Чем исторически значимее философ, тем заметнее его вклад в осмысление того прошлого по отношению к нему всей философии, которое подготовило условия становления его самого как философа.

Дело в том, что, во-первых, он сам осознает эту роль предшествовавшего его появлению этапа развития философии как актуализировавшего ту проблематику, вкладу в разработку которой посвятил себя и он сам. А, во-вторых, он способен оценить значимость каждого этапа предшествующей его творчеству истории философии в процессе актуализации этой проблематики. Масштаб исторической значимости Аристотеля как философа таков, что мировое философское сообщество и к 2400-летнему его юбилею не только не ослабило внимания к его творческому наследию, но специально сосредоточивается на его исторической оценке.

И это – существенная компонента весьма широкого набора мероприятий, которыми отмечается эта дата. Если обратиться к непосредственно историко-философской составляющей творческого наследия Аристотеля, то, прежде всего, обращает на себя внимание счастливое, можно сказать, обстоятельство, что значительная часть написанного им самим сохранилась. Мы имеем его собственные произведения, а не всего лишь обрывки сведений о них или выдержки из них, сохранившиеся в дошедших до нас произведениях более поздних античных авторов. И благодаря этому мы можем по достоинству оценить масштаб вклада Аристотеля не только в приумножение, но и в историко-философское осмысление достижений его философских предшественников. Если попытаться оценить составляющую дошедших до нас свидетельств античных авторов о так называемом досократическом этапе древнегреческой философии, принадлежащую конкретно Аристотелю, то картина оказывается впечатляющей. Ведь подавляющее большинство этих свидетельств принадлежит авторам, жившим уже в более позднюю эпоху эллинистических государств и затем господства Рима.

А из свидетельств, дошедших до нас от авторов, которые принадлежали предшествующей, так называемой классической, эпохе, принадлежащие Аристотелю и лишь изредка Платону едва ли не единственные. Причем в содержательном плане свидетельства Аристотеля, как правило, весьма информативны. Но еще более важно следующее отличие этих свидетельств Аристотеля от таковых, например, жившего гораздо позже Диогена Лаэртия – весьма обильного источника наших сведений об учениях философов, творивших в, так сказать, доаристотелевские времена. Ведь в отличие от этого последнего Аристотель, как правило, не только всего лишь излагает содержание позиции того или иного предшествующего ему философа, но и дает ей свою историко-философскую оценку.

А именно, он оценивает степень значимости его вклада в решение той или иной философской проблемы и, главное, делает это в контексте изложения подходов к ней как его предшественников, так и тех последующих мыслителей, которые внесли и свой вклад в дальнейшее продвижение данного направления философской мысли. И все это имеет место у Аристотеля несмотря на то, что собственно историко- философские экскурсы представлены у него разрозненными фрагментами, включенными в контекст обсуждения отнюдь не специфически историко-философских проблем. Один из показательных во всех отмеченных здесь мной отношениях примеров такой направленности усилий Аристотеля как историка философии – оценка им исторической значимости того, что сделали в философии Парменид и Мелисс. Приведу соответствующий текст самого Аристотеля. «Те, кто философствовал в поисках истины до нас, расходились в своих воззрениях [относительно возникновения] и с теми взглядами, которые теперь высказываем мы, и между собой.

Одни из них полностью отрицали возникновение и уничтожение… Таковы Мелисс и Парменид с их сторонниками. Теории их, пусть во многом правильные, нельзя все же считать естественнонаучными, так как вопрос о существовании лишенных возникновения и совершенно неподвижных вещей должен рассматриваться не физикой, а другой, первенствующей перед ней дисциплиной. А они полагали, что, кроме бытия чувственно воспринимаемых вещей, никакой другой реальности нет, но в то же время поняли, что без такого рода [= неизменных] вещей никакое познание или мышление невозможны, и потому перенесли на первые [= умопостигаемые] те воззрения, которые были справедливы для вторых [= чувственных]» (Аристотель. О небе, Г 1, 298 b 11 // Фрагменты ранних греческих философов. Ч. I. М.: Наука, 1989. С. 279-280 (фр. 28 А 25)). Как видим, здесь Аристотель выделяет то действительно новое, что привнесли в философию Парменид и Мелисс. Вместе с тем, в своей историко-философской оценке этого их вклада он вскрывает причины, причем опять-таки именно исторические причины, того, что это новое имело конкретно такой, еще незрелый, разумеется, с позиции учения самого Аристотеля, способ решения столь своеобразно актуализированной ими философской проблематики. Но и это еще не все. Осуществляя историко-философское осмысление вклада этих же Парменида и Мелисса в развитие философии, Аристотель отчетливо выделяет то, что принадлежало в этом вкладе каждому из них. При этом он не забывает дать и свою конкретную историко-философскую оценку того, что привнес в философию каждый из них в отдельности.

