Правила искусного чтения

Говоря о расширенном чтении, следовало упомянуть о том, что не следует читать отрывки из разных книг одновременно. Читать надо последовательно, применяя наши правила чтения, книга за книгой, которые связаны между собой событиями, героями, авторами. Мы преследуем строго определенную цель - чтение для образования, самосовершенствования и самопознания. Развлечение как цель чтения не рассматриваем, полагаю не стоит тратить наше время на это.

Искусный читатель должен осознавать, что он хочет прежде всего от книги — знаний или развлечений, а значит если сделать выбор книги с похожим замыслом автора, он легче добьется поставленной цели. 

Мы выбираем знания и применяем правила чтения, но последние точно "не будут работать" если читается "плохая книга", при этом они помогут понять что же плохого в той или иной книге.

Ранее упоминалась мысль о том, что в настоящее время имеется огромный пласт литературы, имеющий малую информационную и духовную ценность. Эту библиотеку необходимо обходить стороной, ведь ее книги путают науку, мифы, вымыслы и риторику (искусство речи, красноречие).

У нас есть золотой багаж великих произведений прошлого и отличная литература современности, все они заслуживают внимания читателей в первую очередь. 

И читающему важно знать как можно раньше, какой тип книги он читает, даже еще до того, как он начнет ее читать. Определить тип поможет название книги, оглавление, предисловие, введение. Акцент на этих элементах позволит детально представить структуру текста книги. В противном случае, если их пропустить, читатель впоследствии даже не сможет ответить на простой вопрос "о чем эта книга?".

Известно, что способы обучения разным учебным дисциплинам имеют определенные различия, о чем знает любой преподаватель. Отношения читателей и книг идентичны отношениям между студентами и преподавателями. Очевидно, что книги различны по типу знаний и значит они обучают читателей разными способами. Но в каждом случае с одной, конкретной книгой — важно определить ее структуру, направить именно на это силы своего первого ее восприятия.

И после этого усилия попробуйте сделать следующее: представьте обобщенную суть книги в одном или нескольких предложениях. Вы как искусный читатель должны обладать умением раскрытия смысла книги в максимально возможном сжатом виде. Здесь следует поставить себе вопросы: тема книги? Основная мысль книги?

Эти вопросы порождают другие, но ответив на все мы глубоко осмыслим авторский текст. 

Итак:

1. Назовите основные части книги

2. Расскажите, как они составляются в одно целое.

3. Определите, в каком порядке они располагаются относительно друг друга и всего текста книги.

Иногда может показаться, что в книге нет никаких составляющих. Поэтому помните истину о том, что ни одна их известных человечеству материальных вещей не может быть абсолютно простой. Необходимо четко понимать что все объекты вокруг — это организованные системы, а не коллекции разносортных частей.     

Почему 11-я российская книжная выставка-ярмарка осталась без военной прозы?…

По долгу работы и по причине увлечения автор этих строк бывает на книжных ярмарках относительно регулярно. Поэтому есть возможность проследить некоторые тенденции развития российского книжного дела. В данном случае — на книжных витринах 75-го павильона ВВЦ в Москве.

Рынок — мера спроса и потребления. Рынок книги и культуры, если можно так сказать, показатель душевного состояния общества. Но всегда ли тонко чувствует продавец конъюнктуру рынка? Не знаю, как там за границей, а российский рынок чаще всего ведет острую конкурентную борьбу с главной задачей подмять конкурента, а потом уж все остальное. Иначе, чем объяснить, что владельцы первых книжных рядов на ВВЦ меняются как перчатки, а ассортимент из года в год один и тот же: дорогущие в классной коже, золоте и драгоценных камнях подарочные тома, никак не рассчитанные на скромную зарплату среднего россиянина. Чаще всего эти книги о царях, истории России до 1914 года. Создается впечатление, что книги продаются не для чтения, а для украшения интерьера, либо уже действует на днях озвученная формула В. Жириновского: «Все для блага элиты, ибо рабочие, кроме Шариковых, ничего обществу не дают…»

В тень отходит классика. Побеждает все больше легкий жанр, проповедуемый авторами типа Оксаны Робски и ей подобных: «В постели с олигархом», «Живая мишень» и т.п., в которых мало мысли, выразительности и художественности, зато с избытком жирного сюсюканья, экстрима и пустых фраз наподобие: «Я долго не могла найти подходящего места в самолете и ,наконец, удобно устроилась рядом с пропеллером»…

Зато прилавки детской литературы ломятся от обилия и сравнительной дешевизны. Все в красках и добротных обложках — трудно мимо пройти. Усилия тут продолжают наращиваться: за пять дней ярмарки более двадцати рекламных мероприятий, от презентации новинок до «праздника детской литературы». Не думаю, что продавцы всерьез озаботились темой детства. В основу, скорее всего, положен сугубо трезвый расчет: родному дитяти ни в чем не откажешь.

Как человек военный, автор внимательно всматривался, как в обложках книг отражаются темы военного патриотизма и обороны. Патриотизм любой державы — неотъемлемая часть печатного слова. Его связывают прежде всего с ростом национального самосознания, укреплением государственности, мощи Вооруженных Сил, нравственным и патриотическим воспитанием молодежи. За последние пять лет руководством страны в этих областях сделано немало. Достаточно отметить усилившуюся заботу о техническом оснащении армии, подъеме и развитии отечественного Авиапрома как важного фактора боеготовности и боеспособности Вооруженных Сил.

Увы, печатное слово по этому пути пока не пошло. Хуже того: вопреки желанию большинства населения, печатная индустрия не только застыла, но и по инерции проклятых 90-х продолжает откатываться назад. К при- меру, скажем, если 6 – 7 лет назад в пропаганде патриотической темы активно участвовали «Воениздат», «Военный парад», «Граница», «Красная Звезда», «Щит и меч», «РИЦ МО РФ», «Правительство Москвы», «Советский писатель», «Абрис», «Арт-родник», «Алгоритм», «Вече», «Русь» и прочая, прочая, то сегодня, казалось бы, в более благополучный финансовый период большинство из них «приказало долго жить» или сменило ориентацию. Верными патриотическому и оборонному курсу остались лишь издательство «Правительство Москвы», «Граница», частично «Вече» да «РИЦ МО РФ» (в ярмарке участвовало свыше 400 агентств, компаний, издательств и групп). Как и десять лет назад, тема патриотизма и в прямом, и в переносном смысле во многом остается на задворках. Характерный пример: специальный зал для пресс-конференций пустовал, но места там писателям В. Распутину, В. Кружину, С. Куняеву почему-то не предоставили, пресс-конференцию они проводили в тесном павильончике.

Совершенно исчезли с полок ранее всегда востребованные книги о флоте и авиации, попались на глаза долгий «старожил» выставок «Познай себя в бою» А. Покрышкина да «Свастика в небе» К. Барта и все.

Конечно, книжный рынок не главное мерило всего, но заставляет поразмышлять на досуге. В любом развитом государстве об армии пишут всегда, ведь армия не только основная оборонная структура, но и школа мужества и становления мужчин. Разве наша армия настолько утратила лицо, что о ней не хотят писать? Не верю! Армия в сегодняшних своих бедах не виновата. Даже в период застоя и последующего охаивания армия России дала немало примеров мужества и героических дел, достойных писательского пера: стойкость десантников Пскова и Павло-Посадского ОМОНА в Чечне, трагедия и действия личного состава «Курска», служба миротворцев в Абхазии… А экипажи подводных лодок и дежурные расчеты ВВС и ПВО, круглосуточно несущие боевое дежурство на Севере и Камчатке по охране государственных границ? Разве все они не достойны писательского внимания? Достойны! Только писать, кажется, о них некому. Образовался разрыв писательских поколений. Из признанных писателей-фронтовиков остались лишь В. Бондарев да В. Карпов, люди весьма и весьма почтенного возраста. А за ними кто?…Мелькнул где-то Г. Свиридов с «Рингом» да «Черным солнцем Афганистана», а больше-то никого и нет. Элита горбачевского и ельцинского «засола», начав травлю Вооруженных Сил, надолго отшатнула от нее многих талантливых людей. Теперь мы пожинаем горькие плоды.

И надо что-то срочно делать. То ли специальный факультет армейской прозы в Литературном институте открывать, то ли писательские курсы при госуниверситетах, то ли на стажировку в Белоруссию и Китай склонных к писательской деятельности журналистов отправлять. Наверное, об этом уже настало время задуматься и не только в недрах Министерства обороны, ФСБ, МЧС, но и в идеологических центрах страны рангом повыше. Застой не должен быть бесконечным. Безусловно, важно, когда армия хорошо обута и одета, вооружена, вкусно ест и пьет. Но не менее важно, что о себе читает, на каких примерах воспитывается, о чем думает. Опыт многих армий мира это убедительно доказал.

