История

Историческая биография; Томас Карлейль; П.Л. Лавров; «Жизнь замечательных людей»; народники; историческая мифология.

Статья рассказывает о формировании биографического жанра в русской исторической науке. Этот жанр имеет далекую перспективу и как одно из направлений исследовательской практики, и как инструмент нравственного и патриотического воспитания общества. Однако работа в этом жанре требует знаний и умений, которые не входят в традиционный круг профессиональной подготовки историка. Исследования биографического жанра являются наиболее востребованным продуктом современной исторической науки. Отсюда вытекает особое значение биографии для реализации идеологического и морального потенциала истории. Закономерно, что с давних времен самым читаемым античным автором является Плутарх с его знаменитыми «Жизнеописаниями».

Историки-биографы по-разному ставили свою творческую задачу. Метод Плутарха определяют как «психологическо-биографические очерки» [16, c. 11]. Мягкое назидание Плутарха никогда не спутаешь с холодноватой каталогизацией добродетелей и пороков в «Жизни двенадцати цезарей» Светония. В средние века античные традиции исторической биографии отчетливо заметны в агиографии. Возрождение собственно биографического жанра происходит уже в Новое время. Филипп де Коммин и Френсис Бекон, Макиавелли и Монтень – все они тяготели к жизнеописаниям (или по меньшей мере к ярким характеристикам) выдающихся деятелей прошлого. Расцвету историко-биографического жанра в Новое и Новейшее время способствовала сама духовная атмосфера общества с ее культом успеха и философией индивидуализма. Биографии «успешных» людей в любой области жизни заполняют книжный рынок. Они не только удовлетворяют обывательское любопытство к личной жизни кумиров, но и служат своего рода «пособием для достижения успеха». Известно, что спрос определяет предложение.

Историки-профессионалы много и охотно работают в биографическом жанре. И дело здесь не только в издательских гонорарах. Биография как наиболее свободный от цеховых условностей жанр открывает перед историком максимально широкие возможности для самовыражения. Но одновременно она ставит перед ним целый ряд сложных профессиональных и творческих задач [14, c. 13]. Это и глубокое знание эпохи, и тонкое понимание психологии своего героя, и литературное мастерство. Рецепты составления качественной исторической биографии вызывают споры у специалистов [4, c. 11]. В частности остается нерешенной – а в полной мере, вероятно, и неразрешимой – задача преодоления двойного искажения утраченной реальности. Первое искажение возникает при описании деятельности героя биографии аутентичными тем более – значительно более поздними) источниками.

Второе искажение невольно допускает историк, объясняя мотивы поступков героя исходя из собственной системы моральных, политических и социальных ценностей [13, c. 11]. При всем обилии спорных вопросов, мы все же полагаем, что современная, добротная в научном отношении историческая биография, подобно творениям античных историков, должна «стоять на трех китах»: собственно истории – как критически осмысленного материала источников; литературы – как умения ясно и увлекательно рассказать читателю о результатах своих исследований; философии – как определенной системы экзистенциальных ценностей и взгляда на жизнь. При таком подходе историческая биография превращается в вызов, который историк бросает сам себе.

Более того: она превращается в довольно опасное предприятие. Ведь в случае неудачи автора ожидает горькое сознание собственной несостоятельности, своего несоответствия образу героя… Весьма примечательна судьба биографического жанра в русской исторической науке. В России только к концу XVIII в. завершается процесс первичной разработки исторических источников. Словно повторяя в кратком варианте общеевропейскую схему развития исторических знаний, отечественная историография в лице своего «Геродота» – Н.М. Карамзина – соединила собственно историю с литературой и придала рассказу о событиях и деятелях прошлого морализующий характер. При внимательном чтении Карамзина в его «Истории» заметно влияние не только просветительских теорий XVIII столетия, но также Плутарха, Светония и Тацита.

«Доселе древние служат нам образцами», – признавал историк [5, c. 374]. На античных авторов Карамзин прямо ссылается в одном из своих историко-публицистических очерков [5, c. 374]. Казалось бы, кто как ни Карамзин должен создавать жизнеописания героев русской истории. Однако среди сочинений Карамзина нет собственно исторических биографий, если, конечно, не считать таковой повесть «Марфа посадница». Это во многом объясняется спецификой источников по истории средневековой Руси. Почти полное отсутствие документов личного характера – писем, дневников, воспоминаний, автобиографий – крайне затрудняет создание исторически достоверных биографий. Наконец, публицистическая направленность исторических трудов Карамзина – апология самодержавия и монархической государственности – плохо сочеталось с жанром научной биографии. Развитие индивидуалистических начал во всех областях духовной культуры России, связанное с отменой крепостного права и становлением буржуазных отношений, отразилось и в отечественной историографии. Однако отражение это было сложным и противоречивым.

В частности, ожидаемого роста интереса к историческим биографиям не происходит. Столбовая дорога развития отечественной исторической мысли проходит через труды С.М. Соловьева и В.О. Ключевского. Первый из них лишь в конце своей научной деятельности проявил интерес к жанру исторической биографии и создал «Публичные чтения о Петре Великом» (1872). Обратившись к биографическому жанру, Соловьев неизбежно должен был, так или иначе, откликнуться на труд английского историка Т. Карлейля «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1841), переведенный на русский язык и опубликованный в журнале «Современник» в 1856 г. Отношение Соловьева к Карлейлю отмечено некоторой двойственностью. С одной стороны, Соловьев заимствует у Карлейля патетику и философию рассуждений о «великом человеке»; с другой – Соловьева интересует не столько сам Петр Великий, сколько отражение в его биографии исторических судеб русского народа и государства.

