Введение: почему списки «профессий будущего» — это ловушка

Каждый год мы видим десятки рейтингов «самых перспективных профессий». Они пестрят громкими названиями, обещают золотые горы и вызывают у выпускников священный трепет. Но есть одна проблема: такие списки устаревают быстрее, чем вы успеваете дочитать их до конца. Технологии сменяют друг друга, бизнес-модели трансформируются, а названия должностей и вовсе живут своей жизнью — сегодня ты «Data Scientist», а завтра уже «AI Product Manager», и никто толком не знает, чем они отличаются.

Именно поэтому директор IT-колледжа «Хекслет» Антон Васильев в беседе с «Лентой.ру» предлагает более зрелый подход: ориентироваться не на модные ярлыки, а на устойчивые запросы рынка. Что это значит на практике? Давайте разберёмся.

Ядро спроса: пять ролей, которые никуда не денутся

По мнению эксперта, в ближайшее десятилетие работодатели будут искать людей, способных создавать, развивать, поддерживать, защищать и осмысленно применять цифровые продукты. Звучит как абстракция? Но за ней стоят вполне конкретные специальности:

• Разработчики (всех мастей — от фронтенда до системного программирования);
• Инженеры по тестированию — потому что без качества цифровой продукт — просто набор багов;
• Системные и бизнес-аналитики — мосты между «что хотят» и «что можно»;
• Специалисты по данным и ИИ — те, кто превращает цифры в инсайты;
• Специалисты по кибербезопасности, DevOps и облачным технологиям.

Обратите внимание: это не «айтишные» профессии в узком смысле. Они уже давно перестали быть привилегией IT-компаний. Банки, промышленность, ретейл, логистика, медицина, образование, госсектор — все они сегодня зависят от цифровых систем. А значит, везде нужны люди, которые умеют эти системы строить, интегрировать и защищать.

Главный тренд: человек на стыке

Однако самый интересный тезис Васильева — это прогноз о росте спроса на гибридных специалистов, работающих на стыке направлений и понимающих бизнес-задачи. Почему это так важно?

Представьте: вы — разработчик, который пишет идеальный код, но понятия не имеет, зачем этот код нужен бизнесу. Или аналитик, который строит великолепные дашборды, но не может объяснить директору, что с ними делать. Такие специалисты становятся балластом. Рынок требует людей, которые не просто «умеют делать», а понимают, зачем они это делают.

И здесь мы подходим к ещё одному важному следствию.

ИИ не заменит вас, но изменит правила игры

Часть рутинных задач уже сегодня берут на себя ИИ-инструменты. Это пугает многих, но эксперт предлагает смотреть на это иначе: ИИ не отменяет потребность в специалистах, а повышает требования к их навыкам.

Что это значит? Раньше ценность разработчика измерялась знанием синтаксиса и фреймворков. Теперь ChatGPT знает их лучше вас. Ваша ценность — в умении разбираться в задаче, выбирать решение, проверять результат и развиваться вместе с технологиями. Иными словами, ИИ становится вашим младшим помощником, а не заменой. Но чтобы быть старшим, нужно мыслить шире.

Васильев выделяет пять ключевых качеств, которые будут определять успех в ближайшие годы:

• Системное мышление — способность видеть картину целиком, а не отдельные фрагменты;
• Обучаемость — готовность переучиваться каждые 2–3 года;
• Внимательность к деталям — дьявол, как известно, в них;
• Умение работать с неопределённостью — когда требований нет, а сделать надо;
• Способность доводить задачу до результата — не «я сделал», а «задача решена».

Но, пожалуй, самый важный навык — это критическое мышление. Быть просто исполнительным сотрудником, который выполняет инструкции, уже недостаточно. Нужно уметь задавать правильные вопросы, понимать ограничения бизнес-моделей и предлагать альтернативы.

И ещё один важный пункт, который часто недооценивают: коммуникация. Умение объяснять свои решения понятным языком, выстраивать диалог с заказчиками, работать в команде — это не «мягкие» навыки в привычном смысле. Это твёрдые требования современного рынка.

Практический совет: как не ошибиться с выбором

Что же делать выпускникам и школьникам, которые только выбирают свой путь? Васильев даёт простой, но действенный совет: выбирайте образовательные траектории, которые предусматривают регулярную практику и участие в проектной работе. Теория без практики — это как учиться плавать по учебнику.