Анатолий КОРОБОВ

188 дней и ночей

188 дней и ночей — книга двух авторов. Они пишут друг другу письма по электронной почте. Популярный писатель Януш Вишневский (как он себя называет — феминист, верующий в Бога физик, информатик и химик) и главный редактор женского журнала Малгожата (по-польски Маргарита) Домагалик(феминистка, верующая в Бога) подарили миру разноплановые комментарии к самой жизни (или свои интерпретации фактов), обсуждая многие темы, определенно бессистемно, но приходящие плавно на ум по ходу их переписки. Письма сложились в весьма интересный и содержательный разговор.

Книга в целом представляет собой отличный пример создания целостного эмоционально-художественного, психологического и научно-философского диалога (иногда, кстати подкрепляемого статистикой и ссылками на интересные книги по разным темам), в творческом процессе которого сочетается, на первый взгляд, несочетаемое. Но по прочтении "188 дней и ночей" остается позитивное впечатление о том, что ее части имеют свои любопытные и достаточно органичные взаимосвязи, поддающиеся общей систематизации. Расскажу подробнее о том, что на мой взгляд, было самое интересное.

О мужчинах и женщинах. О любви и неверности

Женщины знают себя лучше, чем мужчины. А общечеловеческая тяга к страданиям берет свое у всех. Женщины хотят, чтобы ими восхищались и чтобы их завоевывали. В тоже время, женщины более всего ценят тех мужчин, которых постоянно надо завоевывать — непокорных и трудных. Женщинам всегда хочется знать правду, на что они могут рассчитывать, размышляет Малгодата Домагалик. Но я думаю, что от правды не отказался бы и ни один мужчина. Совершенно зорко подмечено, что в правду заложен и риск разочарований, однако так часто люди желают хоть ненадолго, построить иллюзии самообмана. Помните, у Пушкина? "Я сам, обманываться рад!"… Так желаем тот надрыв души карамазовских героев Достоевского, где за иллюзиями наступает веселье, после чего открывается правда и приходят разочарования… На пять драм, как известно, нужна всего одна комедия. Драма — спутница страданий, но страдания не делают нас лучше, они дают шанс заглянуть вглубь себя. И еще. Грех и страдание — самые относительные вещи на свете.

Я.Вишневский признался, что не является знатоком женщин, хотя всегда старался "заглянуть в них" и много читал по этой теме, как самый истинный ученый. Однако, лучше всех знают женщин бабники, каковым он не является (М.Домагалик, кстати, считает, что все мужчины — бабники). Януш подметил, что эволюция предопределила полигамную природу мужчин. "Если природой так заложено, то, вероятно, у этого есть какая-то цель". Возможно репродуктивная? В тоже время, оказывается, тестостерон у мужчин — гормон губительный и как показали исследования, сокращает их жизнь. Значит так получается — породил жизнь и умри?

Малгожата призывает мужчин не обращать внимания на химию и думать мозгом, но Вишневский в противовес утверждает, что не стоит водружать мозг "на алтарь святости", ибо он биологичен и полигамия как раз рождается в нем. Однако он и тут же говорит, что сам не защищает такой "мозговой полигамии" мужчин. Бунт тела против духа провоцируется и внешней средой, в которой все СМИ пестрят наготой, какой мозг уж тут может удержаться от нарушений известных заповедей? А может те, кто умеет подавить этот бунт в себе и имеют полное право называться людьми? А кто же тогда остальные? Еще Вишневским подмечено, что чувства, кроме присущей им поэзии, также имеют свои химические молекулы, а "изменять надо, не теряя достоинства и с чувством ответственности". Малгожата с этим не согласна. Изменять вообще нельзя, ни с какими чувствами!

И все должны помнить, что быстрее всего людям надоедает секс. Может ли надоесть счастье? Получается по Домагалик — может, по Вишневскому -нет. Потому что он, в свою очередь, предлагает принять оргазмы за универсальный общий знаменатель абсолютного счастья. И в тоже время, по его мнению, счастье, исполнение желания и радость для большинства из нас представляет собой лишь кратковременный всплеск. Он длится недолго, и к тому же это состояние можно описать почти одними и теми же словами. А что дальше, за этими всплесками?

Вишневский ведет речь идет не о своем уровне знатока, а о понимании женщин как лучшей части человечества, которой в мире приходится хуже всех остальных, несмотря на равноправие.Деятельность женщины оценивается наполовину от хорошей оценки мужчины, только в том случае, если она сделает что-то в два раза лучше чем мужчина. Эта несправедливость проявляет себя в меньшем уровне зарплаты женщин, недоверии многих мужчин  к женщинам-водителям, женщинам-руководителям, о чем пишут в СМИ. И недоверии к женщинам вообще, в целом. 

А они стараются, вкладывают свои время и усилия на дела, работу и карьеру и имеют все меньше времени на мужчин. Так что последние и страдают сами от такого противоречия, несмотря на то, что"ныне миром правят мужчины" (так ли это?). Но кто бы не правил миром, главное в нашей жизни - была и есть семья, ибо семья это гораздо безопаснее, чем… прелюбодеяние. При этом существует вывод о том, что хроническая нехватка чувства в браке — главная причина, по которой человек занимается поисками любви на стороне. 

Многолетнее супружество похвально и безопасно, но каждый должен быть готовым к риску измены также, как надо быть готовым к риску попасть в ДТП на своем автомобиле. Но первое все-таки переносить сложнее, потому что от измен страховка не предусмотрена. Признание в измене приносит значительно больше потерь, чем ее сокрытие. Таких нюансов в любви и жизни или в "жизни любви" еще очень много и люди и в наш век очень далеки от понимания всех сущностей физической стороны любви. 

Возможно этому мешает чувство превосходства, которое — нравится нам или нет — есть в каждом человеке. Оно заставляет погружаться в мысли, ведущие к ошибкам: "Я умнее, красивее, достойнее, интеллигентнее. Именно мне многое позволено. Другим — нет!!!" Даже мудрость, приходящая большинству с возрастом не позволяет не совершать ошибки. Просто обладая жизненным опытом, мы сразу осознаем, что совершили ошибку.

В целом, теме супружеской неверности Вишневский посвящает много размышлений, что позволило ему даже определенным образом сгруппировать причины, которые мужчины (а потом и женщины) могут принять во внимание, решаясь на неверность (хотя здесь допускается и ирония и сарказм). Изложу их кратко, потому что они достаточно понятны и комментарии здесь излишни.

Причины неверности мужчин

1. Верность биологически чужда мужчинам. 2. Самоутверждение 3. Фантазии 4. Смелость. 5. Дефицит чувств 6. Свобода 7. Приключение. 8. Вызов.

Причины неверности женщин (как бы в ответ на вопрос: почему другой?)

1. Потому что она хочет и он хочет. 2. Потому что он делает это значительно лучше. 3. Потому что он говорит ей о ее привлекательности и в результате делает ее еще более привлекательной. 4. Потому что он придает жизни новый смысл. 5. Потому что она может так отомстить.

Весьма интересен миф о мужчинах, который звучит примерно так: "женщины жалуются, что у мужчин на уме только одно (что происходит по Коэльо всего одиннадцать минут), но когда мужчины перестают об этом думать, женщины чувствуют себя оскорбленными. 

Самой коварной конкуренткой женщины является молодость. Культ молодости стал смертельно опасным для женщин. Зависть у женщин вызывает вид случайно встреченной школьной подруги, вид которой говорит о том, что время для нее остановилось. Женщин категорически убедили: только молодость, пусть и возвращенную обманом, имеет вожделенную ценность. В цене молодые женщины, а стареющий мужчина не утрачивает шанс окружения вниманием женщин, если имеет возможность их обеспечить. Деньги и власть — омолаживающий эликсир для мужчин! Получается (судя по испеченному лозунгу), что и мужчин убедили в ценности молодости. Только возвращают они ее не чудодейственными кремами, а накоплениями на банковских счетах. Вишневский еще рискнул вывести математическую формулу идеального возраста любовницы: половина возраста мужчины плюс семь лет. А идеального возраста любовника не существует, он может быть любым, главное чтобы он входил в круг причин, по которым его наличие стало возможным? (см.выше)

И уж совсем пессимистическая мысль… Стареющей женщине ничто не поможет, она стареет и все тут…

О скорбном и мистическом

Кладбище - пантеон душ (храм всех богов), где каждая могила как статья в энциклопедии. Людям присуще мистическое соединение с душами умерших. Фантастическая идея оживить кладбище, и великие артисты сочинят и исполнят новые песни, а писатели бы написали свои новые романы. Как много… многие не успели сделать. Извечный вопрос вселенской несправедливости. В скорбные минуты приходит понимание и почитание смерти, однако в повседневности мы живем так, как будто будем жить вечно (иррациональное ощущение) и в какие-то минуты понимаем, что сыты по горло гонками за выживание, в процессе ежедневники исписываются тысячами проектов и задач. Но все сложнее как-то определить место для проекта "любовь"…Малгожата наблюдает за больными, прихрамывающими людьми, ведущих разговоры о том, как в жизни все быстро прошло. Это было было… и больше не вернется. Приходит старость, которая не случайна, она — наше предназначение. А было ли в жизни счастье?