Примечательно и на первый взгляд неожиданное сравнение Соловьевым в его «Истории России» петровских реформ с Великой французской революцией [8, c. 391]. Безусловно, это был еще один отклик на творчество Карлейля – автора знаменитой книги «Французская революция. История» (1847). Соловьев создал объемистый труд «История отношений между русскими князьями Рюрикова дома» (1847), посвященный главным образом военно-политическим конфликтам той эпохи. Но исторических биографий в собственном смысле там нет. В трудах Ключевского исторические биографии занимают гораздо больше места, чем у его предшественника и учителя Соловьева. Это объясняется не только особенностями исторического таланта Ключевского, но и необходимостью держать внимание аудитории живыми образами деятелей прошлого. На радость студентов и широкой публики Ключевский украсил свой «Курс лекций» несколькими блестящими эссе – силуэтами русских царей. В целом же следует признать, что русская историческая наука эпохи «великих реформ» не имела большого опыта в биографическом жанре. Ее внимание привлекали совсем иные темы. В исторических портретах ей мерещился возврат к образам князей и царей из архаической «Истории Государства Российского» Карамзина. Однако взволнованному русскому обществу нужны были маяки – яркие портреты героев прошлого, примеры для подражания или осуждения. Не получив желаемого от отечественных историков, читающая публика обратилась к богатому духовному ассортименту Запада. И там она нашла то, что искала…

Буржуазная система ценностей и жизненный уклад вызывали неприятие у многих западноевропейских мыслителей середины XIX столетия. Наряду с разного рода теориями социалистического толка появляются литературно-философские и публицистические критики буржуазной цивилизации. Наиболее значительные произведения такого рода принадлежали перу английского мыслителя Томаса Карлейля (1795–1881). Его знаменитая книга «Герои и героическое в истории» (1847) содержала ряд жизнеописаний великих людей прошлого. Своеобразие биографий Карлейля состояло в романтической приподнятости тона, морализаторских сентенциях в духе ветхозаветных пророков и искреннем сочувствии автора к судьбам его героев. В России сочинения Карлейля были известны и пользовались популярностью. «Война и мир» и «Былое и думы» несут на себе следы чтения Карлейля [3, с. 5]. В письме к Б.М. Бубнову от 17 марта 1893 г. Н.С. Лесков советует адресату заняться переводом сочинений Карлейля.

«Не лучше ли бы было тебе Боря вместо перевода поэтов (в стихах) обратиться к переводу английских прозаических писателей, и именно к величайшему из них – Томасу Карлейлю? Он ведь у нас переведен очень мало – кажется, всего три сочинения: "Характеристики", "Герои" и "История французской революции"; а он весь велик, интересен и любим. Ты бы подумал об этом! Это ведь тоже и очень поэтический писатель-мудрец» [9, c. 542]. Высокого мнения о Карлейле были и представители «серебряного века» русской литературы. А. Блок в письме к жене от 10 июня 1911 г. сообщает: «Я читаю гениальную "Историю французской революции" Карлейля» [2, c. 347]. Интерес к исторической биографии, к жизнеописаниям «замечательных людей», подогретый сочинениями Карлейля, получил новую актуальность в деятельности революционных народников. Сама ситуация противостояния небольшой группы «критически мыслящих личностей» – и всей административно-полицейской системы самодержавия, предполагала энергию действия и героическую готовность к самопожертвованию. Об этом писал в своих «Исторических письмах» (1867–1870) один из главных теоретиков народничества П.Л. Лавров. «Нужно не только слово, нужно дело. Нужны энергические, фанатические люди, рискующие всем и готовые жертвовать всем. Нужны мученики, легенда которых переросла бы далеко их истинное достоинство, их действительную заслугу» [7, c. 140]. Пафос этих призывов явно созвучен известной формуле Карлейля: «Мужество, геройство – это, прежде всего, доблесть, отвага и способность делать» [10, c. 177].

Преследования властей способствовали созданию народниками своего собственного «внутрипартийного» мартиролога и героической мифологии. Одним из главных ее создателей стал С.М. Степняк-Кравчинский (1851–1895) – автор знаменитой книги «Подпольная Россия» (Лондон, 1893). Вопрос о подлинных и мнимых героях России вышел за рамки дискуссий в народнических кружках. Широкий общественный отклик на теорию и практику народничества требовал и соответствующей инвентаризации всей отечественной истории. На роль «положительного героя», двигателя прогресса на всем пространстве русской истории претендовали воспетые Лавровым «критически мыслящие личности» – мятежники и революционеры. Освобождая место для новых героев, необходимо было «сбросить с постамента» царей, князей и других представителей официальной монархической мифологии.

Первым, кто попытался хотя бы частично решить эту задачу, был Н.И. Костомаров (1817–1885). Убежденный либерал, Костомаров в юности подвергался преследованиям властей. Через всю жизнь он пронес «оппозиционность в отношении российского самодержавия» [15, c. 423]. Главными героями его исторических трудов стали вольнолюбивые героические личности – Степан Разин и Богдан Хмельницкий. Помимо мятежной казачьей «воли» и давно забытых вечевых собраний северных «народоправств» Костомаров не нашел в истории России традиции «критически мыслящих личностей» – героев и мучеников общественного прогресса. Его знаменитый труд «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей» по существу представлял собой реализацию одного из тезисов «Исторических писем» Лаврова. «Личность не может иначе развиваться всесторонне, как на критике реального… Критика реального прошлого, истории, позволяет ему (человеку – Н.Б.) оценить неизбежную почву, на которой он стоит вместе со всеми другими своими современниками, почву, допускающую переработку, но при условии: взять самую почву в соображение такою, какова она есть» [7, c. 112-113]. Эта критика – как понимал ее Костомаров – должна быть, прежде всего, направлена на разрушение национальной исторической мифологии, ставшей частью официальной идеологии эпохи Николая I.

