В 1988 г. инициативной группой Московского историко-архивного института во главе с известным историков Борисом Семеновичем Илизаровым была образована независимая общественная организация «Народный архив». Целью своей он имел принятие на хранение документов о жизни обычных гражданах СССР. Народный архив уникален.

Подобных ему организаций еще не существовало ни в СССР, ни в Российской империи, ни за рубежом. «Народный архив» представляет собой альтернативу системе государственных архивов, хотя основатель Б. С. Илизаров указывал, что Народный архив не противопоставляет себя государственным архивам. В основе всей работы сотрудников архива лежит принцип о тотальном приеме источников, которые отражают индивидуальную жизнь каждого человека.

В основе идеи создания этого уникального проекта лежит мысль о том, что каждый человек имеет право на воскрешение. Каждый из ранее живущих имеет право на память о себе, на то, чтобы о нем осталось что-то после его смерти. Народный архив, как проект, очень отличается от государственных архивов с одной стороны, а с другой – от направления в науке – повседневной истории. В основе своих идей Б. С. Илизаров ссылается на труды известного советского ученого, историка, философа и архивиста XIX века Николая Федорова. Последний видел основное зло для человека в смерти, поэтому высшая цель регуляции для него – воскрешение предков. Воскрешение мыслится Федоровым как «общее дело» человечества, ведущее к всеобщему братству и родству, к преодолению всякой «вражды». Философские идеи Федорова вызывали большой интерес у Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, В. С. Соловьева; с ними связаны научно-философские идеи К. Э. Циолковского. Федоров оказал влияние на литературное творчество А. П. Платонова и Н. А. Заболоцкого. Народный архив был создан независимым от партии и государства. Изначально располагался в комплексе зданий Российского го-

сударственного гуманитарного университета, но был независим и от него. Финансировался Народный архив на средства фонда «Культурная инициатива» (фонд Дж. Сороса). В течении года сложилась гибкая система внутри самого архива и направления работы. Фонд поддержал эту идею, и проект получил на первых порах материальную поддержку. Работа началась сразу же по нескольким направлениям. Это сбор, обработка и хранение личных фондов граждан СССР, сбор документов многочисленных политических и религиозных, экологических, культурных и других общественных организаций, которые возникали и распадались в огромном количестве во всех республиках СССР. Помимо этого, на хранения принимались письма простых граждан в редакции газет и журналов. Речь идет о письмах людей, которые рассматривали эти издания как единственную возможность откликнуться на злобу дня. Сотрудники архива вели свою деятельность также в направлении устной истории – брали интервью и делали видеозаписи. Интересной особенностью народного архива является то, что сотрудники отказались от отбора документов на хранение, руководствуясь критериями экспертизы ценностей. На хранение принималось все то, что считалось важным, по мнению самого фондообразователя.

Другая особенность в том, что документы попадали в архив не в виде дел, а в виде россыпи документов, зачастую фрагментарной. По видовому составу документы очень разнятся, встречаются практически все виды документов государственного делопроизводства и все виды документов личного происхождения: письма, фотографии, фото, видео и кинопленка, звукозаписи, дневники, записки, художественные и научные произведения, рисунки, графика, чертежи, фотоальбомы. Документы охватывают период с конца XIX по 90-е гг. XX в. (при этом встречаются документы, относящиеся к XVIII и первой половине XIX в.). Так же очень разнообразен и социальный состав фондообразователей архива. На хранении находятся документы интеллигенции, чиновничества, сельских жителей.

Через десять лет после своего создания Народный архив стал переживать очень тяжелые времена. В начале создания в архиве работало около 60 человек, как профессиональные историки, архивисты, так еще и студенты, затем штат резко сократился, осталось всего сегодня пять-шесть человек пенсионного возраста. Сотрудники архива получали средства на оборудование и отдельные публикации от благотворительных отечественных и европейских фондов. Однако средств на аренду помещения, техническое оснащение и содержание квалифицированных специалистов требовалось гораздо больше. Затем поддержку оказало Правительство Москвы, мэр столицы Ю. М. Лужков и Ю. М. Батурин, они несколько раз предоставляли на льготных условиях помещения, часть из которых сдавали в субаренду. А в 2006 г. было принято решение передать документы на хранение в Российский государственный архив новейшей истории, где он находится и поныне и проходит процедуру описания.