А чтобы понять, чего именно хотят работодатели, поставьте себя на их место и задайте себе один вопрос: «Какую реальную бизнес-задачу я решаю в своей работе?» Если ответа нет — вы, скорее всего, не там.

Заключение: вместо списка — система координат

Подводя итог, хочется сказать: будущее не в конкретных названиях профессий. Оно в системе мышления, которая позволяет вам оставаться востребованным независимо от того, как называется ваша должность. Технологии приходят и уходят, но способность создавать ценность, решать реальные задачи и адаптироваться к изменениям — это то, что останется с вами навсегда.

Так что не гонитесь за списками. Гонитесь за смыслом.

Материал подготовлен на основе интервью директора IT-колледжа «Хекслет» Антона Васильева для «Ленты.ру». Информация носит ознакомительный характер и не является индивидуальной рекомендацией[reference:13].

Перспективы будущего после COVID-19 большинством россиян воспринимаются достаточно туманно и неоднозначно. Будущее становится настолько неопределенным, что о нем предпочитают не думать. Так как нет контроля над жизнью. Это экзистенциональные процессы переживания потери контроля над жизнью, хрупкостью могут перенести далеко не все. По сути, это травма потери, которую приходится переживать, проходя по всем известным стадиям: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие.

После переживания этой травмы многим придется заново выстраивать образ мира и критически переоценить свои возможности на что-то в нем повлиять. Пандемия COVID-19 стала точкой бифуркации, точкой пересмотра того, кто «плохой», и как с ним можно взаимодействовать. Во время пандемии проявились и со временем усилились иррациональные тенденции объяснения социальных изменений. Об этом подробно излагается в исследованиях Р.В. Иванова [1], А.Н. Пружинина [2] и В. А. Скуденкова [3,4,5].

Социальная напряженность переросла в новые формы и стала тотальной для отдельных групп населения. К этому выводу мы пришли в результате онлайн исследования социальной напряженности, которое мы проводили в 2019 (n=620) и 2020 (n=620) году, в каждой выборе приходилось 55% женщин и 45% мужчин, в возрасте от 18 до 75 лет, проживающих в разных субъектах РФ и занимающих различные социально- экономические и профессиональные ниши. Пандемия повлияла на формирование и закрепление личных границ: с кем и как здороваться, общаться, находиться рядом. Предпочтительным видом коммуникации выступают разнообразные мессенджеры (zoom, skype, viber, whatsApp), а не личное общение.

При этом вход в жизненное пространство дома стал возможен через эти же средства коммуникации. Удаленная работа и учеба сделала наших коллег вхожими в наши дома и семьи и наоборот. Данные процессы далеко не для всех проходят безболезненно и радостно, так как публичность вошла в личное, а порой и интимное пространство. У населения повысилось внимание к себе, своему телу и самочувствию. Пандемия заставила более внимательно относится к собственному телу, душе и психике. Это, бесспорно, положительное явление.

Но оно же развивает мнительность и панику, при непонятных симптомах, а это увеличивает количество самопрограммируемых психосоматических заболеваний. За период пандемии изменилась ценность владения. Владения своей квартирой, своей машиной, своей дачей стали новыми старыми трендами. Так как это экономнее, безопаснее и стабильнее. Чем съемное жилье, кашеринговые авто и отдых за границей. Этим не всегда можно воспользоваться, не все можно освоить и применить на практике. Итак, качество жизни россиян существенно снижается и ограничивается как внешними условиями, так и внутренними субъективными процессами переживания и восприятия своей жизни. Перспективы будущего еще более ограничены и туманны. Нет уверенности — нет счастья.

Источники и литература

1) Иванов Р.В. Влияние пандемии COVID-19 на социальное напряжение // Пространства социальной напряженности и стратегические консенсусные взаимодействия в XXI веке. сборник научных трудов. Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования Иркутский государственный университет. 2020. С. 311-313.

2) Пружинин А.Н. Человеческий капитал до и после пандемии // Влияние качества жизни на формирование ценностной структуры населения России. Сборник материалов Всероссийской научной конференции с международным участием. 2020. С. 120-122.

3) Скуденков В.А. Переживание неопределенности при пандемии // В поисках социальной истины. Материалы II Международной научно-практической конференции. Под общей редакцией О.А.

Полюшкевич, Г.В. Дружинина. 2020. С. 426-429.