ООН в ежегодно публикуемом отчете сообщает, что счастливцем является тот, кто ежедневно поглощает от 2500 до 4000 калорий, имеет три комплекта одежды и три пары обуви, умеет читать и писать. А может счастье мы можем обрести, только когда поймем самих себя. Ведь цель в жизни заключается в том, стобы понять, что есть жизнь.

Проезжая место автокатастроф мы машинально снимаем ногу с педали газа, видя и понимая то, как выглядит смерть, но через несколько километров возвращаемся к привычной жизни, превышая максимально разрешенную скорость. А на светофорах нам не терпится тронуться с места первым! В обычной ситуации нам кажется, что все под контролем (и нам не нужны ни моральные полицейские, ни тем более реальные), но неизбежно приходят минуты, когда происходит потеря контроля над собственной судьбой. Приходит одновременно поражающая и сладостная слабость. Ты еще есть, и тебя уже нет. А дальше-как повезет. Вишневский раскрывает существование пяти вещей, которые хотелось бы сделать перед тем, как умереть: написать завещание, попрощаться с самыми близкими, съесть последнюю клубнику, улыбнуться всему миру и заснуть.

Как информатик, он утверждает, что жизнь это своего рода реализация программы Судьбы. И никто не знает, кто является программистом. В этом, возможно скрывается магия жизни. Я бы еще добавил, что каждый человек не зная программиста своей судьбы, сам для себя является системным администратором, поддерживая свою хрупкую жизнь так как умеет (как научили и воспитали), проклиная "программиста Судьбы", когда "система зависает" или дает сбои, в результате которых происходят разного рода потери… Малгожата Домагалик импровизирует по-своему: "сама жизнь пишет нам сценарий на каждый день и нам не остается ничего другого, как выучить роль и подыграть внешним обстоятельствам своей жизни. Иначе — катастрофа!

Но есть и позитивная мысль: вмешательство медицины скоро позволит людям жить очень долго, лет до ста двадцати. Однако в развитие медицины возможно тоже кто-то захочет вмешаться, ведь перенаселение земли не входит в планы мирового правительства.

Об обществе, богатстве и одиночестве

Мир сходит с ума от идей потребительства и богатства (цена хлеба растет из года в год!). Я.Вишневский чувствует себя богатым, если у него достаточно средств для оплаты счетов и покупки французского багета и вина. А для души можно позволить себе покупку и чтение книг. Вечный вопрос: богатые — это всегда знаменитые? И наоборот. Метко подмечает Малгожата - "люди богаты тем, что сами вокруг себя создают". А знаменитости, по мнению Вишневского, это те, кому люди приносят в дар свое внимание и время.  Если претенденты на знаменитость в это время могут сказать что-то важное, то им стоит присваивать этот почетный статус. Идея равенства и братства в обществе не прижилась, так как эволюция человека как морального животного потерпела полное фиаско. Люди не хотят ощущать себя равными с другими. Люди успеха (знаменитые) восхищают всегда. Известно, как тяжело работать для успеха. Я.Вишневский подчеркивает мысль о том, сколько при этом теряешь и как часто приходится делать трудный выбор в стремлении к нему. А сохранение при этом скромности — вот мера настоящего величия.

Чего люди боятся больше всего: одиночества. Любое благо ослабевает и пропадает, когда мы получаем его в уединении, а каждая неприятность становится предельно невыносимой и жестокой. В дополнение к мыслям о женщинах: они гораздо успешнее справляются с одиночеством, чем мужчины.

Каждый творец в свое время обладал своим уникальным даром, который подарил миру на века свои произведения. Мы имеем представление об их стиле, слоге, жанрах, но воспроизвести это мы не научились, даже в наш век высоких технологий. Наоборот, появляются выводы, что люди постепенно разучиваются читать и писать. Монитор и клавиатура с мышью увеличивают поток информации, но от этого страдает качество, и нет четкого понимания и глубинной проработки вопросов. При этом виртуальная реальность полна искушений как и реальная действительность. Действительно, там, за экраном как-то все проще и быстрее. Вольно и просторно, даже порой безнаказанно. Можно спрятаться за чужим именем и получать удовольствие кого-то дурача или делиться  чужими секретами, мало задумываясь о последствиях. 

Эти новые стили общения сложились из опыта старого, ведь раньше люди писали друг другу обыкновенные письма. Понятно, что все важные вещи в жизни можно познать лишь через опыт, но очевидно надо пробовать снижать его цену, чтобы подчас не было так дорого.

Нетрудно заметить, что опыт прошлого изучается слабо и поверхностно (а если изучается — то практически не применяется), а для чьих-то выгод и вообще подвергается фальсификации, чем подтверждается вывод о том, что основа власти - это возможность создавать образцы и воздействовать на установки людей. Так создается внешняя среда, которая определяет 50% поведения людей, вторую половину определяет унаследованный ими геном. Януш Вишневский совершенно справедливо заметил, что для доказательства справедливости каких-либо тезисов можно манипулировать статистическими данными. Так получился афоризм: статистика не врет, а врут статиститки.

Авторы не постарались определять значения слов (кроме трансцендентальности), поэтому хочу привести маленький глоссарий к тексту книги.

1) Экумени́зм (греч. οἰκουμένη, обитаемый мир, вселенная) — идеология всехристианского единства, экумени́ческое движение — движение за сближение и объединение различных христианских церквей (конфессий), один из механизмов межхристианских отношений.

2) Ксёндз (польск. Ksiądz — «священник») — польский католический священнослужитель.

3) Декалог - (греч. Δεκάλογος — Десятословие), десять Моисеевых заповедей. Само слово Д. является переводом евр. наименования заповедей — עשרת הדברים, АСЕ́РЕТ ХА-ДЕВАРИ́М (Исх 34:28), "десять слов", к-рые были написаны "на скрижалях" как "слова Завета".

Кстати, хороший афоризм из книги — "десять заповедей" — единственный в своем роде моральный намордник".

4) Креациони́зм (от лат. creatio, род. п. creationis — творение) — теологическая и мировоззренческая концепция, согласно которой основные формы органического мира (жизнь), человечество, планета Земля, а также мир в целом, рассматриваются как непосредственно созданные Творцом или Богом.

5) Энци́клика (от лат. [littera] encyclica, от греч. ενκυκλιος — окружной) — основной папский документ по тем или иным важнейшим социально-политическим, религиозным и нравственным вопросам, адресованный верующим или епископам или архиепископам отдельной страны, и второй по важности после апостольской конституции.

6) Ортодоксальность - склонность твёрдо придерживаться определённых убеждений, строго соблюдать правила и предписанную линию поведения

7) Alter ego («а́льтер-э́го»; в переводе с лат. — «другой я») — реальная или придуманная альтернативная личность человека. Это может быть лирический герой, образ, закрепившийся за псевдонимом, наместник или даже одна из множества личностей, появившихся в результате психического расстройства.

8) Менторство — а, ср. mentor. устар. и ирон. Наставничество; назидательность в тоне и поведении.

9) Филантро́п (от греч. φιλέω, «любить» и греч. ἄνθρωπος, «человек») — человек, занимающийся благотворительностью в помощь нуждающимся. Древнейшей формой благотворительности является милостыня и помощь нищим, главным образом при церквях и монастырях.

10) Целиба́т (лат. coelibatus или caelibatus) — безбрачие (обязательный обет безбрачия), как правило, принятый по религиозным соображениям.

11) Остракизм — гонение, неприятие, отвержение, презрение со стороны окружающего общества.

12) Эрза́ц (нем. Ersatz), или суррога́т — неполноценный заменитель чего-либо.


13) Неофит (от др.-греч. νεόφυτος — недавно насаждённый):

а) в основном значении — новый приверженец (новообращённый) в какую-нибудь религию,

б) в общем — новый приверженец какого-либо учения или общественного движения, новичок в каком-либо деле.


14) Нарцисси́зм — черта характера, заключающаяся в исключительной самовлюблённости. Термин происходит из греческого мифа о Нарциссе, прекрасном молодом человеке, который отверг любовь нимфы Эхо. В наказание за это он был обречён влюбиться в собственное отражение в воде озера, и умер от этой любви.

Цитаты из книги "188 дней и ночей", претендующие на афоризмы

Инициатива соприкосновения рук — это элемент борьбы полов?

Дно иногда оказывается единственным спасением — от него можно оттолкнуться. 

Философия родилась из человеческого удивления и сама это удивление рождает.

Библия — спутница одиночества.