Пока оценить состав архива по количеству очень сложно, потому что на момент передачи документов в РГАНИ из всего объема документов была описана лишь половина. Состав насчитывает примерно 300 тыс. ед. хр. на бумажной основе, сорок тысяч фотографий и рисунков, несколько сотен аудиои видеозаписей. Примерно в 1998 г. стал разрабатываться проект Народного цифрового архива. После публикации в Интернете на сайте Vivos Voco! статьи из журнала «Знание-сила» о чрезвычайно тяжелом положении Народного архива. Через несколько часов эта статья была обнаружена службой мониторинга сетевых изданий, созданной ИнтернетЦентром. Уже в марте появился совместный проект с «ИнтернетЦентром» Российской Биржи в кооперации с Центром управления полетами (г. Королев) «Народный Цифровой Архив». Современные информационные технологии позволяют хранить и осуществлять доступ к огромным массивам информации.

Была выработана следующая структура технологических блоков «Народного цифрового архива»: пункты оцифровки, центры записи и регенерации цифровой информации, информационные бункеры – особо защищенные объекты, в которых осуществляется хранение долгоживущих носителей, поступающих из центров перезаписи, Узлы сетевого, средства коллективного отображения. Сейчас Народный архив – это огромный комплекс документов на различных носителях, имеющий огромную ценность в качестве источника по истории жизни обычных граждан СССР. С каждым годом увеличивается количество исследователей, работающих с данным массивом документов. Народный архив стал новым опытом в организации архивного дела.

Журкина Анастасия Александровна

Прошедший 8 декабря 2017 г. семинар Российского общества историков-архивистов показал, что вопрос создания эффективного научносправочного аппарата к фондам личного происхождения продолжает оставаться нерешенным. Описание типичного для личных фондов раздела «Переписка» является предметом доклада. В настоящее время в большинстве российских архивов при описании эпистолярного наследия в составе фондов личного происхождения в заголовки архивных справочников выносятся наименование документа (документов), имена автора и адресата, их специальности (должности, степени родства с фондообразователем и др.), дата и место создания, количество документов и листов в деле, способ воспроизведения, оговаривается наличие приложений.

Само содержание остается за рамками описательной статьи, заголовок остается так называемым «глухим». Исследователь вынужден выбирать нужные ему единицы хранения почти интуитивно. В результате зачастую он получает «кота в мешке» – письма известных и интересных ему персон могут быть не информативными, при этом есть вероятность, что от его внимания ускользнут информационно насыщенные письма малоизвестных лиц. Действующая традиция описания создает обстоятельства, при которых исследователь, изучающий, к примеру, переписку двух сотрудников органов государственного управления и ожидающий получить сведения о механизмах разработки законопроектов, получит информацию о взглядах корреспондентов на средневековую литературу и сомнениях относительно выбора спутницы жизни, а исследователь, читающий письма выдающихся ученых-ядерщиков в надежде понять отношения ученых с государственным аппаратом, узнает, какое печенье корреспонденты предпочитали к чаю и сколь дороги были кожаные ботинки для бюджета советского академика. В то время как эти же авторы излагали новости, оценки, планы и соображения непубличным людям: соседям, друзьям или знакомым. Таким образом, данный вопрос, безусловно, нуждается в проработке, а методические инструкции по описанию фондов личного происхождения – в усовершенствовании.

Прекрасный пример в этом отношении подает практика Государственного архива России (ГА РФ). В его описях можно встретить вынесенные в заголовок дела сведения об упоминаемых в документах людях и учреждениях. Так, в описях фонда историка-эмигранта П.А. Остроухова после слов «упоминаются» или «имеются сведения о…» перечислены все упоминаемые в документах лица1 . Указание на личные имена и названия учреждений – это не только раскрытие содержания дела, это еще и возможность находить необходимые исторические источники по ключевым словам в информационной системе архива в тех фондах, в которых исследователь прежде не ожидал их обнаружить и не планировал искать. Таким образом, введение в практику описания документов переписки подобных элементов заголовка существенно разовьет информационную функцию научно-справочного аппарата. Помочь усовершенствованию поисковых возможностей архивных справочников может и применение в архивоведении понятий и классификаций, используемых другими гуманитарными науками.

Межличностные отношения и письменную речь в качестве своего объекта рассматривают социальная психология и лингвистика. Социальная психология выделяет следующие виды общения по признаку содержания: материальное (обмен материальными предметами), когнитивное (обмен знаниями), деятельное (обмен действиями), кондиционное (обмен психическим состоянием), мотивационное (обмен побуждениями). Кроме того, специалисты ввели несколько классификаций целей социального общения, среди которых к письменному общению более других применимо деление на деловое (средство повышения качества совместной деятельности) и личностное (средство удовлетворения внутренних, душевных потребностей людей)2 . Лингвисты в свою очередь выделяют следующие функции языка: коммуникативную (передача и прием информации лицами, средство понимания друг друга), когнитивную (получение новых знаний, необходимых для мыслительной деятельности человека), фатическую (установление и поддержание контактов между отдельными лицами), эмотивную (выражение личного отношения к содержанию речи собеседника, собственной речи и внешним обстоятельствам), апеллятивную (побуждение к действию), аккумулятивную (хранение и передача информации о культуре группы) и ряд других.