Выстроив длинный ряд биографий русских деятелей от первых князей до Александра Благословенного, Костомаров не находит в них героического и созидательного начала. Он подвергает сомнению историю Ивана Сусанина и приходит к выводу о том, что «из Смуты Россия выходила без героев». Лишенные романтического пафоса Карлейля и глубокого историзма биографических силуэтов Ключевского, жизнеописания Костомарова ныне представляют определенный интерес лишь в чисто информативном, просветительском плане. Среди просветительских издательских проектов, которыми увлекалось либеральное народничество, особо следует отметить «Биографическую библиотеку Ф. Павленкова», основанную в 1890 г. и продолжавшуюся до 1924 г. [6, c. 46]. Книги этой серии выходили под общим заголовком «Жизнь замечательных людей».

Современные исследователи отмечают генетическую связь павленковской «Библиотеки» с «героическими» биографиями Карлейля и биографическими очерками «Представители человечества» его ближайшего ученика Р. Эмерсона. «Именно по этим образцам издатель-демократ Павленков составлял серию ЖЗЛ, предшественницу нынешней, горьковской» [5, c. 21]. Заявленный Павленковым бренд «Жизнь замечательных людей» вызвал законный вопрос: по каким критериям можно отнести того или иного деятеля прошлого к «замечательным людям»? Можно ли допускать в это избранное сообщество людей с негативной репутацией? Кого считать «героем» человечества? Судя по подбору биографий, сам Павленков ставил планку нравственных требований к «герою» весьма высоко. В каталоге его почти 250-томной библиотеки абсолютное большинство составляют деятели культуры, политики, ученые. Однако принятое Павленковым традиционное понятие «героя» как созидателя неких материальных или духовных ценностей вскоре было оспорено Н.К. Михайловским. По его мнению «герой» – это «человек, увлекающий своим примером массу на хорошее или дурное, благороднейшее или подлейшее, разумное или бессмысленное дело» [12, c. 98]. Исследователи отмечают преемственность взглядов Лаврова и Михайловского на проблему «героя» [11, c. 234]. Воссозданная в 1933 г. по инициативе М. Горького серия биографий «Жизнь замечательных людей» ныне насчитывает уже около полутора тысяч книг.

В этом книжном море существуют свои маяки и подводные рифы. Биографический жанр как никакой другой отражает политическую конъюнктуру. В советский период наряду с традиционными образами государственных деятелей, писателей, ученых свою долю в издательской продукции получают революционеры (удостоенные даже отдельной биографической серии в «Политиздате» – «Пламенные революционеры»), полководцы, партийные вожди. Частым явлением в серии «ЖЗЛ» становятся «коллективные биографии» – «Правофланговые комсомола» (1982 г.), «Советские олимпийцы» (1982 г.), «Первопроходцы» (1983 г.) «Великие русские люди» (1984 г.) и др. При том книжном голоде, который существовал в советском обществе, каждая значимая биография в серии «ЖЗЛ» становилась событием в литературном мире, ценной добычей для книголюбов. В год выходило в среднем по два-три десятка книг. Распад советской системы и торжество рыночной экономики наглядно отразились и в судьбе биографической серии «ЖЗЛ». Популярность самого жанра биографии, а также хорошая репутация в книжном мире помогли ей сохраниться как издательскому проекту. Читателей стало меньше, тиражи резко упали, но «нет худа без добра».

Открылась возможность для объективной оценки роли тех или иных личностей в новейшей истории России. Обрели свои биографии в серии «ЖЗЛ» все правители Руси и России от Рюрика до Михаила Романова и от Михаила Романова до Николая II. Издан целый ряд книг, посвященных прежде запретным именам в отечественной истории советского периода. Обычным делом стала публикация биографий, написанных зарубежными авторами и переведенных на русский язык. Коммерческому выживанию историко-биографической серии «ЖЗЛ» способствует и еще одно обстоятельство. Бездуховность и прагматизм «рыночного» общества будит тоску по героям прошлого. Выбрав за многие годы практически весь пласт «замечательных людей» первого ряда, издательство перешло к практике нескольких вариантов биографии одного исторического персонажа. (Так появились два Дмитрия Донского, две Екатерины II, два Бунина и т.д.). Одновременно началась разработка биографий деятелей «второго ряда».

Наконец, пересмотрено само понятие «Замечательного человека». Оно приблизилось к представлению «героя» по Михайловскому – как повелителя толпы. В этом качестве своих биографий дождались Пилсудский и Махно, Распутин и Мазепа, Марина Мнишек и Аттила. Книги сходят с издательского конвейера быстро и ритмично, как машины – с заводского. Однако эта штамповка жизнеописаний неизбежно ведет к обезличиванию и усреднению их содержания. Издатели не проявляют тревоги в этом вопросе. Их взгляд на проблему сияет оптимизмом. «Содержание абсолютного большинства новых книг отвечает трем главным принципам, провозглашенным редакцией еще в 1950-е годы, – научная достоверность, высокий литературный уровень и занимательность. При этом первое из перечисленных слагаемых стало сегодня, безусловно, главным и определяющим в выборе авторов» [6, c. 7]. Оптимизм издателей понятен. Но может ли читатель, устрашенный запредельными ценами на любимые «жезээлки» и опечаленный торопливой небрежностью многих текстов, отсутствием литературного мастерства у цеховых историков, разделять этот оптимизм?