Поощрение — приятное слово. Мы поощрены теми книгами, которые прочитали.

Географический патриотизм — юношеская непоколебимая уверенность, что твоя страна лучше других стран, потому что ты родился в ней.

История — это вовсе не то, что на самом деле произошло, а главным образом то, что люди об этом вспоминают и что и как об этом рассказывают.

Политик — это такой человек, который умеет только правдоподобно врать, и больше ничего.

Политики — это такие люди, которые сначала устраивают шторм на море, а потом начинают убеждать, что только они могут нас спасти от этого шторма.

Когда нам десять лет, то один год составляет одну десятую нашей жизни. Когда же нам пятьдесят лет, то год составляет одну пятидесятую.

Один из друзей Я.Вишневского сказал: "ни одна из женщин не дала мне то, что дает чтение книги".

Правда — функция времени и проходит проверку, пока мы придерживаемся ее.

Существуют книги, в которые человек влюбляется сразу и на всю жизнь.

Сейшелы — это как секс в первую брачную ночь.

Время — это самый дорогой подарок, какой только можно получить от другого человека.

Что было неинтересно совсем: обсуждение виагры, сиалиса, гомосексуализма, реклама крема "Нивея", описание банка, сравниваемого с храмом.

© Александр Бородин, специально для radnews.ru

Для тех, кто живет своей жизнью

Медлителен, уныл, уединен,
От дружеского круга удален,
В краях, где Шельда плещется лениво
Иль По в лугах петляет прихотливо.

Никогда не найти мне лучшего места или расположения духа, чтобы написать на эту тему. На ужин готовится куропатка, огонь весело полыхает в камине, погода для этого времени года стоит приятная, со мной сегодня случился только легкий приступ несварения желудка (единственное, что вызывает у меня отвращение к себе), впереди добрых три часа — попробую написать! Лучше справиться с этим сразу, чем потом тянуть целую неделю. Писать об этом трудно, но осуществить, бесспорно, еще труднее. Нужны немалые усилия, чтобы добиться чужого восхищения, и еще большие, чтобы найти удовлетворение в собственных мыслях.

Когда я смотрю из окна на простирающуюся предо мною широкую нагую пустошь, когда сквозь подернутый туманом мерцающий лунный свет вижу леса, колышущиеся над вершиной Уинтерслоу, Покуда свод небес дождем заволокло, — в уме начинает мелькать длинная вереница лет, когда меня поддерживали лишь терпение и тайное стремление к истине и добру, и мне нетрудно воссоздать чувство, о котором я собираюсь писать, но не знаю, смогу ли передать его так, чтобы доставить удовольствие читателю. В письме к мисс Гарриэт Байрон леди Г. уверяет ее, что брат ее сэр Чарлз живет сам по себе; и леди Л. вскоре повторяет (Ричардсону никогда не надоедали собственные словесные удачи) это замечание, к которому мисс Байрон так часто возвращается в письмах к обеим сестрам: «Ведь вы знаете, сэр Чарлз живет сам по себе», — что в конце концов оно становится поговоркой в переписке прекрасных героинь романа.

Тем не менее я не так понимаю выражение «сам по себе», ибо, хотя сэр Чарлз Грандисон действительно постоянно думал о себе, но для меня эта фраза означает как раз, что человек никогда не думает о себе, а ведет себя так, будто такой личности вообще на свете нет. Человек того типа, о котором я говорю, менее всего сосредоточен на себе, меж тем как любимец Ричардсона целиком предан собственной особе.

Некий насмешливый критик изобразил, как этот персонаж склоняется в раю над увядшей рукою леди Грандисон (бывшей мисс Байрон); однако лучше бы он изобразил, как тот склоняется над собственной рукой, ибо сэр Чарлз никогда никем не восхищался, кроме как самим собой, и был для себя единственным предметом поклонения. «Жить своей жизнью» — это, по-моему, не значит ни удалиться в пустыню, где бы вас, как святых и мучеников в давние времена, сожрали дикие звери, ни спуститься в пещеру, чтобы прослыть отшельником, ни взобраться на вершину столба или скалы и предаться отчаянному раскаянию на виду у всего света.

«Жить своей жизнью» — это, на мой взгляд, означает жить в мире, но словно вне его, как если бы никто не знал, что есть такой человек, а вы бы и не хотели, чтоб узнали; это означает быть молчаливым зрителем великого спектакля жизни и, не будучи предметом внимания или любопытства, созерцать с живым интересом и волнением все происходящее на свете, не испытывая ни малейшего желания вершить судьбы мира или вмешиваться в его дела.

Такую жизнь может вести лишь чистый духом, и только он способен проявить подлинное внимание к делам людским: внимание спокойное, созерцательное, пассивное, отстраненное, проникнутое жалостью к страданиям людей и озаренное лишенной горечи улыбкой по поводу их безумств, внимание, сочетающееся с умением разделять их привязанности, не поддаваясь их страстям, не добиваясь их внимания, не завладевая их помыслами. Тот, кто мудро живет сам по себе, по законам собственного сердца, смотрит на суетный мир из уединения и не хочет участвовать в сражении — «тревоге света мол
ча внемлет», но не властен поправить его дела. Вокруг слишком много занимательного, чтобы побудить такого человека выступить вперед и постараться обратить на себя всеобщее внимание.

Такие попытки обречены на неудачу. Он разглядывает облака, изучает звезды, следит за сменой времен года, за осенним листопадом, за ароматным дыханием весны; вздрагивает от восторга, заслыша пение дрозда в роще неподалеку; сидит у огня, внимая стону ветра; задумывается над книгой и то старается беседами скрасить застывшие в неподвижности часы, то, уносясь в радостных мыслях, обращает часы в минуты. И все это время он, в сущности, занят чем угодно, но не самим собой. Он восхищается стилем читаемого автора, но сам и не думает браться за перо. Он любит смотреть на копию со старинной картины, но ему и в голову не придет заняться ее воспроизведением.

Он не терзает себя до смерти попытками перестать быть самим собой и начать совершать невозможное. Он едва ли знает пределы своих способностей, и ему совершенно безразлично, займет ли он важное место в этом мире.

Он чувствует правдивость строк:

И тот,
Чей взгляд самим собой лишь поглощен, —
Всех меньше, худший из живых существ.
У мудреца он мог бы вызвать то
Презрение, что мудростью самой
Считается запретным.

Он из своего внутреннего мира видит всю ширь природы и, выходя за пределы своих ограниченных интересов, с любопытством наблюдает человечество. Он свободен, как воздух, и независим, как ветер. Горе ему, если он начнет думать о том, что говорят о нем другие! Пока человек доволен собою и тем, что ему отпущено, все идет прекрасно. Как только он берется играть роль на сцене и стремится убедить всех вокруг думать о нем больше, чем они думают о себе, он попадает в колею, где не найдет ничего, кроме бурьяна и терновника, досады и разочарования. Об этом мне есть что сказать. Много лет я только и делал, что размышлял. У меня не было другого дела в жизни, как решать замысловатые задачи, или погружаться в чтение мудреного писателя, или глядеть в небо, или бродить по каменистому берегу морскому,

Смотреть, как дети бегают на берегу
И как волна вдогонку шлет волну.

Мне все было нипочем. Я ничего не хотел. Не спеша я обдумывал все, что мне приходило в голову, и не торопился на всякий вопрос дать изощренный ответ — меня ведь не ждал наборщик! Я тогда писал страницу или две за полгода и, помню, от души посмеялся над знаменитым экспериментатором Николсоном, который уверял меня, что из написанного им за двадцать лет получилось бы триста томов среднего размера. Я не был великим писателем, но зато с вечно новым наслаждением читал, «никогда не кончая и вечно начиная», и не считал своим долгом писать критическую статью о прочитанном. Пусть я и не умел рисовать, как Клод, однако мог во время прогулки восхищаться «волшебством нежно-голубого неба» и радоваться испьпъшаемому удовольствию. Если мне было скучно, я не очень этим тяготился; если становилось весело, веселился вовсю. Я желал всему миру только добра и старался дать ему самую благоприятную оценку.

Подобно иностранцу в чужой земле, я осматривался вокруг с изумлением, любопъггством и восторгом, не ожидая ответного внимания. Я не имел никакого отношения к государству, у меня не было никаких обязанностей и никаких связей с окружающими. Я тогда не завел ни друга, ни любовницы, ни жены, ни ребенка, я сохранял преданность не действию, а созерцанию. Что может быть лучше, чем подобная жизнь в мечтах? Тот, кто покидает ее в поисках реальности, меняет, как правило, отдохновение на множество разочарований и тщетных сожалений.