Несложно заметить, что смысловое содержание многих из названных категорий лингвистики и социальной психологии совпадают или близки друг другу. Так, понятия эмотивной функция языка в лингвистике и личностного общения в психологии касаются внутреннего мира личности, а деятельное и деловое общение, как правило, реализуют коммуникативную и фатическую функции речи. Использование подобных характеристик в архивных заголовках могло бы помочь исследователю не в обнаружении новых источников, а, скорее, наоборот, в отсеивании лишних дел, а следовательно, в экономии времени и усилий для собственно исследовательской работы и научного анализа. Степень дифференциации писем по тем или иным оттенкам содержания и отражение в заголовках сложных, понятных лишь специалистам терминов, вероятно, не вполне соответствует цели создания эффективного научно-справочного аппарата.

Вполне достаточно было бы использования общепонятных обозначений, указывающих на основные виды человеческой активности, ради реализации которой пишутся письма. Содержание писем может быть деловое (служебное, отражающее деятельность в каком-либо учреждении или другой организованной структуре, направленное на достижение какого-либо конкретного общественно-значимого результата, когда интересы автора и адресата письма обусловлены занимаемыми ими должностями или участием в каких-либо проектах, профессиональной деятельностью), бытовое (касающееся финансово-хозяйственных вопросов, повествующее об обстоятельствах, сопровождающих физическое существование автора или адресата, их здоровья и т.д.), творческое (изложение творческих планов и проектов, стихотворные поздравительные письма, промежуточные результаты научных исследований, сообщения коллег друг другу о ходе экспериментов, экспедиций, наброски литературных и музыкальных произведений, рисунки, любые предварительные результаты творческой или научной работы, которыми делится автор с целью узнать мнение адресата и т.п.) или личное (содержащее сообщение о духовной жизни автора или адресата, его оценочные суждения о происходящих событиях или мнение об общих знакомых, выражение надежд, желаний, страхов и любых других чувств и переживаний). Определение характера содержания не вызовет затруднений у обработчика.

Например, очевидно, что письмо следующего содержания: «Удивляет меня, что Вы, коренной православный, так интересуетесь русскими конвертитами в католичество. Уж не собираетесь и Вы туже же? Если да, то позвольте Вам сказать: не стоит! И в католичестве, и в православии – все одно и то же!»1 – письмо личное, а следующий документ: «Очень благодарна за интересную рецензию на "Библиографию русского летописания". Помимо целого ряда дополнений, Вы ставите вопрос о плодотворности библиографического учета без языкового фактора.

Конечно, авторы хотели отделить отечественную библиографию от зарубежной, но Вы "поймали" их на недостаточно четкой формулировке»1 является одновременно и деловым и творческим (в данном случае научным). Конечно, не стоит забывать, что частные письма могут быть и деловыми, и бытовыми, и творческими, и личными одновременно. Раскрытие характера содержания документов переписки и указание на упоминаемых в ней лиц и учреждения сделают заголовок более информативным и позволят повысить эффективность исследовательского поиска. Архивоведение, как дисциплина, гарантирующая информационное обеспечение исторической науки, не должна останавливаться в развитии своих информационно-поисковых средств, и использование понятий и категорий других гуманитарных наук – именно то направление, которое позволит архивоведческому знанию оставаться актуальным в наступившую информационную эру.

Лаптева Татьяна Николаевна

Всесоюзный проект по созданию «Истории фабрик и заводов» стал примером систематической комплексной работы по воссозданию индустриального прошлого страны, призванной в деталях представить среду обитания класса-гегемона, обосновать его вклад в развитие страны в производственном и идеологическом плане.

Традиция изучения истории отдельных предприятий укоренилась и на Урале, традиционно рассматриваемом как индустриальный оплот нового строя. Интерес к истории фабрик и заводов получил новый импульс в связи с переходом к рыночной экономике, потребовавшим внимания к качеству представления предприятий потенциальным партнерам, в том числе за счет опубликования материалов, посвященных истории их развития как единых социальноэкономических комплексов.

При работе над книгами, посвященными истории предприятий Урала и Сибири, важными источниками информации – массовыми и полностью «покрывающими» изучаемые периоды – выступают протоколы собраний первичных организаций КПСС. Даже в годы Великой Отечественной войны партсобрания с надлежащим оформлением их протоколов проводились достаточно регулярно. Особое место КППС, в том числе ее архивов, в Советском государстве предопределило как полноту комплектования последних, так и высокий уровень сохранности материалов .