Едва ли… Подводя итог нашим наблюдениям, хотелось бы отметить следующее. Биографический жанр имеет будущее в нашей исторической науке и как одно из направлений исследовательской практики, и как инструмент морально-нравственного и патриотического воспитания общества. Историкам следует ясно осознать эту перспективу и осваивать новые приемы ее разработки. Прошлое растет в цене на рынке бытия. И все больше людей готовы повторить ироничный парадокс Бенджамина Дизраэли: «Не читайте исторических книг – только биографические; биография – это живая жизнь» [1, с. 228].

1. Английский афоризм. М., 2003.

2. Блок А. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 8. М.; Л., 1963.

3. Бэлза С. Томас Карлейль, его прозрения и ошибки // Саймонс Дж. Карлейль. М., 1981.

4. Володихин Д.М. Введение // Персональная история. Сборник статей. М., 1999.

5. Карамзин Н.М. О древней и новой России. Избранная проза и публицистика. М., 2002.

6. Каталог «ЖЗЛ». 1890 – 2010. М., 2010.

7. Лавров П.Л. Исторические письма. СПб., 1905.

8. Левандовский А.А., Цимбаев Н.И. Комментарии // Соловьев С.М. Избранные 162

11. Малинин В.А. Философия революционного народничества. М., 1972.

12. Михайловский Н.К. Полное собрание сочинений. Т. 2. СПб., 1909.

13. Парамонова М.Ю. Предисловие // Ле Гофф Ж. Людовик IX Святой. М., 2001.

14. Репина Л.П. Личность и общество, или история в биографиях // История через личность: Историческая биография сегодня. М., 2005.

15. Рубинштейн Н.Л. Русская историография. М., 1941. 16. Томашевская М. Плутарх // Плутарх. Избранные жизнеописания в двух томах. Т. 1. М., 1990.

Н.С. Борисов

Копылов Василий Иванович

«…А менталитет у этого народа сложный. Смерть одного человека какого-то племени делала врагами советских солдат целые кишлаки. Этим успешно пользовались наши противники. Они поставляли недовольным оружие…» 

Казалось, недавно мы радовались, что наши войска покидают Афганистан, что ребята не будут гибнуть в далекой стране, но на информационной ленте новостей снова события в Афгане. Маленькая страна, малочисленный народ, можно сказать, держат в напряжении весь мир. Кто они, эти люди, населяющие горную полупустынную местность? Удастся ли в этот раз американцам изменить жизнь в полудиком, голодном государстве? На эти и другие вопросы попросил ответить Василия Ивановича Копылова, бывшего начальника Погарского РОВД, бывшего советника МВД СССР в республике Афганистан.

– Василий Иванович, в Погаре знают, что у вас боевой орден, другие награды. Чем конкретно занимался в далекой стране молодой, перспективный сотрудник милиции?

– Все эти годы не афишировал факты своей биографии, о многом не имел права говорить. В Афганистане был советником. Занимался организацией силовых институтов власти. Два года работал в забытой богом стране. Зоной моей ответственности была провинция Хост на границе с Пакистаном, где постоянно велись боевые действия.

– Почему именно вы, заместитель начальника РОВД, были направлены в Афганистан? Увлекались Востоком? 

– Об Афганистане знал лишь то, что писали в советских газетах, но служил в органах, где приказ начальника– закон для подчиненного. То, что свободно владел немецким и был старательным курсантом, хорошо учился,– для начальства не было секретом. И меня направили в Ташкент, где почти год изучал культуру, обычаи, уклад жизни народов Востока. И особенно языки: фарси, дари, пушту.

– Помните день, когда прилетели на афганскую землю? Какими были первые впечатления?

– Думаю, не стоит объяснять, с какими чувствами уезжал: жена, двое маленьких детей…  Но приказ надо выполнять. В Афганистане удивлялся на каждом шагу, понял, почему у местных жителей другое летоисчисление. Они отстали от мира на сотни веков. Афганцы жили, да и живут общинным строем, пользуясь примитивными орудиями труда. В памяти на всю жизнь остался крестьянин, который пахал землю деревянной сохой на быках, а на хомуте громыхал магнитофон «Sony» – это первое впечатление об Афганистане.

– И этот народ успешно воевал с советскими войсками, а сейчас держит в напряжении США…

– Не спорю, афганцы – неплохие бойцы, но нашими противниками были там Америка, ФРГ, Италия, Англия, все страны блока НАТО. Внимательно смотрю репортажи из Афганистана, где, якобы лучшая армия мира не может навести элементарный порядок.

Когда вывели войска, многие афганцы об этом пожалели, они поняли, что в СССР искренне желали их народу благополучия. А как радушно встречали афганцы наши караваны с гуманитарной помощью, как относились к нашим медикам! Советский Союз сделал много хорошего для этой страны. Афганцы помнят добро, они благодарный народ.

– Но там погибли тысячи наших парней и убивали их те же благодарные афганцы.

– Шла война, а на поле брани действуют жестокие законы. Руководство Советского Союза, да и афганское тоже, думали, как остановить войну. Необходимо было перекрыть границу, с Пакистаном и Ираном, чтобы бандформирования не поступало оружие из-за рубежа, но рельеф Афганистана сложный, охранять границу тяжело: почти вся территория – горы, в которых без опытного проводника не пройти. Много было потерь и у афганцев. А менталитет у этого народа сложный. Смерть одного человека какого-то племени делала врагами советских солдат целые кишлаки. Этим успешно пользовались наши противники. Они поставляли недо-
вольным оружие, а в соседнем Пакистане советники США, Англии, Франции, ФРГ создавали школы, в которых жили и обучались дети погибших. Там и зародилось движение талибан, которое сегодня угрожает экстремизмом всему миру.

– Значит, американцы вынуждены бороться с тем, что сами и создали?