Он не распоряжается ни временем своим, ни мыслями, ни чувствами. Отныне природные явления не предстают перед ним в своем истинном свете — он прищурясь смотрит на них, прикидывая, как бы обратить их в орудия своего честолюбия, корысти или удовольствия; он утрачивает искренность, бесхитростность, простодушие и становится желчным, мрачным, двуличным; великие общественные потрясения занимают его лишь в той ничтожной мере, в какой он принимает в них участие; вместо того чтобы открыть свои чувства, разум, сердце навстречу великолепию вселенной, он ставит перед собой кривое зеркало, дабы восхищаться только собой и собственными притязаниями, и только поглядывает искоса, разделяют ли другие его восхищение.

Он живет не приглушенными и несколько подавленными привычным созерцанием впечатлениями от «прекрасного разнообразия вселенной», но характерным для выскочек лихорадочным ощущением собственной значимости. Стремясь к определенности, он превращается в раба господствующих мнений. Он инструмент, деталь никогда не останавливающейся машины и испытывает тошноту и головокружение от вечного ее движения. Ничто не удовлетворяет его, кроме отражения его облика в глазах или повторения звуков его имени в ушах общества.

При этом он во все вмешивается и все портит. Неужели Бонапарту не надоедала буква N, изображенная повсюду на стенах Лувра и по всей Франции? Известно, что Голдсмит, будучи в Голландии, вышел на балкон с красивыми англичанками и в ответ на раздавшиеся аплодисменты обернулся и брюзгливо заметил: «И мною коегде восхищаются». Жадное писательское тщеславие никогда, ни на день не покидало его. Я однажды видел, как один из самых блестящих ораторов нашего времени побледнел и вышел из комнаты, когда вошла эффектная девушка и на мгновение отвлекла внимание его слушателей. Бесконечны огорчения, вызванные попытками выйти из мрака неизвестности, бесчисленны неудачи — но еще сильнее и больнее злоключения и муки, сопровождающие успех.

Путь к славе — путь к паденью;
Так скользок он, что страх упасть страшней
Паденья самого!

Когда Оливеру Кромвелю досаждал парламент, он нередко восклицал: «Боже, да лучше б мне было остаться в краю лесов и пасти овец, чем править тут в такой обстановке!» А когда Бонапарт садился в карету, отправляясь в поход в Россию, он небрежно вертел перчатку и напевал: «Мальбрук в поход собрался», не думая о том, что ему предстоит пережить ошеломляющее падение, после которого, кроме него, никто бы не оправился. Чаще всего мы слышим рассказы о любимцах фортуны и муз: великих полководцах, первоклассных актерах, знаменитых поэтах.

Они всюду первые: мы поражены блеском и заметностью их положения и жаждем успеха им под стать. И не думаем при этом, сколько унылых, бедных лейтенантов всю жизнь тщетно ждут продвижения по службе и вынуждены терпеть «заносчивость властей и оскорбленья, чинимые безропотной заслуге»;20 сколько голодных странствующих актеров обречены в нищете, в лохмотьях прозябать в провинции, мечтая до последнего о приглашении в Лондон; сколько жалких пачкунов дрожат и трепещут в лихорадке надежд, сменяющихся страхами, тоскуют и изнывают от осознания того, что талант сходит на нет — или же превращаются в учителей рисования, в чистильщиков картин или газетных критиков; сколько несчастных стихотворцев вотще взывали к музе, не находя своим излияниям иного места, кроме «Уголка поэта» в сельской газете, и жадным, печальным взором все глядели и глядели на завистливый горизонт, зажимающий их славу пределами провинции!

Предположим, что, к примеру, актер, переживший «тоску и тысячу природных мук, наследье плоти», на самом деле достигнет вершин — он не может терпеть соперника у трона; быть вторым или даже равным кому бы то ни было — значит быть ничем; он вздрагивает при мысли о преемнике и судорожно хватается за бутафорский скипетр: быть может, в ту самую минуту, когда он приготовится захватить первое место, которого так долго домогался, откуда ни возьмись, его опередит неведомый соперник и утащит добычу, предоставляя бедняге начать свой нудный путь сначала.

Он впадает в тревогу при появлении или даже слухе о появлении нового актера: даже «мышка, что в кошачьем ухе поселится»", и та по сравнению с ним живет в мире и спокойствии; он страшится малейшего намека на возражение и менее всего склонен извинить похвалу, смешанную с крити кой: сомнение оскорбляет, выделение достоинств и недостатков унижает; он не решается заглянуть в рецензии, если только кто-нибудь не убедился заранее, что в них нет ничего обидного.

Если его спектакли не собирают каждый вечер полный зал, он теряет сон и аппетит; а если все эти бедствия преодолены и он «вкусить свой ужин мирно может», он быстро пресыщается аплодисментами и чувствует, как мало удовлетворен своей профессией: он стремится к чему-то другому, к известности писателя, коллекционера, ученого, человека осведомленного; он взвешивает каждое свое слово и готов отказаться от него, еще не произнеся ни звука, — из страха, как бы малейшая оговорка не дала повода для пересудов, что мистер-годится только в актеры. Если тщеславие доставляет человеку больше радости, чем страдания, говорит Руссо, этот человек всего-навсего дурак.

Некий джентльмен из Тонтона всю жизнь извел на изготовление сотен жалких копий второразрядных картин; после его смерти их приобрел один из соседей, баронет, которому «шепнул злой демон — ты купи их, Летбридж». Маленькая картина Уилсона в темном углу ускользнула от внимания этого ценителя искусства, и ее купил за три гинеи один бристольский делец, тогда как жалкие копии хозяина дома (вместе с рамами) принесли по тридцать, сорок, шестьдесят, сто монет за штуку. Один мой приятель нашел чудесную картину Каналетто в ужасном состоянии: верхний край неба был замазан и нелепо перекрыт чисто английскими облаками.

Когда он спросил владельца, не трогал ли кто эту картину, тот ответил, что один господин, великий художник, живший по соседству, частично переписал ее на свой лад. Вот уж поистине увлекся! Однако из этого кандидата в мастера кисти мог бы наверняка получиться веселый охотник или почтенный мировой судья, если бы он только шел по пути, предназначенному ему судьбой и природой. Никто не может убедить мисс-покинуть сцену театра в Солсбери, небольшого городка на западе Англии. Ее жалованье сократили, ее высмеивают, игру объявили негодной, но ей все нипочем: она твердо решила быть актрисой и презрела прежнее ремесло — модистки. Стоит ли продолжать?

У одного из актеров той же труппы случился сильный припадок, и когда пришедший к нему лекарь спросил его хозяйку, каков образ жизни больного, та ответила, что бедный джентльмен очень тихий, никогда никого не беспокоит, на обед, как правило, съедает тарелку картофельного пюре и почти всегда лежит в постели, разучивая роль. Молодые влюбленные, очень милые и порядочные, собирались вступить в брак, и офицеры расквартированного в городке полка заказали в местном театре спектакль, доходы от которого должны были возместить цену брачной лицензии и обручальных колец; однако расчеты не оправдались, денег оказалось слишком мало, и, я боюсь, влюбленные «сохранили девственность».

Ах, если бы Хогарт или Уилки взялись изобразить комический дар актеров в, как они стоят, выстроившись в ряд, в пьесе «Тайный брак»; при этом надо еще бросить coup d’ceil* на партер, ложи, галерку — и тем излечиться навек от пристрастия к идеалу, от желания сиять и блистать в глазах других и вместо этого уйти в себя и таить внутри свои желания и мысли! Даже в обычных бытовых делах, в любви, дружбе, браке, какой опасности мы подвергаемся, когда доверяем свое счастье другим! В большинстве случаев друзья, как я наблюдал, превращались в злейших врагов или холодных знакомых, испытывающих при встрече неловкость. Старые приятели подобны слишком часто подаваемым кушаньям, не доставляющим ни удовольствия, ни пользы.

Тот, кто взирает на красоту с восхищением и обожанием, кто читает о ее чудотворной силе в романах, поэмах, пьесах, тот не лишен мудрости; но мужчина ни в коем случае не должен влюбляться, ибо тогда он становится «игрушкою девчонки».

Я люблю повторять такие строки
из пьесы «Мирандола»:

С такой свободою она идет
По коридору. Как похожа на оленя!
Но величавей. Чу! Ни звука, даже тихого,
Ни эха отклика, когда она ступает,
Но каждое движение ее как будто
Молчанием освящено.

Однако, как ни прекрасно описание, сохрани меня Боже от встречи с оригиналом!

Мухи от патоки
Враз погибнут;
Познавшие женщин
Смерть повстречают.

Это песенка Гэя, а не моя, и она полна сладкой горечи. Как мало из бесчисленного множества тех, кто женится и выходит замуж, венчаются с теми,
кто им дороже всего на свете! Гораздо больше тех, кого соединяет расчет, случай, совет друзей и даже нередко — сам страх перед браком, отвращение
или какое-то роковое притяжение. И, однако, узы эти вечны, разорвать их
может лишь позор или смерть; человек живет уже не сам по себе, но превращается в тело (и сознание), прикованное к другому, вопреки себе самому —
Как жизнь и смерть, они несовместимы.