Важность партийных протоколов для воссоздания истории ныне существующих предприятий существенно возрастает в связи с изменением источниковой базы исследований в контексте политических, социальных и технологических изменений 1990-х гг.3 В ходе приватизации и изменения форм собственности трансформировались органы управления предприятиями, существенно снизилась роль министерств и ведомств. На смену годовым отчетам пришли краткие протоколы заседаний советов директоров и общих собраний акционеров. Из «информационного поля» выпали документы общественных организаций (КПСС, ВЛКСМ, ВЦСПС), а также отчеты в вышестоящие инстанции, позволявшие заполнить пробелы в массивах организационно-распорядительной документации текущих архивов предприятий либо органов управления на местах.

В условиях высокой текучести персонала, использования различных форм занятости (в том числе неофициальной), сокращения численности и снижения квалификации сотрудников подразделений кадров образовались существенные лакуны в системе кадрового учета. Парадоксально, но наиболее сложной задачей при подготовке истории предприятий является ныне – в связи с резким сокращением источниковой базы исследований – написание разделов, посвященных 1990-м гг. Обращение к протоколам собраний первичных организаций КПСС, находящимся на хранении в бывших партийных архивах, приобретает таким образом особое значение.

Протоколами фиксировались не только ход обсуждения актуальных проблем, но и действия по доведению до низовых организаций «линии партии», то есть доминировавшей идеологической доктрины с акцентом на проведение актуальных кампаний. Протоколы, представляемые в качестве отчетных документов вышестоящим органам, служили основаниями для оценки эффективности (либо неэффективности) работы партийных комитетов, а следовательно, должны были содержать как позитивные, так и негативные оценки, критику отдельных недостатков, подлежавших преодолению по «партийной линии». Притом что партийные собрания, их повестки и предполагаемые дискуссии готовились заблаговременно, в протоколах находили отражение вопросы, действительно волновавшие членов партии (в случаях проведения открытых собраний – и трудовых коллективов в целом), в том числе связанные с критикой партийно-хозяйственного руководства. Специфика протоколов состоит в том, что они были нацелены на выявление недостатков и проблем, а также путей их преодоления, с использованием потенциала партийных организаций. В выступлении на закрытом партийном собрании в августе 1943 г. военный представитель на Ирбитском мотоциклетном заводе (далее – ИМЗ) Минин отмечал: «Основным недостатком в работе партбюро и, в частности, парторга Тищевского является отсутствие критики и самокритики.

Критика была зажата. На собраниях и совещаниях не было крепких зубастых выступлений. Все на заводе было подчинено Полевскому [Директору. – А.К.], в том числе и Тищевский <…>. Коммунисты не чувствовали поддержки со стороны парторга, люди боялись высказываться и переживали все в себе»4 . Отметим, что чем уже был круг участников мероприятий, тем выше был уровень доверия между ними, тем жестче звучала критика. Не случайно в постановлении одного из партийных собраний говорилось: «Предупредить коммунистов парторганизации о том, что разглашение решения и обсуждений, проводимых на закрытых партсобраниях, – есть нарушение партийного долга коммуниста, а также и коммунисты будут привлекаться к строгой партийной ответственности».

В протоколах заседаний партийного бюро зачастую звучали оценки, которые на общих (особенно открытых) партийных собраниях смягчались либо сглаживались. В личном общении люди старшего поколения и бывшие члены КПСС весьма противоречиво отзываются о партийных собраниях, в которых они принимали участие. Спектр оценок широк – от некоторой ностальгии («хотя бы там встречались и обсуждали проблемы») до полного неприятия («пустая трата времени»). Участники собраний при обсуждении острых вопросов как социального, так и производственного плана четко различали свои роли, две собственные идентичности. С одной стороны, они являлись работниками предприятий и занимали в их структуре совершенно определенные места в соответствии со штатными расписаниями.

С другой стороны, будучи членами партии, они рассматривали себя в несколько иной системе координат. Несомненно, иерархичность присутствовала и во втором случае, но при включении и иных индикаторов – партийного стажа, вида деятельности (рабочий, ИТР), общественной активности, репутации среди коллег и т.п. Решение вопросов по «партийной линии» предполагало доминирование идеологических мотивов, достижение целей неформальными путями, в том числе с использованием средств психологического давления; порой – вопреки логике технологических процессов и с нарушением инструкций.