4) Скуденков В.А. Экономические притязания в период социального напряжения (на примере пандемии COVID-19) // Пространства социальной напряженности и стратегические консенсусные взаимодействия в XXI веке. сборник научных трудов. Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования Иркутский государственный университет. 2020. С. 316- 318.

5) Скуденков В.А. Экономические притязания россиян до и после пандемии // Влияние качества жизни на формирование ценностной структуры населения России. Сборник материалов Всероссийской научной конференции с международным участием. 2020. С. 177- 178.

Полюшкевич Оксана Александровна

Россия должна возрождаться на духовных основаниях

Аннотация. Целенаправленное формирование будущего нации рассматривается как политический проект государства с институционализированным участием гражданского общества. Приводятся представления некоторых известных экспертов о ближайшем будущем России при сохранении существующей политики власти.

Вероятность позитивных изменений связывается с проведением политических реформ. Ключевые слова: государственное управление, стратегическое проектирование, целеполагание, гражданское участие, программностратегические документы, сценарии будущего

Будущее России – тема, которая постоянно находится в центре внимания отечественных и зарубежных экспертов. Текущий экономический кризис, стремление стран Запада изолировать Россию на международной арене, а также предстоящие парламентские и президентские выборы, которые могут стать (или не стать) точкой бифуркации на траектории социально-экономического и институционально-политического развития страны и ее отношений с внешним миром, придают этой теме повышенную актуальность. Будущее нации является продуктом ее коллективной целенаправленной деятельности, где цель – заранее предполагаемый, проектируемый результат этой деятельности. В ее основании лежит консенсусное представление нации о ее миссии в мире. Без образа желаемого будущего теряется смысл самого ее существования2 .

Соответственно, целеполагание как формирование этого образа является наиболее ответственным политическим проектом стратегического государственного управления. Определение целей развития нации в стратегическом управлении задает долгосрочное направление всей политики государства1 и тем самым оказывает решающее воздействие на социально-экономические и институциональнополитические преобразования в ответ на изменения внешней среды. То, кем и как контролируется процесс целеполагания, характеризует сущность режима правления. Роберт Даль считал одним из критериев демократии контроль граждан над повесткой дня [3]. Национальные стратегические проекты получают оформление в виде программно-стратегических документов – стратегий, направлений деятельности правительства, программ и планов, устанавливающих цели долгосрочной политики государства и способы их достижения.

В мировой практике такие документы являются инструментом модернизации и развития, повышения качества государственного управления и эффективности государственного аппарата; они способствовали переходу многих развивающихся стран в категорию развитых. Ярким примером успешного использования этого инструмента развития могут служить восточноазиатские «тигры»: Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур [14, с. 8]. Реализуемость национального проекта зависит в существенной степени от того, насколько поставленные в нем цели соответствуют ожиданиям общества, от того, насколько оно готово выступить субъектом заявленных преобразований. Иначе власть рискует столкнуться с его активным или пассивным сопротивлением и утратой легитимности. Обязательными атрибутами подготовки стратегических проектов на основе доминирующей в профессиональном управленческом дискурсе концепции правления Collaborative Governance1 являются публичность, гражданское участие и последующий контроль общества за исполнением принятых решений.

При соблюдении этих условий их разработка становится площадкой гражданского диалога и взаимодействия общества и государства, на которой формируется консенсус относительно приоритетов развития нации и средств их реализации, укрепляется взаимное доверие. В постсоветской России разработка программно-стратегических документов актуализировалась с приходом Владимира Путина к руководству страной. По его поручению в 2000 г. была подготовлена Программа социальноэкономического развития Российской Федерации на период 2000—2010 годов (Стратегия 2010, или Программа Грефа) как центральный стратегический документ2 . В последующем на федеральном уровне был принят целый ряд стратегических документов – основных направлений политики, концепций, стратегий3 . В 2014 г. правительство утвердило прогноз научно-технологического развития на период до 2030 г. как единую платформу для разработки долгосрочных стратегий, целевых программ, прогнозных и плановых документов среднесрочного характера по модернизации экономики и инновационному развитию [7].

