Одним из главных индикаторов транзита политического режима от конкурентного, мягкого авторитаризма к консолидированному, жесткому авторитарному режиму является изменение роли и масштаба репрессий в технологиях управления и контроля. Новая роль репрессий, дублирующих или постепенно подменяющих политические механизмы управления, позволяет в целом охарактеризовать этот тип авторитаризма как репрессивный. Это определение, однако, указывает прежде всего на институциональные тенденции, при этом репрессивный авторитаризм может характеризоваться разной степенью интенсивности репрессий.

В частности, в сегодняшней России масштабы репрессий все еще остаются достаточно ограниченными. Кроме того, вопреки распространенному представлению, собственно политические репрессии не являются ни основным, ни наиболее массовым видом репрессий. По опыту политической реакции в России 2012–2016 гг. можно говорить о четырех главных типах репрессивной активности, характеризующей переход к консолидированному авторитаризму: 1) рост общего уровня репрессивности системы правоприменения, которая не направлена против конкретных групп и лиц, но обеспечивает общий рост влияния силовых органов и воспитывает представление о высоких издержках неповиновения режиму, его силе и устойчивости.

Этот тип репрессивной активности является наиболее массовым; 2) расширение хозяйственно-экономических (контрэлитных) репрессий — преследований представителей управленческих и бизнес-элит по экономическим и коррупционным составам. Такие репрессии имеют целью перераспределение ресурсов и полномочий внутри правящей коалиции, а также принуждение элит к лояльности и предотвращение элитных расколов.

Если в рамках конкурентного авторитаризма наибольшее «воспитательное» значение имеют механизмы кооптации, т.е. предоставление преференций, то в условиях сужения ресурсной базы режима акцент смещается на воспитательный эффект процедур изъятия предоставленных ранее преференций («пряников») и наказание за пользование ими, которое носит все более демонстративный и даже жестокий характер. Этот тип репрессий является наиболее значимым для сохранения стабильности режима; 3) расширение собственно политических репрессий, связанных с ограничением конституционных прав граждан и общепризнанных прав человека. Эти репрессии призваны приучить граждан к фактическому изъятию декларированных прежде прав и продемонстрировать издержки их отстаивания.

В условиях конкурентного авторитаризма политические репрессии носят точечный и индивидуальный характер, при переходе к консолидированному авторитаризму они имеют тенденцию к институционализации и категориальному расширению, в результате чего их объектом становятся все чаще не только политические активисты, но и обычные граждане; 4) репрессии, направленные против гражданского общества, главным образом систематическое ограничение автономии НКО и «наказание» общественных инициатив. Данный тип репрессий важен тем, что сигнализирует о попытках режима расширить зону контроля на неполитическую сферу, что нехарактерно для конкурентного авторитаризма, который достаточно лояльно относится к гражданским организациям и не претендует на идеологическое доминирование и контроль за частной жизнью.

Таким образом, с одной стороны, нет оснований говорить о массовых репрессиях в современной России, в особенности массовых политических репрессиях; с другой стороны, совершенно неверно было бы говорить о точечном характере репрессий. В совокупности перечисленных выше проявлений репрессивная система имеет значительный размах и уже является структурным элементом системы политического управления. Наиболее массовый характер, как было сказано, имеет репрессивная активность первого типа.

В целом с середины 2000-х гг. в России наблюдалась отчетливая тенденция гуманизации системы правоприменения, в частности сокращения числа возбуждаемых дел, судебных приговоров и заключенных. Ужесточение системы правоприменения во второй фазе политической реакции проявляет себя в сломе всех этих тенденций в 2015 г. (см. подробнее в разделе «Суды и правоохранительные органы: репрессивное правоприменение»).