Предполагалось, что руководители должны были выступать на партийных собраниях прежде всего как коммунисты, с идейных позиций; соображения иерархии и подчиненности, присущие бюрократической системе управления, нивелировались. К примеру, тов [арищ] Бобман [Сотрудник или руководитель отдела снабжения – А.К.] предъявлял претензию коллеге: «Тов [арищ] Требушной [Член партийного бюро и начальник моторного цеха. – А.К.] подходит к рабочим не как коммунист, а как директор»6 . Попытками рассуждать «как директор» и оценивать при этом ситуацию «как коммунист» не создавался, увы, стереоэффект восприятия, но порождались новые противоречия.

Какая из сторон личности побеждала, зависело от обстоятельств и конкретной ситуации, в которой находился руководитель либо любой другой член партии. Протоколы заседаний бюро и общих (как открытых, так и закрытых) собраний первичной партийной организации ИМЗ наряду с воспоминаниями заводчан и публикациями в СМИ стали основой для написания ряда статей, посвященных истории завода в годы Великой Отечественной войны.

В этих публикациях рассмотрены процессы становления нового предприятия и формирования его кадрового состава, вопросы социального обеспечения и бытового обслуживания работников предприятия, технологии производства мотоциклов и возникавшие проблемы с обеспечением должного качества выпускаемой продукции.

В протоколах партийных собраний нашли отражение вопросы об отношении к детскому труду, использовании труда военнопленных, взаимоотношениях приезжих и местных жителей, причинах текучести кадров и дезертирства; о стремлении рабочих к возвращению по окончании войны к местам прежнего проживания. Анализ протоколов партийных собраний опровергает их распространенную оценку как строго формализованного и бюрократизированного исторического источника. Содержание этих документов позволяет использовать их при восстановлении истории не только конкретных предприятий, но и истории повседневности; переосмыслить (или разнообразить) наши представления о советском обществе как о монолитной массе граждан, разглядеть пеструю палитру мнений, живые образы конкретных людей.

Ценность документов на традиционных материальных носителях заключается, в частности, в том, что в них порой отражена работа над содержанием, присутствуют следы правок, свидетельствующих о ценностных ориентациях авторов либо о воздействии механизмов самоцензуры. Свидетельством того, что не все высказывания коммунистов находили отражение в протоколах собраний, а их итоговые тексты редактировались, является пример правки, внесенной в протокол партийного собрания ИМЗ уже после создания машинописного экземпляра.

В октябре 1942 г. директор завода В.Н. Полевский весьма откровенно высказался по поводу сложностей с выполнением плановых заданий, обусловленных некомплектностью оборудования, полученного с эвакуированных из Москвы и Харькова предприятий. Поскольку его оценки показались слишком жесткими, из окончательного варианта протокола была вымарана целая фраза о том, что новый завод был составлен «из отходов и отбросов оборудования»; в усеченном виде выступление директора выглядело весьма позитивно.

Притом что В.Н. Полевский был директором с 30 декабря 1941 г. по 26 июля 1943 г., о нем нет упоминаний в изученных нами воспоминаниях ветеранов предприятия, а в протоколах партийных собраний период его руководства подвергается жесткой критике. Предметом дискуссий на партийных собраниях стал вопрос об эффективности и целесообразности использования детского труда. Если в воспоминаниях ветеранов предприятия труд подростков рассматривался, в основном, в положительном контексте как школа жизни, посильное участие в борьбе с агрессором, освоение рабочих специальностей и формирование кадрового резерва9 , то в протоколах партийных собраний нашли отражение и иные взгляды.

При обсуждении результатов работы завода в 1942 г. руководитель моторного цеха Требушной говорил: «Пора закончить с таким положением, что завод простаивает. По причинам, то из-за керосина, то из-за кислорода, то из-за дров. Директор сказал, что в феврале с выполнением плана дело будет более благополучно для моторов, но я пока никакого улучшения не вижу. <…> Кадры в моторном цехе подобраны неправильно, очень много детей <…> дети не могут выпускать качественной продукции, имеется большое количество брака». Требушного поддержал Деменков: «В цехе мотор [ов] неблагополучно с кадрами, у нас в цехе детский сад, с которым мы должны работать. Как только 5 часов, в цехе остаются только мастера и несколько рабочих, а весь детский сад уходит – попробуй с такими кадрами выполнять норму. Дети несерьезно относятся к работе. Когда кто-нибудь из них поломает станок, спросишь его, зачем он поломал станок, а он отвечает: «Это не я, он сам поломался».

Мы должны были побольше набрать в цех местных работников. С качеством продукции у нас неблагополучно»10. Николаев: «…А с какими кадрами нам приходится работать? Наши кадры – дети, которым голубей гонять и играть с кроликами. С ними мы должны работать, обучать их, а мы с ними не работаем»11. Райская оппонирует: «У нас есть в цехе инструкторы, которые обучают рабочих на протяжении 3–4 месяцев, в результате получаются хорошие работники, а в цехах моторов учат 5–6 месяцев и у него хороших кадров не выходит, а это говорит о том, что людей там плохо обучают.