– Именно так. Пускай теперь попробуют кашу, которую готовили для СССР. Кстати, охотясь на талибов, подразделения США забросали вакуумными бомбами недоступную крепость в горах Тора-Бора. Если бы Советский Союз применил такое оружие, вопрос рассматривали бы в ООН, обвинили бы нас врагами всего мира. Сейчас – все тихо, об этом мало говорят.

– Расскажите более подробно о своей работе.

– Уже говорил, что занимался организацией силовых структур: милиции, органов следствия, исправительных учреждений.

Представьте себе феодальный строй, полную нищету, голодных детей, стариков. Жилища без окон, их даже сараями назвать нельзя. И в этой стране необходимо было наладить систему государственной власти. Очень многое требовалось сделать, чтобы эта система работала слаженно. Например, когда приехал, местный, скажем так, начальник ГАИ и обратился ко мне за помощью: в его городе было всего 15 автомобилей и, естественно, о правилах дорожного движения никто не знал. Однажды два «железных коня» столкнулись, пришлось организовать автошколу для всех по примеру ДОСААФ, которая стала лучшей в стране…

Мне вручили высшую награду Афганистана – орден «Славы». В удостоверении так и написано: «… на основании указа Президента РВСДРА № 120 от 10.04.1366 года». Получается, я жил в 1366 году!

– Были ранены, но не держите зла на афганцев?

– Не держу. Это трудолюбивый народ. У меня там осталось много друзей. К сожалению, мой лучший товарищ полковник Гундай и его вся семья погибла от рук талибов. У меня много фотографий, на которых я вместе с этой семьёй. Искренне жаль, что все, сделанное нами, рухнуло, но я верю, ростки добра прорастут…

– Много лет прошло с тех пор, когда последний наш солдат покинул Афганистан. Мы проиграли войну или нет?

– Мы ушли, но, как видите, война продолжается и сегодня, только в другой форме, применяются другие методы. Эта страна имеет большое стратегическое значение, и бороться за свои интересы в Афганистане России необходимо.

Сергей ДОВБНЯ

Биография является одним из видов источников личного происхождения, изучение которого позволяет выявить индивидуальное в истории и дать характеристики субъекта исторического процесса в контексте действительности, культуры и быта его эпохи. При этом историческая биография часто понимается в научной литературе как жизнеописание, в центре которого находится развитие человеческой личности, раскрытие ее внутреннего мира в тесной связи с эпохой и делом, которому эта личность себя посвятила .

Исследование биографий проводится не только историками, но и филологами, психологами, социологами, специалистами в области педагогики. В настоящее время наиболее перспективными представляются комплексные исследования, проведение которых облегчается развитием сетевых ресурсов и баз данных, расширением возможностей удаленного доступа к источникам, в настоящем случае – к документам, находящимся на архивном хранении. Самосознание общества невозможно без знаний о прошлом и образов прошлого, живущих в его исторической памяти. Особенно актуальной становится проблема отношения к прошлому, если общество проходит через период серьезных социокультурных перемен, ломки традиционных стандартов и стереотипов мышления .

В этом отношении изучение биографий через документы личного происхождения представляется несомненно актуальным, поскольку позволяет выявить те образы, которые современники событий пытались сохранить в памяти общества. 100-летие революционных событий 1917 г. актуализирует обращение к образам героев «классовых битв» в том виде, как их представляли (или пытались представить) современники и участники событий. Значительный массив биографий революционеров (во многом благодаря деятельности истпарта) оказался сосредоточен в бывших партийных архивах, взявших на себя функцию сохранения и передачи сведений о происходивших потрясениях.

При этом материалы должны были не только сохранить сведения об эпохе, но в значительной степени сконструировать представления о ней посредством определенных подходов к подаче накопленной информации. Поэтому в архивохранилищах сохранялись главным образом оправдывавшие свержение старой власти воспоминания победителей. Все это в полной мере относится к биографиям революционеров, находящимся на хранении в бывших партийных архивах Омска, Тюмени и других сибирских городов. Герои революции и гражданской войны З. Лобков, Г. Усиевич, С. Доронина, Л. Годисова, С. Завьялов, погибшие в борьбе за Советскую власть, предстают зачастую не реальными людьми, а некими идеальными образами революционеров, жизненный путь которых призван служить образцом для подражания и воспитания новых поколений борцов за правое дело. Причины этого состоят в том, что радикальная интеллигенция еще со времен народничества выделилась в отдельное социокультурное образование, особую субкультуру, которой свойственно было создавать собственную систему представлений, воззрений, взглядов. Сложился своеобразный институт «героев и мучеников», культивировавший образ идеального революционера, соединявшего черты религиозного мученика и «борца за свободу».

Будущий революционер, опираясь на созданную конструкцию, формировал в себе необходимые качества, подражал образу, использовал его для ответа на вопрос «делать жизнь с кого»3 . В научной литературе неоднократно подчеркивалось удивительное сходство биографий революционеров с жизнями и деяниями святых, описанными в церковной житийной литературе. Жития святых, написанные по строгим канонам, должны были содержать не столько жизнеописания, сколько описание путей к спасению. Примерно в это же ключе писались «революционные биографии» (к примеру, народников), функция которых, по мнению О.Б. Леонтьевой, состояла не только в том, чтобы сохранить историческую память о политическом опыте первых поколений народников, но и в том, чтобы приобщать неофитов к системе революционных идей.