Правоохранительная и судебная статистика свидетельствуют: • о росте в 2015  г. на 9% числа возбужденных правоохранительными органами дел при фактическом отсутствии роста преступности как таковой (количество дел по тяжким и особо тяжким составам не увеличилось);

о росте масштабов досудебной репрессии — ходатайств о предварительном заключении под стражу: прирост составил 5% к предыдущему году при том, что средняя тяжесть преступлений снижалась (суды удовлетворяли более 90% таких ходатайств), росло и число ходатайств о продлении сроков пребывания под стражей — на 7 новых ходатайств приходилось 10 ходатайств о продлении, т.е. средний срок досудебного заключения быстро увеличивался; • о росте количества приговоров к лишению свободы, снижении доли условных наказаний; фактически число осужденных судами и осужденных к реальным срокам выросло в 2015 г. незначительно (на 1% и 3% соответственно), но это стало следствием беспрецедентно широкой амнистии к 70-летию Победы, в результате которой суды освободили от наказания 86,5 тыс. осужденных и прекратили еще 35,8 тыс. уголовных дел, в противном случае мы увидели бы резкий скачок и числа осужденных, и приговоренных к реальным срокам.

Масштабы репрессивной активности в отношении хозяйственно-экономических и управленческих элит и растущую роль ФСБ в их осуществлении можно оценить по росту активности этого ведомства. Если в 2011–2012 гг. ФСБ «выявляла» около 6500 преступлений в год, а в предкрымском 2013 г. — 8034, то в 2015 г. было выявлено уже 13 159 преступлений (в 1,52 раза больше, чем в 2013 г.), а за первые 6 месяцев 2016-го — 8054 (больше, чем во всем 2013 г.). Аналогичная динамика и в возбужденных ФСБ в 2015 г. делах по экономическим составам: в 2015 г. (всего 2926 дел) — рост в 2 раза к уровню 2011–2012 гг. и в 1,5 раза к 2013 г., а в первой половине 2016 г. возбуждено почти столько же дел, сколько во всем 2013 г. (около 2000 дел)25. «Громкие дела» последних лет обнажают широкую панораму репрессий против различных отрядов хозяйственной, управленческой и даже силовой элиты. Это и знаменитое «дело Сугробова», в рамках которого преступной группой было объявлено одно из ключевых подразделений МВД (в свою очередь, занимавшееся экономическими преступлениями), и «дело Гайзера», по которому преступным сообществом было объявлено и заключено под стражу руководство Республики Коми, и «дела» Хорошавина и Белых — еще двух арестованных губернаторов. Более рутинные дела, раскручиваемые ФСБ совместно с СКР в отношении управленческих или бизнес-корпораций, нарастают буквально снежным комом: «дело "Сколково"» (2013), «дело "Роснано"» (2015), «дело ГУФСИН» (2015), «дело Министерства культуры» (2016), «дело о контрабанде», приведшее к отставкам руководителя СПБ Мурова и директора ФТС Бельянинова (2016).

Такие «корпоративные» дела имеют тенденцию затягиваться на несколько лет, то затухая, то активизируясь и вовлекая все новых лиц, что позволяет держать адресную элитную группу в постоянным напряжении и сохранять рычаг давления на нее. Силовая практика контроля за губернаторами и региональными элитами начала распространяться еще в докрымский период. Расследования в региональной администрации создавали мощный рычаг давления на губернатора, однако решения о судьбе самого губернатора принимались в рамках политической вертикали управления. Новацией последнего года стало именно расширение политических прав силовой вертикали, которая теперь может задерживать губернаторов в рамках оперативно-следственных мероприятий по результатам их «скрытой» разработки. В позднесоветской (номенклатурной) модели управления КГБ не имела права «разрабатывать» партийных функционеров без разрешения партийных органов, в возбуждение дел против них происходило лишь после политического решения — освобождения от должности. В позднепутинской модели действия силовых органов демонстрируют публике их автономию и самостоятельность по отношению к политическим структурам управления.

Политическое развитие России. 2014–2016 : Институты и практики авторитарной консолидации / под ред. К. Рогова. — Москва : Фонд «Либеральная Миссия», 2016. — 216 с.