Так Милтон, быть может на основании собственного опыта, вкладывает следующее восклицание в уста обуреваемого отчаянием Адама:

Подругу подходящую вовек
Не обретет, довольствуясь женой,
Которую просчет и неуспех
Ему дадут; желанную добыть
Ему удастся редко, по вине
Ее непостоянства; узрит он,
Что легкомысленница предпочла
Не столь достойного; а если даже

Взаимностью ответит на любовь, — Ей воспрепятствуют отец и мать; Иль поздно он избранницу найдет, Цепями брака скованный с другой, Жестокой, ненавистной и позор Навлекшей на него. Отсюда жизнь Людская будет горестей полна Несметных и разбит семейный мир!

Если бы любовь с первого взгляда была взаимной или могла стать ответом на добрые деяния; если бы за самую нежную привязанность не платили и не обдавали так часто равнодушием и презрением; если бы столь многие воздыхатели до и после Дон-Кихота «не боготворили статую, не гонялись за ветром и не издавали вопли в пустьше»;39 если бы дружба не угасала; если бы заслуги даровали признание, а признание влекло за собой здоровье, богатство и долголетие; если бы свет уважал действительные ценности и истинное стремление к совершенству, а не его ярко намалеванные внешние приметы — тогда, быть может, я и поверил бы, что лучше жить для других, а не ради самого себя. Однако по тому, как обстоит дело сейчас, я склоняюсь к отрицательному мнению по этому вопросу*.

Как мир — со мной, так враждовал я с миром,
Вниманье черни светской не ловил,
Не возносил хвалы ее кумирам,
Не слушал светских бардов и сивилл,
В улыбке льстивой губы не кривил,
Не раз бывал в толпе, но не с толпою,
Всеобщих мнений эхом не служил,
И так бы жил — но, примирясь с судьбою,
Мой разум одержал победу над собою.
Я с миром враждовал, как мир — со мной.
Но, несмотря на опыт, верю снова,
Простясь, как добрый враг, с моей страной,
Что Правда есть, Надежда держит слово,
Что Добродетель не всегда сурова,
Не уловленьем слабых занята,
Что кто-то может пожалеть другого,

Что есть нелицемерные уста,
И Доброта — не миф, и Счастье — не мечта40.

Мелодичные стихи смягчают дух мрачной мизантропии, но горе низкому прозаику, который посмеет таким образом противопоставить себя миру или резко обличать его фальшь и лицемерие. Если бы у меня был серьезный повод для нападок на публику, подобных тем, что позволяет себе в прологах к своим пьесам Бен Джонсон, думаю, я нашел бы для этого четкие слова вроде следующих. Публика — вот самое подлое, глупое, трусливое, жалкое, эгоистическое, злобное, завистливое, неблагодарное животное на свете. Нет трусливей ее, потому что она боится самой себя. Несмотря на свои колоссальные размеры, она страшится любого сопрагивления и дрожит, как желатин, при малейшем прикосновении.

Она пугается собственной тени, как человек в горах Гарца, и вскидывается при одном упоминании собственного имени. У нее львиная пасть, заячье сердце, настороженные уши и бессонные глаза. Она «прислушивается к собственным страхам». Она до того трепещет перед собственным мнением, что вообще ни к какому не приходит и хватается за первые попавшиеся праздные слухи из опасения запоздать со своей оценкой — и повторяет эти слухи на все лады, пока не глохнет от звуков собственного голоса. Мысль о том, что подумает публика, начисто лишает публику умения думать и парализует частное суждение. В результате уши публики оказываются во власти первого попавшегося наглого претендента, которому заблагорассудится набить их громогласными утверждениями, лживыми домыслами или тайным нашептыванием. Что сказано одним, слышат все; одно предположение, будто весь мир знает это, заставляет весь мир в это верить, и гулкое повторение смутных слухов заглушает «тихий, спокойный голос» разума.

Мы можем считать или даже знать, как далеко от истины то, что все твердят, но мы знаем (или воображаем), что другие верят в это, и не смеем противоречить им или же ленимся спорить, а потому отказываемся от своего внутреннего и, как кажется, нам одним свойственного убеждения ради пустых звуков, ничем не доказанных и часто бессмысленных.

Более того, мы можем полагать и знать не только, что то или иное утверждение ложно, но что и другие знают об этом, что они, так же как и мы, посвящены в тайну подлога и видят пляску марионеток, понимают природу действующего механизма, но тем не менее если кто-то окажется настолько ловок или силен, чтобы добраться до управления этим механизмом, он завладеет ухом публики, придумав какое-нибудь ходячее словцо или прозвище, и, действуя с упорной наглостью, заставит весь мир поверить в то, что все почитают за ложь, и повторять ее. Слух проворнее способности рассуждать.

Мы знаем о том, что говорят, знаем, что это само по себе воздействует на воображение других; и мы, просто сочувствуя им и ничего больше, из-за отсутствия смелости, необходимой для того, чтобы пойти наперекор мнению большинства, угождаем предрассудкам публики. Общественное мнение отнюдь не покоится на широкой и прочной основе, которую составляла бы совокупность бытующих в обществе чувств и мыслей, а потому отличается ничтожностью, мелочностью, чрезвычайной изменчивостью и напоминает мыльный пузырь; поэтому мы с уверенностью можем сказать, что публика не рождает общественное мнение, а становится его жертвой. Публика труслива и малодушна, ибо слаба.

Она отлично сознает собственную глупость и собственную податливость чужим мнениям. Однако она не хочет предстать идущей на поводу, а, напротив, желает, чтобы ее решения считались мудрыми и вескими. Она спешит избрать себе любимцев и еще более спешит отвергнуть их, чтобы ее не заподозрили в недальновидности. Она обычно делится на две могущественные партии, каждая из которых отказывает другой в здравом смысле и порядочности. Она читает как «Эдинбургское», так и «Ежеквартальное обозрение», и верит обоим, а в случае сомнения склоняется к тому, какое сильнее злобствует. Тейлор и Хесси говорили мне, что за три месяца распродали почти два издания «Героев шекспировского театра», но после рецензии на книгу в «Ежеквартальном обозрении» не продали ни одного экземпляра.

Просвещенная публика, вероятно, понимала смысл нападок на книгу не хуже тех, от кого они исходили. Стало быть, не невежество толкнуло публику отказаться от собственного мнения, а трусость. Команда злобных критиков из Эдинбурга закрепила эпитет «кокни» за одним-двумя писателями, родившимися в столице44, и все жители Лондона перестали даже заглядывать в их произведения из страха, как бы и их не обвинили в принадлежности к кокни. О, доблестная публика! Этот эпитет буквально погубил одного из заклейменных писателей и пронзил его сердце, как острая стрела. Бедный Ките! Город веселился, а он умирал. Молодой, чувствительный, тонкий, он был

Как червяком прокушенная почка,
Которая не выгонит листа
И солнцу не откроет сердцевины.

Не в силах вынести гнусных воплей и дурацкого смеха, он испустил последний вздох в чужих краях4*’. Публика столь же завистлива и неблагодарна, сколь невежественна, глупа и малодушна —
Неблагодарности чудовище огромное.

Она читает, восхищается, хвалит вовсе не из интереса к теме и не из любви к автору, а следуя моде. Она возвеличивает или уничтожает вас исключительно по прихоти или легкомыслию. Если вы угодили ей, то даже ее собственное
невольное признание ваших достоинств вызывает у нее ревность, и она хватается за первый попавшийся ничтожный предлог, лишь бы поссориться и разделаться с вами. Каждого жалкого буквоеда она возводит в судьи, каждому сплетнику верит без доказательств. Каждое ничтожество, которое вслед за окружающими с изумлением пялило на вас глаза, радуется, когда вы, как ему представляется, оказываетесь с ним на одном уровне. Ведь это значит, что в конечном счете писатель — отнюдь не существо высшего порядка. Восхищение публика выражает через силу — оно противно ее натуре; а поношение с ее стороны искренне и неподдельно: всякий ощущает свою причастность к нему.

Связанным по рукам и ногам вас отдают во власть ваших обвинителей. Попытка самозащиты рассматривается как нарушение закона, проступок, неуважение к суду, высшая наглость. Даже если вы докажете безосновательность всех обвинений, публика никогда не подумает исправить свои ошибки и не попытается загладить несправедливость. Она считает, что это унизит ее достоинство; она себя самое считает оскорбленной и в вашей невинности видит пятно на своей репутации непофешимого судьи. Когда знаменитый Бебб Доддингтон утратил расположение суда, он сказал, что не будет оправдываться перед своим государем: недовольство — дело Его Величества, а его — признать себя неправым.