Биография «страдальца за народ» должна была вызвать у читателя желание подражать ее герою, повторить его жизненный путь . Агиографической литературе свойственны определенные литературные каноны, к числу которых относятся строгая композиция и стандартная сюжетная часть. Практически во всех житиях описывались благочестивое происхождение и раннее пробуждение религиозности святых, их отказ от детских игр, святые деяния и праведная кончина. Представление жизни и смерти мучеников дополнялось

описанием благочестивого поведения, терпеливого снесения мук, отказа от искушения, молитвы перед кончиной и видения им Царствия Небесного. Ключевыми композиционными моментами революционных биографий обычно были детство и «впечатления среды»; нравственное пробуждение (в подростковом или юношеском возрасте); обретение единомышленников или старшего друга-учителя; ситуация выбора и разрыва со своей прежней средой; революционные деяния, мученичество и, наконец, финальный катарсис – пророчество о грядущем торжестве Идеи, во имя которой было совершено самопожертвование.

В этом отношении одним из наиболее полных и интересных для исследования является комплекс биографических материалов, посвященных Вениамину Тверитину – молодому сибирскому революционеру, прошедшему путь от идейного толстовца до убежденного большевика, принявшему участие в революционных событиях в Сибири, на Урале, в центре страны и погибшему в возрасте 20 лет. Своеобразие этого документального комплекса заключается в том, что большую его часть составляют биографии В. Тверитина, написанные его гражданской женой Е. Мельтцер на протяжении нескольких десятилетий. Часть этих документов была опубликована в оригинале, часть – после внесения существенных правок, часть – не публиковалась. Основной и самый известный текст биографии В. Тверитина был опубликован как минимум трижды – в изданной в 1921 г. брошюре «Один из многих» (серия «Борцы за рабоче-крестьянское дело в России и за границей»); в поименном издании «Памятник борцам пролетарской диктатуры», выпущенном в 1925 г. истпартом; в книге «Деятели русского революционного движения. 40 портретов с биографиями», изданной обществом политкаторжан в 1927 г.

В фондах истпарта Исторического архива Омской области сохранились официально опубликованный6 и предварительный7 варианты. Сравнение текстов позволяет выявить наличие определенных расхождений; при этом окончательный вариант биографии соответствует стандартному житийному описанию в большей степени. Биография Вениамина Тверитина начинается с указания на краткость жизненного пути и особенности социального происхождения революционера. «Товарищ Вениамин Тверитин родился 7 января 1898 г. Был убит белогвардейцами 30 июля 1918 г., т. е. погиб 20-ти лет, в расцвете юности и силы.

По происхождению тов. Тверитин из состоятельной буржуазной семьи, в которой и провел детство и отрочество. Но режим купеческого быта не задавил чуткую, впечатлительную душу подростка, а выбросил ее в бурлящий поток революционной жизни. В 1914 г., 16-ти лет, он скрылся из дому, и родители не могли его разыскать, пока громкий процесс толстовцев не указал им, где их сын». По меткому замечанию М. Тростникова к книге «Деятели русского революционного движения», большинство помещенных в ней биографий начинаются с рождения героя в «благочестивой» семье – «Благочестивой семьей является, разумеется, семья пролетарская, … а наличие представителей иных сословий требовало отдельных объяснений» .

В случае с В. Тверитиным его непролетарское происхождение компенсировалось в биографии разрывом с буржуазной средой и уходом первоначально в ряды последователей учения Л. Толстого. В сохранившихся в Омском партархиве «кратких сведениях» о Тверитине, оставленных участницей событий З.И. Могилевской, мотив отказа от ценностей своего социального слоя звучит еще более явно: «Был он родом из богатой купеческой семьи, но рано духовно отошел от взглядов и быта своей семьи…

В жизни был очень нетребователен и если пользовался помощью матери, то только на самый необходимый прожиточный минимум. В дальнейшем Тверитин совершенно отказался от материальной поддержки семьи»9 . Воспоминания Могилевской содержат еще один важный штрих к биографии будущего революционера: «Вениамин держался уединенно, избегал общества молодежи, всегда с книжкой под мышкой. Мы его окрестили кличкой «крайний индивидуалист»10. В этом замечании так же прослеживается один из сюжетов агиографической литературы – раннее взросление, отказ от игр, отличие от окружающих. Однако в опубликованной биографии Тверитина не нашлось места имеющемуся в тексте Е. Мельтцер фрагменту: «Легко одетый в жестокую зиму, почти без денег прошел он от Тюмени до Тобольска пешком около 300 верст, движимый огромной, чудной верой в силу человеческого слова». Вера в светлые идеалы есть тоже элемент житийного образа революционера, однако исключение данной фразы из текста связано, скорее всего, с верой не в те идеалы – ранний Тверитин был толстовцем. Зато в дальнейшем, попав в тюрьму за пропаганду антивоенных идей Л. Толстого в период Первой мировой войны, Тверитин, по мнению биографа, пересмотрел свое мировоззрение, «основываясь как на прошедшем опыте, так и на тех новых знаниях, которые он приобрел в тюрьме усиленным чтением.

Он увидел, что им двигала только вера, и что знание даст ему более могучее и прочное оружие, которым он до конца сможет бороться против несправедливостей самодержавного строя за лучшее будущее – за социализм». Так абстрактная вера сменяется в биографии твердым знанием, поскольку марксизм в революционной среде понимался как наука. Выйдя из тюрьмы после симуляции сумасшествия, Вениамин «набросился на те книги, которые будили творческую, живую научную мысль и развертывали грандиозную картину борьбы человечества за будущее. Учиться и работать, учиться и учить других – вот что всецело овладело им. Осенью 1915 г. он уезжает в Москву учиться систематически в Народном университете им. Шанявского для того, чтобы работать, отдать все свои силы, все свои знания рабочему классу.