Однако, как отмечалось уже в 2010 г., разработка целеполагающих документов сама по себе не приводила к достижению поставленных в них целей. Так, Стратегия 2010 была выполнена только на треть [5]. В целом эти документы не смогли системно повлиять на поведение различных групп интересов и реальную политику власти и предотвратить накопление негативных явлений в экономике, что, в конечном счете, и привело ее к нынешнему кризису, усугубленному падением мировых цен на углеводородное сырье и экономическими санкциями Запада1 . В 2014 г., накануне разразившегося кризиса, в Высшей школе экономики была защищена диссертация по роли программно-стратегических документов в государственной политике современной России. Исследователь Александра Шубенкова на основе сравнительного анализа работы со стратегическими документами в России и в других странах пришла к заключению, что в России неспособность этих документов оказывать влияние «на поведение общественных акторов, прежде всего органов власти», обусловлена спецификой политического режима. Функции формулирования долгосрочных задач государственной политики централизована в руках Президента и инкумбентов центрального аппарата федеральных органов исполнительной власти. Участие общественных акторов в стратегическом управлении не обеспечено юридическими механизмами, и, как следствие, не реализуется на практике. Политический режим использует работу со стратегическими документами, прежде всего, в целях сохранения политического статус-кво, тогда как реализация с их помощью политики развития, повышения эффективности государственного управления вторична. [14, с. 164166].

Отечественные политологи предпочитают характеризовать существующий режим как электоральный авторитаризм, или, персонифицировано, как путинизм [6]. Его метафорой может служить известное высказывание Вячеслава Володина: «Есть Путин – есть Россия. Нет Путина – нет России» [9]. По всем главным вопросам, включая установление стратегических целей и приоритетов развития страны, определяющих ее будущее, решения принимает лично президент1 . Федеральный закон 2014 г. «О стратегическом планировании в Российской Федерации» юридически закрепил эту существовавшую де-факто модель формирования будущего нации [12]. По этому закону, президент является ключевым участником стратегического планирования на всех его стадиях (в таком качестве он 49 раз упоминается в тексте закона); ежегодные послания президента, которые его администрация готовит в закрытом режиме, поставлены на первое место в категории документов целеполагания. При этом закон крайне скупо и неопределенно говорит об участии гражданского общества: «К разработке

документов стратегического планирования могут (выделено мною) привлекаться объединения профсоюзов и работодателей, общественные, научные и иные организации, с учетом требований законодательства … о государственной, коммерческой, служебной и иной (выделено мною) охраняемой законом тайне» [12, Ст. 11, п. 7]. Т.е. решение об участии (или отказе в участии) структур гражданского общества в разработке документов, определяющих будущее страны, фактически отдано на откуп власти. Не все эксперты считают эффективной такую модель проектирования будущего нации. Андрей Колесников, руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского Центра Карнеги полагает, что российская власть вообще не имеет цели и образа желаемого бу

дущего. Отсутствие у нее стратегии связано, как он полагает, с тем, что практически все ее действия мотивированы исключительно стремлением сохранить нынешние элиты у власти и законсервировать ее сегодняшнюю модель — «авторитарной, имитирующей демократические процедуры, стимулирующей пропагандистскими методами агрессивные националистические настроения». И никто – ни население, ни сам глава режима не хочет никаких реформ — в том числе политических, от которых на самом деле зависит реализация экономических преобразований [4]. Александр Соловьев говорит о том, что «… вместо перспективных государственных стратегий общество сталкивается либо с пропагандистскими клише, прикрывающими отсутствие ясных целей общественного развития, либо с набором разрозненных акций, которые не позволяют снять остроту ситуации даже на отдельных общественных площадках». Консервация ситуации, как он полагает, будет в ближайшие 2-3 года продуцировать разочарование общества в правящем режиме и рост политической напряженности». [10, С. 581-583]. Об отсутствии у власти и общества представлений о будущем говорит и директор Левада-центра Лев Гудков: «Реально в стране и обществе, и это следствие авторитарного режима, стерилизующего, кастрирующего политику, то, что исчезла идея будущего. … В лучшем случае, говорят о катастрофизме. Идея картины будущего, которое можно превратить в идеологию, в систему, в некоторую политическую программу, просто нету»1 [1]. Независимый медиахолдинг России https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A0%D0%91%D0%9A – cite_note-:1-4РБК («РосБизнесКонсалтинг») инициировал в 2014 г. проект «Сценарии-2020», в котором известные эксперты рисуют сценарии развития России в ближайшие годы при сохранении нынешней политики режима правления [8]. Их представления о ближайшем будущем России разительно отличаются от оптимистических заявлений чиновников и провластных политиков.