Действительно, в «Метафизике» Аристотель пишет: «Парменид, судя по всему, исследовал формальное [соответствующее логосу-понятию] Одно, а Мелисс – материальное, поэтому первый полагал его конечным, второй – бесконечным» (Аристотель. Метафизика, А 5, 986 b 18 // Фрагменты… С. 279 (фр. 28 А 24)). И здесь, как видим, не только осуществлена констатация того, причем существенного, в чем состояло содержательное отличие учений Парменида и Мелисса, но и дано объяснение, разумеется, с позиции философского учения самого Аристотеля, оснований этого отличия. Правда, целый ряд сравнительных оценок Аристотеля относительно как раз Парменида и Мелисса могут восприниматься как прямое опровержение моего утверждения, что Аристотель по достоинству оценивает добавляемое в сокровищницу философской мысли каждым последующим мыслителем. Действительно, Аристотель иногда оценивает Мелисса как мыслившего более грубо, чем его предшественник Парменид (см. напр.: Фрагменты… 28 А 24, 28 А 27, 30 А 7). Но при внимательном прочтении соответствующих текстов Аристотеля выясняется, что боvльшая проницательность Парменида по сравнению с Мелисом состояла, согласно Аристотелю, конкретно в том, Парменид был вынужден «согласовывать [теорию] с опытом [собств. «феноменами»]…» (Метафизика, А 5, 986 b 27 // Фрагменты… С.279 (фр. 28 А 24)). А вот когда речь у Аристотеля идет о «теории» самой по себе, он недвусмысленно признает истинность позиции именно Мелисса, утверждая: «Даже если согласно истине дело обстоит так, как утверждают некоторые, а именно, что сущее бесконечно и неподвижно…» (Аристотель. Физика, Q 3, 254 a 24 // Фрагменты… С. 326 (30 А 14)).

Ведь признание бесконечности сущего наряду с его неподвижностью – позиция именно Мелисса. И относительно как раз этой его позиции Аристотель здесь допускает, что дело обстоит так «согласно истине». И эта же оценка позиции Мелисса как теоретически верной высказывается Аристотелем также и в его работе «О возникновении и уничтожении» (A 8, 325 a 13): «…универсум один, а согласно некоторым неподвижен и безграничен, поскольку, мол, граница граничила бы с пустотой… Далее, в теории эти утверждения представляются верными…» (Фрагменты… С. 280 (28 A 25)). Так что следует признать, что Аристотель оценивает Мелисса как «в теории» продвинувшегося вперед по сравнению с Парменидом. Но только «в теории», ибо непосредственно после процитированных только что слов Аристотель замечает: «но полагать так о реальных вещах похоже на сумасшествие» (Там же). А Парменида Аристотель оценивает более высоко конкретно за следующую особенность его позиции. Парменид пытался согласовать с опытом то, что относится к той составляющей его позиции, которую Аристотель квалифицировал как «теорию». Мелисс же таких попыток не делал. И поскольку то, что Аристотель именовал «теорией», принадлежало к области не «физики», а особой, собственно философской дисциплины, которую он оценивал как превосходящую «физику» и которая позже, уже, так сказать, без ведома Аристотеля, получила название «метафизика», то приведенная им сравнительная оценка Мелисса и Парменида демонстрирует следующее. Учения Парменида и Мелисса он признает значимыми и весьма самостоятельными этапами такого продвижения мысли в области именно «теории», которое имело направленность, ведущую к результату, каковым была «метафизика» самого Аристотеля.

Таким образом, и свою собственную философию Аристотель оценивает как итог предшествующих этапов историко-философского процесса, т. е. подходит и к осмыслению того, что сделал в философии он сам, с позиции понимания того, что и его достижения в философии есть результат ее именно исторического развития. В этом проявляется также и телеологический характер осмысления Аристотелем его же исторического подхода к историко- философскому процессу: этот процесс имеет направленность, которая определяется тем, что он есть процесс движения философской мысли именно к тому результату, каковым была его «метафизика». Причем сам этот результат оказывается конечной целью такого движения. А эта цель и определяла именно такую, а не иную направленность данной составляющей историко-философского процесса, хотя до ее достижения, разумеется, Аристотелем, все предшествующие участники процесса движения к ней этого не сознавали. Я привел эти примеры того, как Аристотель проявил себя в качестве историка философии, поскольку счел их весьма показательными, и не имею возможности из-за ограниченности объема моего текста такие примеры множить. Но и этого, полагаю, достаточно, чтобы убедиться в основательности Аристотеля как именно историка философии.

В.П. Горан