Тогда же, в 1915 г., вступает он в подпольную организацию социал-демократов (большевиков) и ведет организаторскую и пропагандистскую работу». В этой части биографии прослеживается уже мотив жертвенности, стремления служить высокой идее и угнетенному пролетариату. С началом Февральской революции, как пишет далее биограф, «тов. Тверитин с головой ушел в кипучую атмосферу революционной работы. С раннего утра и до поздней ночи, а в начале революции и все ночи напролет, он был на партийном посту. Работал как агитатор, организатор, работал по налаживанию и распространению «Социал-демократа». При этом революционер, согласно тексту, не запятнал себя соглашательством с мелкой буржуазией, поскольку «возмущенный политическим курсом правительственных партий эсеров и меньшевиков, к тому же сильно переутомленный работой, он в мае 1917 г. уезжает из Москвы в провинцию». Возвращение Тверитина в Москву происходит летом 1917 г., когда «правительственная партия успела в достаточной мере обнаружить себя перед трудящимися; большевики увлекали широкие массы рабочих, партийная работа оживилась».

В этой части биографии описана, пожалуй, кульминационная часть жизни революционера: «Тов. Тверитин работал как секретарь Городского района партии большевиков. Только сон отрывал его на несколько часов от работы; остальные 16–17 часов он проводил в комитете, на собраниях, митингах и проч. … Идея социалистической революции, ставшая такой близкой, заполнила все существо тов. Тверитина до последней мысли, до самого ничтожного движения, и всю октябрьскую боевую неделю с поразительным напряжением, без малейшей усталости провел он бессменно на своем посту комиссара военно-революционного комитета Городского района. Он всю неделю почти совершенно не спал и не ел, не снимал пальто, потерял шапку и не заметил этого.

Это было его первое боевое крещение, и он с честью вышел из него, сумев проявить весь свой организаторский и стратегический талант, свою суровую железную волю воина-борца. И как он был бесконечно горд, как коммунист, победою Октябрьской революции, – это был счастливейший момент его жизни»! О.Б. Леонтьева, характеризуя литературу народнического толка, отмечала наличие в ней евангельских аллюзий и метафор («взойти на Голгофу», «апостолы социализма», «терновый венец», «мученики революции» и др.).

Рассматриваемый фрагмент содержит, скорее, отсылку к житийной литературе – герой после упоминаемого в тексте крещения полностью меняется, становясь воином-борцом, перейдя тем самым на новую ступень революционной иерархии. Согласно официальной биографии, накопившаяся усталость заставила В. Тверитина уехать в Омск, но и там он не смог оставаться без дела: «Сначала он был редактором «Омских известий», затем на областном съезде Советов Западной Сибири его выбрали областным комиссаром Акмолинской области и Степного края. На новом поприще он проявил себя как дельный администратор, и в очень короткое время ему удалось наладить и пустить в ход громадный запущенный административный аппарат края, взяв в ежовые рукавицы всех саботажников и привлекши туда свежие рабочие силы».

Дальнейший поворот судьбы В. Тверитина явно поставил биографа в затруднение, поскольку повествование теряет логику: «С лихорадочным вниманием следя за Брест-Литовскими переговорами и в то же время являясь сторонником мира, он решил во что бы то ни стало ехать на фронт, пока мир не заключен». Вероятнее всего, Тверитин был противником заключения мира, поэтому и рвался на фронт, но герой революции не может идти против генеральной линии партии, следовательно, в биографии он и был включен в число сторонников мира. Весьма интересным представляется описание дальнейших действий В. Тверитина. В опубликованном варианте биографии содержится формула «Не обращая внимания на товарищей, задерживавших его как нужного работника, на месте, на призыв к партийной дисциплине, он уехал в Москву, думая там стать в ряды Красной Гвардии». В хранящемся в архиве оригинальном тексте написано: «Не обращая внимания на товарищей, задерживавших его как нужного работника на месте, на призыв к партийной дисциплине, а тем более на то, что через две недели должен был появиться на свет его первый ребенок, он уехал в Москву…». В дальнейшем, при описании эвакуации советских учреждений из Омска, из текста было убрано предложение «едва простившись с женой и ребенком».

Очевидно, что в описании жизни революционера не нашлось места его семье, да и идеальный образ героя не предполагал показа его как обычного человека. С другой стороны, отказ от помощи семье, пренебрежение ею во имя идеи явно не красили рыцаря революции. Далее биография содержит ряд скупых фактов из жизни В. Тверитина: отъезд воевать на Украину, возвращение в Омск и работа в Западно-Сибирском Совете одновременно с заведованием финансовым отделом Совнархоза. Однако сравнение опубликованного и оригинального текста документов показывает изъятие из печати следующего фрагмента: «Казалось, можно было, наконец, заняться мирным строительством, но революционная мысль будировалась в определенном направлении, и он все думал о социалистической революции. Углубленный в свои мысли, он имел всегда рассеянный вид и возбуждал смех у товарищей, часто некстати вмешиваясь в разговор все одними и теми же словами: «А знаете, социальная революция…» и продолжал развивать свою мысль». Дальнейшая деятельность В. Тверитина в начавшемся вооруженном противостоянии описана в биографии следующим образом: «Снова пришлось окунуться в жестокую лихорадку Гражданской войны, как в октябрьские дни.

Были пережиты жуткие дни. Казалось, должны были погибнуть в неравном бою добытые такими усилиями завоевания социальной революции. Первые боевые поражения под Омском, гибель авангарда Красной Армии, лучших рабочих и лучших ответственных работников, однако, не подорвали сил и энергии тов. Тверитина». Вывод, который может сделать читатель после прочтения этого текста, очевиден: несгибаемый борец проявил все те лучшие качества, которые сформировались в нем еще в дни Октябрьской революции. Тем не менее оригинальный текст содержит продолжение последнего предложения, заметно меняющее его смысл: «Первые боевые поражения под Омском, гибель авангарда Красной армии, лучших рабочих и лучших ответственных работников, однако, не подорвали сил и энергии тов.