Публика теперь такой скромностью не отличается. Уже начинают поговаривать, что шотландские романы перехвалили. Разве обыкновенные писатели могут в таком случае долго оставаться на плаву? Как правило, все те, кто живет за счет публики, голодают и к тому же превращаются в притчу во языцех, в предмет ходячих шуток. Потомки нисколько не лучше (ничуть не более образованны и свободны от предрассудков); разница только в том, что вы уже не в их власти, а сложившееся общественное мнение спасает их от необходимости определить справедливость ваших претензий.

Ньшешняя публика состоит из потомков Шекспира и Милтона. Наши потомки станут публикой для будущих поколений. Когда писатель умирает, в фоб ему кладут деньги, в честь него возводят памятники и отмечают годовщину его рождения положенными речами. А обратили бы они на него внимание, ежели бы он был жив? Нет! Я пожаловался на такой порядок вещей шотландцу, участвовавшему в торжественном обеде, где вспоминали Бёрнса, и в

подписке на памятник поэту. Он ответил, что охотнее пожертвовал бы двадцать фунтов на памятник, чем дал бы Бёрнсу эти деньги при жизни, так что, если бы поэт вдруг воскрес, он обращался бы с ним точно так же, как с ним обращались в его время. Это был честный шотландец. Как он сказал, так бы поступили и все его друзья. Однако довольно: душа моя, отвратись от них. Позволь мне вновь обрести милую моему сердцу безвестность и покой «вдали от шумных и позорных сцен» в каком-нибудь потаенном уголке или в далекой стране.

В последнем случае я бы взял с собой в утешение то место из Болингброковых «Размышлений об изгнании», где автор в ярких красках изображает свойственные каждому и от него неотъемлемые внутренние возможности: Поверьте мне, Провидение установило такой порядок вещей, при котором только наименее ценное в нашей душе может пасть жертвой чужой воли.

Все лучшее в нас — в полнейшей безопасности, лежит за пределами власти человеческой и не может быть ни подарено, ни отобрано. Таков наш мир, великое и прекрасное творение природы. Таково наше сознание, созерцающее мир, восторгающееся миром, благороднейшей частью которого оно является. Мир вокруг нас и осознание его неразлучны, и, пока мы пребываем в одном, будем наслаждаться и другим.

Так пойдемте же отважно, куда поведет нас случай. Куда бы ни увлек он нас, в какие бы края ни привел, мы не окажемся там совершенными чужестранцами. Мы будем ощущать ту же смену времен года, и те же солнце и луна будут вести нас круглый год. Тот же лазурный свод, усеянный звездами, будет расстилаться над нашей головой.

Нет такого уголка света, откуда мы не могли бы наблюдать планеты, подобно нашей, движущиеся по разным орбитам вокруг единого солнца; откуда не могли бы поглядеть на еще более ошеломляющее зрелище — легион неподвижных звезд, повисших в необозримых пространствах вселенной, бесчисленные солнца, чьи лучи освещают и лелеют непознанные миры, вращающиеся вокруг них. И покуда я восторгаюсь созерцанием их, покуда душа моя тем самым возвышается до небес, что за дело мне до того, по какой земле я ступаю.

У. Хэзлитт

Мишель Монтень (Michel de Montaigne)

Если я предложу Вам к прочтению очень искреннюю книгу, будете вы ее читать? И существуют ли таковые сейчас? Мортимер Адлер советует читать и изучать великие книги. Одной из такой книг можно смело представить философские очерки талантливого мыслителя XVI в. Мишеля Монтеня (Michel de Montaigne), которым он дал название "Опыты". Бесспорная ценность этого труда в том, что автор побуждает читателя к самостоятельному осмыслению событий и явлений. Это пленяло многие выдающиеся умы. Пленяло забавным и любопытным чтением. 

Труд изобилует блестящими нравоучительными примерами с интересными авторскими комментариями и этот уникальный писательский симбиоз преподносится читателю как "учебник жизни". Автор работал над текстом в течение 20 лет. Хотите заинтересую еще больше? "Опыты" Монтеня были настольной книгой для чтения великого русского писателя Льва Николаевича Толстого. В свое время, оставляя навсегда Ясную Поляну Л.Н. Толстой взял с собой книгу Монтеня.

Часто мы ищем ответа на обычный бытовой вопрос, но современный суетной мир с его спресованной и интернетной псевдореальностью не может дать нам даже намека на какие-либо ответы. И в этом случае кому-то сможет помочь опыт великого мыслителя прошлого, которому было неведомо телевидение и реклама, но который очень тщательно следил за Человеком. 

И вот на какие мысли я бы хотел обратить ваше внимание.

Чтобы делать успешно свое дело нужно изучить свой характер, свои наклонности, размеры своих сил и способностей. При этом следует помнить что жизнь не возможно втискивать в какие бы то ни было рамки. Радостное ощущение бытия можно получить только в условиях безграничной толерантности и этот же путь позволит избежать повседневных всяческих конфликтов. Дома и на работе, за рулем и в отношениях с близкими. Это поможет нам стать лучше.

Общеизвестно, что достижения цивилизации дарует нам облегченные, проторенные пути. Монтень еще в XVI веке решил предупредить нас, как усыпляется и обессиливается человеческий ум, проницательность на предначертанном и проторенном пути. Многие люди не упражняют и не совершенствуют свои собственные силы и в результате имеют перед собой навязанные чужие мнения, мифы и вымыслы. Они становятся жертвой лжецов. А человек внимательный не может не заметить, что лжецы в конечном итоге забывают об осторожности и открывают себя во лжи. Ведь человеческая память трудно вмещает большое количество вымышленных и несхожих друг с другом образов одного и того же предмета или явления.

Великий мыслитель Монтень говорил, что человек изумительно суетное, поистине не постоянное и вечно колеблющееся существо. В душе, которой теснятся страсти отдается предпочтение обольщения самой себя вымыслами, при этом создаются ложные и нелепые представления. Порой она сама в них не верит, но лучше так, чем оставаться в бездействии.

Любой автор — человек уникальный имеющий собственный стиль изложения текстов. Монтень обращал внимание на то, что он выражает на бумаге мысли по мере их появления, временами они появляются гурьбой и создают тесноту, иногда возникают соблюдая очередность и являются одна за другой. Как автор он стремился показать их естественное движение во многообразии всех зигзагов.

Обратите внимание, как красиво он говорит, что  "местности, где я уже побывал прежде, или прочитанные ранее книги всегда радуют  меня свежестью новизны". Используя изящество слов он сообщает нам как важно путешествовать, возвращаться и посещать известные места, прославленные историей, как важно перечитывать книги (мы договорились с вами делать это не менее трех раз). 

Изучая труд Монтеня, мы продолжаем постигать искусство чтения, мы верим в себя выделяем главное, обсуждаем и комментируем, ведь читать — это значит писать и соблюдать важные правила чтения. Тысячи путей уводят от требуемой цели, и лишь один единственный ведет к ней. Мы будем его искать и идти по нему.

Как определить целостную структуру книги?

Для постижения  искусства чтения мы ищем свой путь. Продолжаем изучать труд Мортимера Адлера под названием «Как читать книги: руководство по чтению великих произведений». Автор обращает внимание как важно для читателя определить целостную структуру книги и приводит для ясности этого вопроса, несколько ярких иллюстраций.

Целостность книги можно почувствовать только тогда, когда читатель проник в текст всей душой, имея особую установку ума, своими переживаниями и размышлениями проторил себе путь к качественной оценке прочитанного, к воображаемому продолжению произведения.

Это один из важнейших элементов искусства чтения. При каждом перечитывании книги (а это важный элемент в формуле самосовершенствования читательского навыка) в нашем сознании все четче будет просматриваться подробное резюме книги, на основе которого можно ясно будет представить ее структуру.

Мы договорились соблюдать правила чтения, которые помогут выработать  дисциплину мыслительного процесса и культуру ума. Это не так просто, ведет к усталости, но в конечном итоге ведет к успеху, даже счастью от полученных знаний и навыков. Но при этом всегда надо помнить, что дисциплина — основа образования, и только с ней имеет место путь к успеху.

В «Одиссее» Гомера главный герой возвращался на Родину после окончания Троянской войны в течении десяти лет. Его верная жена Пенелопа ждала его дома, «отбиваясь» от поклонников. Гомер подарил миру тщательно выписанную историю, в которой читатели всех поколений узнавали много интереснейших приключений на море и на суше, они насыщены захватывающими нюансами и эпизодами. Это великая качественная история, обладающая единством действия и единой, непрерывной сюжетной нитью, которая логично связывает все составные части произведения.

В «Поэтике» Аристотель говорил, что это верный признак отличного рассказа, романа или пьесы. Воспитатель Александра Македонского и ученик Платона показывает, что «Одиссею» можно пересказать несколькими предложениями.

