не похож ни на кого другого. В какомто смысле Стерн не был острословом, а Шекспир — поэтом. Второразрядные таланты описать легко: они вполне укладываются в заданную классификацию, подпадают под стандарт. Иное дело личности незаурядные: эти не поддаются ни объяснению, ни сравнению, судить о них следует только исходя из них же самих. Каждая такая личность — sui generis — и представляет собой отдельный разряд. Я не раз пытался определить стиль Бёрка: его суровую безудержность, педантичную смелость; склонность к суховатым преувеличениям; его увлеченность темой и одновременный уход в сторону от нее — но все мои старания были безуспешны: постичь этот стиль невозможно, поскольку ничего подобного нигде более не существует. Бёрк никому не подражает, оттого и нет привычных мерок, которые можно было бы приложить к его творчеству. Даже собственные его свойства вступают в противоречие сами с собой. (далее…)

Гений и здравый смысл

Первым крупным историком Древней Греции был Геродот из Галикарнаса (между 490 и 480—425 гг. до н. э.)

Первым крупным историком Древней Греции был Геродот из Галикарнаса (между 490 и 480—425 гг. до н. э.)

Мы постоянно слышим от людей, более отличающихся глубокомыслием, нежели проницательностью, что гений и вкус вполне сводимы к правилам и что существуют правила для всего на свете. Ошибочность мнения, будто прекраснейший порыв фантазии поддается определению, явствует из того, что даже элементарный здравый смысл представляет собой то, что мистер Локк назвал бы смешанным модусом, зависимым от благоприобретенного, осознаваемого чувства меры.

Спрашивается: не зная точно правила, диктующего то или иное действие, как можно с уверенностью осуществить это действие вторично? Ответ таков: ведь можно, не понимая работы мышц, идти и не падать на каждом шагу. И в повседневной жизни, и в искусстве, и в разговоре, и в вопросах вкуса вами руководит не разум, а чувство, а точнее, множество впечатлений, оставивших след в душе, — впечатлений безусловно достоверных и отражающих реальность, но не поддающихся подробному разбору и довольно безотчетных.

Не разум и не правила, но привычка к наблюдению позволяет судить по одному жесту, взгляду или тону о внешних проявлениях чувств, об их уместности и значении. Иными словами, вы исходите из неисчислимых схожих жестов, взглядов, интонаций, возникших в неисчислимом количестве других, самых разнообразных обстоятельств, и этих отдельных проявлений слишком много, а различия между ними слишком тонки, чтобы их все можно было отчетливо припомнить, но от того они не менее властно влияют на душу и вкус. И разве можно утверждать, что впечатления, являющиеся непосредственным оттиском природы, не имеют силы до тех пор, пока их не разложат по полкам и не сведут к правилам? И разве самые правила не основываются на истинном и несомненном воздействии природы? Неужто для того, чтобы впечатления оказали положенное и цельное воздействие на ум, необходимо понимание механизмов этого воздействия? Если бы определенные последствия не наступали регулярно в результате определенных причин духовного или материального свойства, нельзя было бы говорить о том, что на сей счет существует какое-то правило. Природа не следует правилам, но подсказывает их.

(далее…)

О прошлом и будущем

История

История

Я не наделен от природы ни богатым воображением, ни слишком жизнерадостным нравом. Довольствуясь тем хорошим, что есть в настоящем, с известной признательностью вспоминая о прошлом, я не склонен строить воздушные замки, обольщаться блистательными иллюзиями насчет будущего и питать излишнюю уверенность по поводу их осуществимости.

Возможно, именно вследствие этого у меня постепенно сложилась теория, абсолютно не похожая на привычные взгляды на данный предмет и на расхожие представления о нем: ее-то я и собираюсь изложить здесь в меру своих способностей. Стерн описывает в «Сентиментальном путешествии», как французский сановник в ответ на его заявление, будто едва ли не единственньш недостаток французов — их излишняя серьезность, заметил, что стороннику подобного мнения придется отстаивать его изо всех сил, поскольку весь мир окажется против.

В последующем рассуждении сходным образом придется действовать и мне. Итак, мне кажется неразумным и нелогичным, что прошлое и будущее оценивают столь по-разному, как если бы второе было всем, а первое ничем, не имеющим никакого значения. С другой стороны, я считаю прошлое такой же действительной, неотъемлемой частицей нашего бытия, бесспорным, bona fide* доводом при оценке человеческой жизни, каким будущее только еще может стать.