Так, руководитель Центра исследований постиндустриального общества Владислав Иноземцев полагает, что «В политике мы окончательно увидели путинский идеал: сочетание советской державности, административного стиля управления и несменяемости лидера». Проблема, как он считает, в том, что такая система не реформируема. На каком-то этапе (вероятно, нескоро) режим рухнет, сменившись не либеральным раем и не националистическим кошмаром, а банальным в своей обыденности хаосом.1

Другой участник проекта, научный руководитель ВШЭ Евгений Ясин констатирует: «Если 1993–1998 годы были годами нащупывания демократического развития, то с приходом к власти Путина в 2003 году определился новый характер режима, который был скорее «дефектной демократией». «Проблемы, которые необходимо решать России сейчас, определяются не экономическими, а, в первую очередь, правовыми и политическими реформами. Самым негативным сценарием для России окажется сохранение нынешней политической системы, которая препятствует экономическому росту».

Большинство выступивших в проекте экспертов считает, что в ближайшее время даже серьезные трудности, с которыми сталкивается режим правления, не угрожают его выживанию2 . Вызовы системе находятся за горизонтом 2020 года. Будущее России связано с проведением политических реформ3 . Об этом, кстати, еще шесть лет назад, говорил и Евгений Примаков, последовательный государственник, прагматик и тяжеловес российской политики1

Но вопрос о том, готовы ли власть и общество к осуществлению такого политического проекта, остается открытым.

Литература

1. Гудков Лев. // Проект «Эхо Москвы»: Российская элита на оси политических координат, 08.10.2014. – Режим доступа: http://svop.ru/main/13021/. (Дата посещения: 18.06.2016)

2. Воронова Т., Боянова Н., Стеркин Ф. У нас такого за всю историю не случалось // Ведомости, № 3840, 28.05.2015.

3. Даль Роберт. Демократия и ее критики. – М.: РОССПЭН, 2003. С. 171. – Режим доступа: http://www.twirpx.com/file/252191/ (Дата посещения: 18.06.2015.)

4. Колесников Андрей. Российская власть-2015: тактика без стратегии. Научная статья // Московский центр Карнеги, 15.09.2015. – Режим доступа: http://carnegieendowment.org/files/Article_Kolesnikov_August2015_Russ_ web.pdf. (Дата посещения: 18.06.2016).

5. Кувшинова О. Не с того начали: Путинская реформа выполнена только на треть // Ведомости. – 2 июня 2010 г.– Режим доступа: http://www.vedomosti.ru/newspaper/article/2010/06/02/236177. (Дата посещения: 18.06.2016).

6. Никонов Вячеслав. «Российская матрица». М., Русское слово, 2014.

7. Прогноз научно-технологического развития Российской Федерации на период до 2030 года (утвержден Правительством Российской Федерации). // Электронный ресурс КонсультантПлюс. – Режим доступа:

010.pdf 184 http://base.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc;base=LAW;n=157978 . (Дата посещения: 18.06.2016).

8. РосБизнесКонсалтинг. Прогнозы 2020, 2014. – Режим доступа: http://www.rbc.ru/story/54994e529a7947687c4a8ada. (Дата посещения: 18.06.2016).

9. Сивкова А. «Есть Путин – есть Россия. Нет Путина – нет России» // Известия. – М., 2014. – 22 октября. – Режим доступа: http://izvestia.ru/news/578379. (Дата посещения: 18.06.2016).

10. Соловьев А.И. Государство как проектировщик политических стратегий / Политическая наука перед вызовами современной политики. Материалы VII Всероссийского конгресса политологов, Москва, 19–21 ноября 2015 г. С. 581-583

11. Сурначева Елизавета. Центр управления демократией. / Журнал "Коммерсантъ Власть" №15, 22.04.2013, стр. 18. – Режим доступа: http://www.kommersant.ru/doc/2167169

12. Федеральный закон от 28 июня 2014 г. N 172-ФЗ "О стратегическом планировании в Российской Федерации"ю– Режим доступа: http://base.garant.ru/70684666/#friends#ixzz4BvMzhbqI

13. Федеральный закон от 20 июля 1995 года № 115-ФЗ «О государственном прогнозировании и программах социально-экономического развития Российской Федерации» (утратил силу). – Режим доступа: http://base.garant.ru/1518908/#help

14. Шубенкова А.Ю. Программно-стратегические документы в государственной политике Российской Федерации: институциональный анализ. М., 2014. – Режим доступа: https://www.hse.ru/sci/diss/126036383

15. Ansell Chris, Alison Gash. Collaborative Governance in Theory and Practice // Journal of Public Administration Research and Theory (2008) 18 (4): 543-571. – Режим доступа: http://jpart.oxfordjournals.org/content/18/4/543.full (Дата посещения: 18.06.2016).