Тверитина, но кошмаром ложились на впечатлительную душу. Те короткие моменты отдыха, которые выпадали среди такого напряжения, тов. Тверитин был совершенно болен – потемневшее, искаженное страдальческое лицо, бред без сна и полное изнеможение. Но об этом знали только самые близкие ему». Но слабости не могли быть присущи идеальному герою. Заключительная часть биографии В. Тверитина посвящена последнему этапу его жизни и, вжитийном контексте, – праведной кончине и пророчеству о грядущем торжестве Идеи.

После отступления из Омска Тверитин уезжает в Екатеринбург «с тем, чтобы дальше уже не отступать». Там он сам просит остаться в городе, куда уже вступали белые силы, для организации подпольной работы, оказавшись в ситуации героя-одиночки, противостоящего враждебному сообществу: «И вот он остался в стане белых, среди врагов, оторванный от остальных товарищей, оторванный от родного коммунистического мира. Первые впечатления белого владычества были очень мучительны. С болезненным любопытством, бередя глубокую рану и забывая о конспирации, бродил он по улицам, наблюдая оживление белогвардейской своры, читая зверские приказы, слушая различные версии о пойманных и замученных комиссарах. Невольно уносился мыслью в недавнее прошлое, такое яркое, светлое, полное кипучей деятельности.

Стряхнув оковы царского режима, привыкнув к прелести свободной творческой жизни, было невыносимо тяжело лезть в гиблое подполье; быть сильным, свободным и в то же время совершенно бессильным и раздавленным, быть одному с ясным умом среди своры насильников и палачей». Накануне неминуемой гибели герой анализирует пройденный им путь в контексте приближения к Идее: «Он говорил: «Самый счастливый, самый светлый период моей жизни – от Октябрьской революции и до сдачи Екатеринбурга, и собственно надо было бы, чтобы и жизнь моя закончилась на этом высшем аккорде социального творчества».

Последние слова этой фразы вопиюще неправильны, но в угнетающей обстановке действительности – оправдание такому пессимизму». Вместе с тем ожидаемое мученичество и финальный катарсис – пророчество о грядущем торжестве Идеи прослеживаются в биографии Тверитина не столь явно, поскольку обстоятельства его смерти остались неизвестными. Но все же в финале опубликованного текста звучат следующие слова: «Социальная революция лишилась одного из преданнейших сынов своих; коммунисты – одного из лучших товарищей. Память о нем ярко живет в сердцах знавших его, а его имя, наряду со многими другими именами борцов за социальную революцию, будет священно для рабочих всего мира». Базовый, неопубликованный вариант текста заканчивается иначе: «Неизвестно как он умер, но можно быть уверенным, что последний обрывок его мысли был не о себе, не о своем сыне, не о любимом человеке, последние слова его, верно, были: «А все-таки социальная революция…».

Да, социальная революция победит и побеждает, теряя на каждом шагу лучших сынов своих. Авангард рабочего класса потерял в товарище Тверитине одного из лучших товарищей, но память о нем, как и о других погибших бойцах, будет священна для всего рабочего класса. Спи спокойно, дорогой товарищ. Дело, за которое ты отдал свою жизнь, накануне победного конца». Несмотря на более личностный характер этого отрывка, объединяет оба варианта обращение к победе социальной революции, т. е. гибель героя во имя торжества идеи.

Таким образом, опубликованный вариант биографии В. Тверитина представляется вполне соответствующим канону жизнеописания борца, погибшего за торжество идеи во имя светлого будущего. Однако особенность ситуации заключается в том, что, в отличие от биографий многих других революционеров, биография В. Тверитина неоднократно дописывалась и даже фактически писалась заново. В Историческом архиве Омской области сохранилось письмо Е.Л. Мельтцер директору Омского партархива Моисеевой, датированное 1 сентября 1956 г., в котором автор, сопровождая передаваемую на хранение рукопись воспоминаний о Тверитине, писала: «Она получилась объемистой, но бедной документальными историческими данными и, вероятно, не обогатит партархив…

Из всех близких Тверитину товарищей я знала о нем меньше других, потому что я не была ему товарищем по партии (я была тогда эсеркой) и потому, что рождение ребенка совершенно выбило меня из колеи. Но как жена его, мне казалось, я могла бы отразить в воспоминаниях схему «одного из многих» большевиков… как живого человека – во плоти и крови неповторимого. Я видела его в гуще людей и событий очень короткое время его очень короткой жизни …, но в грани его личной интимной жизни – как жена.

Поэтому и воспоминания мои о Тверитине получились как воспоминания о всей жизни, о том периоде своей личной жизни в той ее части, как она была сплетена с жизнью Тверитина и его товарищей».

Содержание этого нового (и очень объемного текста) вызвало недовольство старых большевиков, в частности, лично знавшей В. Тверитина З.И. Могилевской, направившей соответствующее критическое письмо в Тюменский партархив; в любом случае этот вариант биографии остается очень интересным историческим документом. Е. Мельтцер, направляя рукопись в архив, просила сохранить ее, поскольку «может быть она понадобится когда-нибудь если не историку, то писателю». Действительно, забытый ныне Вениамин Тверитин не вошел в пантеон выдающихся героев революции, оставшись, как указано в его биографии, «одним из многих». Но воспоминания о нем, равно как и написанные в разное время и разными людьми его биографии, находятся на хранении в бывшем ЦГАОР, бывших партархивах Омска и Тюмени, в Государственном архиве Пермского края, возможно, и в других архивохранилищах страны. Представляется, что формирование единой коллекции документов о В. Тверитине и размещение ее в открытом доступе будет способствовать проведению комплексных исследований образов прошлого в исторической памяти общества

О.В. Ищенко