Требушному некогда заниматься, неверно говорит т [оварищ] Требушной, что дети не могут работать, очень часто можно встретить среди детей хороших работников. В рамном цехе кадрами занимаются и там дети хорошо осваивают работу». Парторг Тищевский: «Тов [арищ] Требушной парень неплохой, но он не занимается вопросами воспитания кадров, не готовит специалистов, он говорит, что у него много детей и с ними трудно выполнять программу, у него есть тенденция избавиться от детей. Это, конечно, неверно. Если дети плохо работают, в этом виноваты руководители. Из ребенка можно сделать и хорошего работника и плохого, в зависимости от того, как ты его будешь воспитывать, чему будешь учить». После разгрома гитлеровских войск под Москвой многие специалисты стали готовиться к реэвакуации, однако в марте 1942 г. СНК СССР принял, вопреки ожиданиям, решение об оставлении завода в Ирбите; более того, приказом Наркомата среднего машиностроения предприятию была установлена программа выпуска в 15 тысяч мотоциклов в год, на выполнение которой завод не смог выйти до самого конца войны.

Если на предприятиях, которые предполагалось вернуть к местам прежней дислокации, необходимо было нейтрализовать психологию «временщиков» лишь на некоторое время, то в случае с ИМЗ идею о возвращении необходимо было «похоронить», что на фоне постоянного оттока специалистов удавалось с большим трудом, ибо стремление к возвращению в Москву лишало работников стимулов к работе и провоцировало снижение исполнительской дисциплины. Парадокс ситуации заключался в том, что не справившихся снимали с должностей, после чего они возвращались на постоянное место жительства, в Москву. О порочности такой системы «наказаний» не раз говорилось на партийных собраниях. Особой остроты дискуссия достигла после назначения в июле 1943 г. нового директора А.М. Макарова, с именем которого связывают выход завода «из прорыва».

На отчетно-выборном собрании резкой критике подверглось прежнее руководство завода, а работа партийной организации была признана неудовлетворительной. В одном из выступлений на закрытом партийном собрании говорилось: «Нужно было отметить, что у нас работа оценивается так: чем хуже работник работает, тем скорее он уедет в Москву. Началось с главного инженера завода Ломанова. Он развалил всю работу завода, его сняли с работы и направили в Москву. Начальник моторного цеха Телков – завалил работу моторного цеха – сняли с работы и отправили в Москву. Таких примеров можно привести десятки. Начальником коробки скоростей был Горкин, он с работой не справился, его назначили заместителем главного технолога. Наш народ так и ориентируется: чем хуже буду работать, тем скорее уеду в Москву.

Следствием этого явилось то, что мы бездельников превозносим, а того, кто хорошо работает – не замечаем»15. Эту точку зрения поддержал новый директор завода: «Правильно говорил Харитонов, что у нас создалась такая система «чем хуже будешь работать, тем скорее попадешь в Москву». У нас есть и такие руководители, которые позанимали уютные уголки и работают спустя рукава. Директору надо помочь выявить таких руководителей. Мы имеем много незаметных, но толковых работников, их нужно выявлять, поощрять».

Показательна дискуссия вокруг волновавшей заводчан жилищной проблемы. В выступлении на партсобрании представителя горкома партии говорилось: «Вопрос быта – это серьезный вопрос, им нужно немедленно заниматься и создать рабочим нормальные условия, а то многие рабочие живут или под лестницей, или на веранде, или в сарае, или просто во дворе. Нужно развить индивидуальное строительство, только не такое, о каком думал инженер вашего завода Матвеев. Однажды явился к нам человек с портфелем и заявил, что он, инженер мотозавода, имеет интересный проект, просил принять, рассмотреть. Мы его приняли, и он нам представил проект домика на колесах, который в любой момент можно прицепить к паровозу или вагону и уехать вместе с домиком в Москву. Домик довольно комфортабельный.

Мы сказали т [оварищу]. Матвееву: сверните свой проект и никому не показывайте. Этот факт тоже обойден вниманием со стороны партийной организации. Товарищи должны понять, что завод никуда из Ирбита не уедет, так что надо думать не о домике на колесах, а о более капитальных строительствах. Мы должны усиленно работать и помогать фронту, ведь нас после войны спросят, что мы делали два года пребывания в Ирбите, а мы что скажем, – изготовляли по полмотоцикла в месяц. После войны будем думать о переездах, а сейчас не время заниматься этим вопросом.