Царь Итаки, сын Лаэрта и Антиклеи, супруг Пенелопы и отец Телемаха в течение многих лет не имеет возможности вернуться домой, под пристальным надзором Нептуна он находится в изгнании. Дом Одиссея пребывает в упадническом состоянии, враги используют его имущество и против его сына строят козни.

В конце концов сквозь штормы и бури он возвращается домой, побеждает врагов и добивается избавления от угроз, одерживает полную победу.

Аристотель выделил это как суть сюжета, все остальное назвав эпизодами. Весьма полезно тренировать себя составлением подобных описаний сюжетов прочитанных книг. Это еще одна необходимая компетенция искусного читателя.

Мортимер Адлер, в свою очередь, предложил описание изучаемого нами его труда. Итак,  «Как читать книги: руководство по чтению великих произведений» — это книга о природе чтения в общем, о разных видах чтения, и о том, как искусство чтения связано с искусством обучения в учебном заведении и вне его стен.  Автор книги говорит о серьезных последствиях отношения к чтению с пренебрежением для системы образования и предлагает такое решение: книги заменить на одушевленных учителей, если ученики смогут научиться читать самостоятельно.

Конечно, структуру книги, замысел автор может предложить читателю в предисловии. Но не стоит полностью полагаться на него. Помните, что тщательный поиск смысла книги — это обязанность читателя! Чтобы честно исполнить ее необходимо прочесть книгу до конца!

Умеем ли мы анализировать художественный текст и понимать его автора?

История

Первые века нового времени (XVI —XVIII) отмечены значительным прогрессом производительных сил и большими успехами человеческого разума. Именно в эти столетия возникли предпосылки для превращения истории в науку. Важнейшей для этих предпосылок было раскрепощение мысли. Научное знание несовместимо с религиозными догматами, оно не может мириться с готовыми ответами и ссылками на авторитет Библии и Евангелия.

Наука начала наступление на предрассудки и суеверия. Френсис Бэкон (1561-—1626) высмеивал попытки построить научное познание мира на первой Книге бытия и на откровении пророка Иова. Заявив, что наука развращена смешением ее с суевериями и теологией, он выдвинул лозунг тщательной проверки догматов путем эксперимента. Итальянский ученый Марчелло Мальпиги (1628—1694), много сделавший для изучения анатомии человеческого тела, отмечал, что все войны нанесли меньше вреда науке и искусствам, чем такой метод изучения, который опирался не на непосредственное наблюдение, а на авторитет церкви и религиозных догм.

Всесилие церкви было самым серьезным препятствием для развития науки, и наука вступила с пею в борьбу. Эта борьба была трудной и долгой, и история приняла в ней активное участие. Большую роль в этой борьбе сыграли итальянские историки-гуманисты. Ратуя за возвращение к идеалам античной культуры, они мечтали о превращении истории из служанки богословия в чисто светское знание, отвергали веру в чудеса, в «потусторонние силы», которые якобы вмешивались в деятельность человека и в ход истории. С особым рвением гуманисты занялись поиском и изучением сочинений древних авторов. Лоренцо Валла (1407—1457) подверг сравнительному анализу 20 различных списков сочинений Тита Ливия, чтобы определить подлинный текст, наименее испорченный переписчиками.

Гуманисты разработали технику восстановления первоначального текста документов, выявления искажений, вставок и ошибок. Они первыми стали строго отделять собственный текст автора сочинения от заимствований и цитат, введя систему отсылок. Гуманисты сделали значительный вклад в разработку методов исторической критики документов, хотя в своих собственных работах были не всегда достаточно последовательны: увлечение античностью побуждало их порою слепо верить любым свидетельствам, если они исходили от античных авторов. Гуманисты, изучая рукописи, в частности церковные, обнаружили в них много подделок и фальсификаций. Особенный шум вызвало разоблачение Лоренцем Валлой подделки, получившей наименование «Константинова дара», поскольку на ней покоились притязания папы на светскую власть.

Этот документ повествовал о том, что якобы один из последних римских императоров Константин, крестившийся в 313 г., отказался в пользу папы от своей власти в Риме и перенес резиденцию в Константинополь: это делало папу как будто бы «законным» наследником власти римских императоров. На основании подробного и убедительного анализа документа, его языка и структуры, Валла показал, что документ составлен в канцелярии папы не ранее VIII в., и назвал его «грубым и глупым подлогом». Разоблачение вызвало, разумеется, гнев Рима. Инквизиция заочно приговорила Баллу к смертной казни на костре. Впрочем, король Неаполя, который покровительствовал ученому, отказался его выдать, и дело было прекращено.

Историки приняли активное участие и в известпом социально-политическом движении той эпохи, которое получило название Реформации. Лютер и его сторонники поставили под сомнение многие документы, на которых покоились права и догматы католической церкви. Английский историк Роберт Варне (1495—1540) под руководством Лютера начал издание серии «Биографии римских епископов», где приводились факты, рисующие в неприглядном свете политику Рима, произвол пап, их многочисленные преступления. Крупнейшим трудом реформатской историографии явилась вышедшая в 1559—1574 гг. в 13 томах «Церковная история, изложенная по столетиям» (в литературе она известна под названием «Магдебургские столетия» по месту ее издания). Инициатором издания и автором его плана был историк Матиас Флациус (1520—1575); подлинное имя этого славянина из Иллирии — Матвей Власич. В книгах изобличались преступления римской церкви, раскрывались ее многочисленные подделки и фальсификации.

В таком же духе была составлена французским протестантом Жаном Крепеном и «Книга мучеников» (1554), в которой он рассказал о преследовании католическими властями людей, критиковавших догматы церкви. Для защиты авторитета церкви за перо взялись историки противоположного лагеря. Под руководством кардинала Цезаря Барония (1538—1607), директора Ватиканской библиотеки, в 1588—1593 гг. было издано 12 томов «Церковных анналов», в которых отстаивались права Рима и в свою очередь разоблачались пороки и преступления сторонников Реформации. Идейная борьба эпохи Реформации имела два результата — прямой и косвенный.

Прямой заключался в ослаблении влияния католической церкви, ликвидации ее безусловного господства над умами. Косвенный результат состоял в публикации многочисленных исторических документов и материалов, которыми обе стороны — католическая церковь и сторонники Реформации — старались подкрепить свои утверждения. Эта полемика получила наименование «войны документов». Освобождение мысли от безраздельной власти церкви, развитие критического отношения к освященным религией догматам позволили внимательнее всмотреться в окружающий человека мир и его развитие.

Мы уже видели, что в умах людей очень долго господствовало представление о неизмепности мира: им казалось, будто мир и общество не развиваются, а как бы движутся по замкнутому кругу, а поэтому все на свете постоянно повторяется — ив жизни отдельного человека, и в жизни общества. Это представление было широко распространено еще в начале нового времени. Крупный мыслитель и политический деятель Возрождения Николо Макиавелли (1469—1527) утверждал, что будущее поддается предвидению, поскольку народы всегда вдохновлялись одними и теми же желаниями и страстями. В своем сочинении «Рассуждения по поводу первых десяти декад Тита Ливия» он высказывал мнение, что все народы проходят последовательно одни и те же этапы: за монархией следует тирания, она сменяется олигархией, затем наступает демократия, которая влечет за собой анархию, а последняя заставляет вернуться к монархии и цикл возобновляется. Аналогичным образом рассуждал и младший современник Макиавелли, флорентийский историк Гвиччардини (1483—1540), который в своих «Заметках о делах политических и гражданских» писал: «Дела прошлого освещают будущее, ибо мир был всегда один и тот же; все, что есть и будет, уже было в другое время, а бывшее возвращается, только иод другими названиями и в другой окраске; но узнает его не всякий, а лишь мудрый, который тщательно его наблюдает и обдумывает».

Не менее антиисторична, чем мысль о циклическом движении мира, мысль о всеобщем регрессе; люди были долго убеждены в том, что «золотой век» в жизни человечества остался позади, что в отдаленном прошлом люди не знали болезней, жили по сто лет и более и что вся история человечества есть ухудшение и деградация. Вероятно, эти представления и породили легенду о жизни Адама и Евы в раю и о их изгнании. Наука давно уже показала неосновательность подобной наивной идеализации прошлого, однако отголоски ее порой и теперь еще проскальзывают в мышлении людей, не освободившихся от влияния религии.

На смену этим антиисторическим представлениям постепенно приходила идея развития во времени, идея изменчивости мира как закона существования всего окружающего, как одного из условий этого существования. Для того чтобы такая идея укрепилась, необходимо было прежде всего ощутимое ускорение темпов развития общества и его производительных сил, наглядное ускорение темпов жизни. Ее распространение совпало по времени с успехами материального производства, техники и науки, с развитием новых, буржуазных отношений. Свой наиболее полный и законченный вид она получила в идее прогресса, выдвинутой поздними гуманистами и затем буржуазными просветителями XVIII в.

Н.А. Ерофеев