Нельзя ничего доказать, утверждая, что прошлое утратило важность, что оно не заслуживает и минутного внимания, так как миновало, так как его больше нет. Пускай прошлое обратилось в ничто, пускай стало по ту сторону добра и зла — будущее же еще только впереди, его вообще еще не было. Возьмись кто-нибудь утверждать, что одно настоящее имеет в строгом смысле безусловную ценность, как единственно реально существующее, и что нам следует ловить мгновенное благо, а всё остальное отбросить прочь, — я мог бы понять его (хотя, возможно, он и сам себя не понимает)**, — но мне не уразуметь, каким образом, сравнивая достоверное и ощутимое с отдаленным и эфемерным, можно обосновать преимущество будущего над прошлым, ведь и то, и другое представляют собой идеальные сущности, абсолютное ничто и только вследствие того, что видимы внутренним взором, способны затронуть наши сердце и разум.

(далее…)

Живописец восторгается не только природой

Живописец восторгается не только природой

Живописец восторгается не только природой

Живописец восторгается не только природой: новый, изысканный источник удовольствия открыт ему в изучении и созерцании произведений искусства — там, где

Лоррен холста касался кистью нежно, Буянил Роза иль Пуссен вникал прилежно.

Художник обращает жадный взор к загородным имениям знатных особ, полагая найти там настоящие сокровища. Особая аура витает вокруг поместья лорда Рэднора, таящего в себе два полотна Клода — «Утро» и «Вечер Римской империи»; вокруг Уилтон-хауса, где находится фамильный портрет Пембруков кисти Ван Дейка; вокруг Бленхейма — там хранится выполненный им же портрет детей герцога Бэкингема, а также богатейшее в мире собрание картин Рубенса; вокруг Ноусли, где на стене есть надпись, начертанная рукой самого Рембрандта; и вокруг Берли6 — там имеется несколько головных изображений ангелов, сотворенных Гвидо.

Молодой художник совершает паломничества к этим местам, с томящимся сердцем взирает издали на усадьбу, «что прячется в зарослях по грудь», и испытывает жгучий интерес, который владельцу едва ли ведом. Пришелец ступает по превосходно выметенным дорожкам парка, минует гулкие сводчатые арки и входит в дом, где его ведут по анфиладам комнат, обшитых дубовыми панелями, ему показывают мебель, дорогие драпировки, гобелены, массивное столовое серебро и наконец вводят в помещение, где обретается его сокровище, его кумир — какой-нибудь выразительный портрет или дивный пейзаж. (далее…)

О наслаждении живописью

О наслаждении живописью

О наслаждении живописью

«Есть в живописи наслаждение, доступное только самим художникам». Пишущий вступает в противоборство с миром людей, удел художника — дружественное соревнование с природой. Стоит вам приступить к работе — и вы уже счастливы. Взяв карандаш, вы вглядываетесь в лицо природы, и сердцем вашим овладевает умиротворенность. Гнев и волнение не препятствуют размеренному ходу занятий: рука тверда, взор не омрачен; вам не досаждает необходимость оспаривать нелепые мнения, идти на вынужденные уступки, сокрушать противника, отделываться от глупца — никто вас не пугает и ни перед кем не нужно заискивать. Ни «дрязг», ни мудрствования, ни козней, ни лжесвидетельств, ни попыток выдать черное за белое и наоборот; вы всецело отдались во власть могущественной природы, дабы с простодушием ребенка и рвением энтузиаста …с радостью вкусить Ее манеру, стиль познать с восторгом.

Вы погружены в раздумье, но оно безмятежно. Дело находится и для руки, и для глаз. Наблюдение над зауряднейшими предметами, будь то куст или простой пень, поминутно доставляет вам новое. Вы вдруг подмечаете неожиданные различия и открываете сходство там, где и не подозревали ничего подобного. Вы пытаетесь запечатлеть увиденное, но обнаруживаете ошибку и беретесь ее исправлять. Не надо ловчить или намеренно себя обманывать: сколько ни старайтесь, а до цели всегда будет далеко. Упорные поиски идеала порождают терпеливость — источник подлинного, неиссякаемого наслаждения. Лепесток цветка, прожилки листа, оттенок облака, неотчетливые пятна на старинной стене или поседевшей от времени руине — все это жадно присваивается восприятием как spolia opima* такого рода душевной борьбы и заполняет трудами остаток дня. (далее…)

Яндекс.Метрика

Знания, мысли, новости - radnews.ru