Будет, безусловно, такое положение, что часть людей отзовут, но это будет опять-таки потом, а не сейчас. Нужно работать так, чтобы когда нас спросят, что мы делали, нам не пришлось краснеть. Нужно создать условия для рабочих, пора заняться строительством жилых домов, чтобы люди жили в человеческих условиях».

Отметим, что даже получение жилых помещений не решало проблемы – необходимо было сделать заветные «метры» пригодными для проживания. Помимо ремонтов, производимых порой собственными силами, выделенные помещения необходимо было отапливать. С учетом продолжительности зимнего периода на Урале проблема имела всесезонный характер. Весь процесс – от заготовки дров до их транспортировки ложился на плечи заводчан и предполагал выделение транспорта, расход топлива, отрыв персонала, техники либо конского поголовья от выполнения производственной программы.

Стремление же дирекции минимизировать участие в этой работе воспринималось вышестоящими органами как «политическая близорукость». По сути все социально-бытовые проблемы перекладывались руководством города на предприятия, вынужденные решать их в том числе за счет использования не по прямому назначению выделенных производственных мощностей, сырьевых ресурсов, финансовых средств и кадров. Только использование «внутренних резервов», обходных маневров, а также директивных, силовых, и добровольно-принудительных методов либо энтузиазма заводчан, позволяло минимизировать издержки централизованной системы распределения ресурсов и поддержать на минимально необходимом уровне жизнедеятельность предприятия. На одном из партийных собраний развернулась дискуссия между директором завода А.М. Макаровым и представителем горкома ВКП(б) Дорофеевым. Макаров: «Вопрос с дровами. Нельзя превращать завод в собес.

Нужно прямо сказать, что дровами завод всех не обеспечит, общественные организации неправильно ориентируют народ, заявляя, что дрова даст завод. В первую очередь дадим стахановцам, затем командному составу и семьям военнослужащих. У нас 3000 рабочих, если каждому дать по кубометру, то нужно 3000 кубометров, где мы их возьмем. Талоны на дрова будем давать после того, как начальники цехов дадут списки. Вывозить дрова всем не будем. У нас одна лошадь и она много не вывезет». Представитель горкома ВКП(б) Дорофеев возразил: «Дрова – это очень важный вопрос. Макаров неправильно ориентирует народ. Установка обкома партии такова, что завод должен обеспечить народ дровами. Бросить коллектив на произвол судьбы нельзя.

Где рабочие возьмут сами себе дрова? Когда они имеют на это время? Ведь они работают по 12–18 часов в сутки. Могут ли они заниматься еще дровами. О чем думает Федорович [председатель профсоюзного комитета – А.К.], ведь он специально призван на то, чтобы обслуживать рабочих»18. Участник собрания технолог Костомаров предложил вполне традиционный способ решения проблемы: «Нет такого положения, из которого нельзя было бы выйти, которого не решили бы умные мозги. Можно дать рабочим водку на вывозку дров, и мы за эту водку сумеем вывезти дрова».

Более того, Костомаровым была отмечена необходимость не только доставки дров, но и их охраны от расхищения. «С дровами получается так, что мотозавод – школа воровства. Вопрос с дровами настолько обострился, что надо понести большую ответственность. Привозят к нам дрова, но они полностью не используются – потому что их растаскивают из-за отсутствия сараев»20. Иерархия распределения продовольствия и предметов первой необходимости нашла отражение в карточной системе, ориентированной на значимость тех или иных категорий работников для выполнения производственной программы.

К привилегированным категориям принадлежали стахановцы, статус которых не гарантировал однако легитимности привилегий и гармонии в коллективах, ибо вызывал недовольство как со стороны рядовых рабочих (другие работают больше, но стахановцами не считаются), так и со стороны самих стахановцев (воспользоваться привилегиями они зачастую не могли).

В выступлении начальника литейного цеха Бобмана отмечалось: «О стахановском движении могу сказать, что стахановцы есть, но этой работой никто не занимается. Мы не знаем, кого считать стахановцем. Многим рабочим торжественно выдали стахановские книжки, в которых было написано, что стахановцы получат разные продукты: водка, папиросы, мыло, капуста, картошка и т.д., а на самом деле по этим книжкам ничего не дают. Нужно было в этих книжках указать, когда будут выдаваться эти продукты, в этом году или в будущем. Тов [арищ] Крамер говорит, что можно выдать продукты, а когда рабочие приходят в магазин, Маруся отменяет распоряжение директора. Нужно сейчас же исправить такое положение, не нужно заниматься надуваловкой»21. В отчетных докладах парторганизации приводились данные, анализ которых вполне можно использовать для оценки степени благополучия и удовлетворенности трудящихся решением бытовых проблем, – показатели уровня трудовой дисциплины, текучести кадров, сведения о количестве работников, страдавших дистрофией, и т.п.

В октябре 1943 г. по итогам обсуждения на партийном бюро ИМЗ доклада главного бухгалтера завода Тарасова «О состоянии трудовой дисциплины и табельного учета на заводе» было приято постановление, в котором отмечалось: «Состояние трудовой дисциплины на заводе явно неудовлетворительное. Невзирая на энергичную борьбу с прогульщиками и дезертирами, которая ведется на протяжении 21 месяца юр [идическим] бюро завода и отделом кадров (710 законченных и 88 незаконченных дел, а всего 798 дел) по линии чисто судебной репрессии, борьба эта, в конечном итоге, положительных результатов не принесла, так как волна прогулов не только не спала, а наоборот, поднялась. Так, например, если в феврале сего года было 28 судебных дел, то в сентябре число их дошло до 59, т. е. свыше чем 100%.

Что же касается случаев дезертирства с завода, то число их дошло в июне с. г. до 27 и даже после распространения на ИМЗ закона от 10 сентября 1943 г., Указа Президиума Верховного Совета СССР от 28 июля 1941 г. и Инструкции СНК СССР от 3 января 1942 г. о подсудности дел о дезертирстве уже не Народному суду, а Военным трибуналам, все же в сентябре было 18 случаев дезертирства, что означает, что с ИМЗ через день почти был побег в сентябре»22. При обсуждении проблем табельного учета проблема дезертирства была поднята вновь. Овчаренко: «С дезертирами неблагополучно, передача дел в суд задерживается, и имеются случаи покрывательства. <…> Сейчас у нас много ремесленников, которые зиму работали и сейчас они собираются бежать. Необходимо принять решительные меры в отношении ремесленников». Михайлов: «У меня из цеха сбежало два человека, подал дело в юр [идическую] часть, результатов нет, и меры не принимаются. У меня есть предложение отбирать у ремесленников паспорта»23. Поскольку с наступлением весны количество дезертиров возросло, предлагалось ввести дополнительные санкции, ограничить возможности передвижения граждан.

При рассмотрении стимулов к труду в военное время отмечалось, что работа на предприятии являлась так или иначе источником получения материальных благ, и дезертирство с завода могло быть спровоцировано, помимо тяжелых условий труда, еще и дефицитом продовольствия, суровыми условиями проживания и т.п. Даже с учетом того, что война – экстремальное время, сопряженное с объективным ограничением потребления, работниками завода отмечалось, что многие проблемы коллектива были связаны с недостатками организации снабжения. Заместитель директора Лапин формулировал предельно четко: «В отношении материально-бытового обслуживания притупилась чуткость.

Многие все списывают на войну, во всем виновата война. Нет обуви – война, нет одежды – война, нет материалов – война, нет дров – война…»24. Социально-бытовые проблемы, вызывавшие нарекания рабочих и выносимые на обсуждение партсобраний, были вполне традиционными – заработная плата, продовольствие, жилье, гигиена и санитария (туалеты, питьевая вода, душ, баня, прачечная, парикмахерская, сушильные шкафы, смена постельного белья, дефицит мыла, борьба со вшами), одежда и обувь (пошив и ремонт), ремонт жилых помещений (стройматериалы, печные работы, остекление, покрытие крыши) и т.п. Лишь к концу войны актуализировались вопросы организации профилакториев и детских летних лагерей. Обилие проблем не вызывает удивления, ибо они являлись обычными как для военного, так и для мирного времени.

Пожалуй, в годы войны перечень их расширился, а острота обсуждения микшировалась поправками на условия военного времени. Но сам факт обсуждения и попыток решить эти проблемы делает честь руководству и общественным организациям завода. Положительной оценки заслуживает и тот факт, что попытки списать все на войну и экстремальную ситуацию не всегда находили поддержку руководства и не использовались в качестве предлога для ухода от ответственности за создание трудящимся приемлемых социально-бытовых условий. Поддержание социальной инфраструктуры на минимально допустимом уровне рассматривалось как необходимое условие выполнения возраставших производственных заданий.

Рассмотрение социально-бытовых условий жизни населения представляется нам важной частью изучения истории повседневности в годы Великой Отечественной войны. Изучение истории уральского тыла позволяет отчасти преодолеть пропагандистские клише, адекватно оценить сложности военного периода. Анализ же производственной деятельности предприятия в условиях, когда заводчане и члены их семей существовали на грани физического выживания, способствует осмысленной и рациональной оценке их вклада в обеспечение фронта техникой и достижение Великой Победы.

А.П. Килин