Кулик А.Н

Аннотация. В рамках научно-исследовательского проекта «Образ России в стране и в мире» кафедры социологии и психологии политики факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова было проведено исследование, целью которого стал политический и психологический анализ особенностей восприятия российскими гражданами страны. Ключевые слова: восприятие, образы, Россия, политикопсихологический подход, геополитика.

Недавние события трансформировали политический климат в России: президент стал национальным символом страны; общество консолидировалось; в то же время, на фоне неопределённой международной обстановки обострился социально-экономический кризис. Учитывая все это, становятся актуальными политико-психологические исследования политических образов.

Образ непосредственно влияет на политическое поведение индивида, поэтому в условиях изменения политического контекста, необходимо иметь представление об особенностях формирования и содержания политических образов. Одним из важнейших образов в сознании граждан является географический образ своей страны, в нашем случае − образ России. Научное знание о проблеме географических образов достаточно широко представлено во многих трудах [1; 2; 3; 4; 5; 6; 7; 8; 9]. Поведенческая география рассматривает географический объект через призму пространственного и атрибутивного знания. Пространственное знание включает в себя информацию о площади территории, ее границах, соседстве различных географических объектов и других представлениях относительно структуры географического пространства.

В свою очередь, атрибутивное знание связано со стереотипами географических объектов, наделенных самыми разными физическими и функциональными свойствами. В рамках научно-исследовательского проекта «Образ России: в стране и в мире» кафедры социологии и психологии политики факультета политологии МГУ имени М.В. Ломоносова было проведено исследование, целью которого являлся политико-психологический анализ особенностей восприятия российскими гражданами своей страны. Одной из задач исследования была оценка геополитической позиции России в будущем согласно ожиданиям российских граждан. В период с июля 2015 г. по март 2016 г. с использованием метода интервьюирования было собрано 340 глубинных интервью в Центральном, Южном и Приволжском федеральных округах. Для России в целом исследование не было репрезентативно, однако, выборка была сбалансирована по полу, возрасту и образованию. Результаты исследования. Как показал анализ содержания образа России, для большинства опрошенных она отождествляется с «Родиной» (53,7 %): «Россия для меня — это Родина моих предков, меня, моей семьи и моих потомков.

Это то, от чего адекватный человек не может освободиться». Опрошенные считают очевидным, что Россия для них − это «Родина», многим россиянам такой вопрос показался «глупым» и не требующим пояснения. Следовательно, в ходе социализации и посредством сильных семейных связей у респондентов постепенно формируется положительный образ страны, как места, где они и их предки родились, выросли и прожили свою жизнь. Далее, респонденты называли Россию своим «домом и местом, где я живу» (15,6%): «Для меня Россия — эта страна, которую я называю «вторым домом»! Россия — то место, где живут истинные патриоты! Я всегда небезразлично отношусь к тому, что происходит в этой стране»; «Россия − это, прежде всего, место где я живу, строю свое будущее, свою карьеру, буду растить детей и создавать семью». Если в представлении россиян о своей стране как «Родины» была привязка к общему семейному и культурному прошлому, то в ассоциации с «домом» на первое место выходит настоящее и будущее российских граждан.

Помимо «Родины» и «дома» ответы россиян содержат категории «сильного государства/великой державы» (9,5%, «Россия для меня − это самое сильное государство на свете»), просто «страны» без дополнительных пояснений (6,5%) и другие (14,7%). В целом, образ России имеет положительную коннотацию, связанную с «Родиной», «домом» и «сильным государством». Можно высказать гипотезу о том, что нестабильность существующей политической системы негативно влияя на настоящее и будущее гражданина, вынуждают его связывать страну проживания с иррациональной категорией прошлого − «Родины».

Границы России Большинство респондентов утверждают, что в ближайшем будущем российские границы меняться не будут – 45,3%. Считая, что современные территории России достаточно обширны, респонденты делают акцент на обеспечения стабильности и благосостояния существующих пространств: «Мне кажется, что Россия достигла уже той территории, с которой ей будет наиболее комфортно развиваться дальше»; «Границы будут неизменными, первоначальная задача − сохранить за собой существующие территории, тогда Россию ждёт большое будущее, а экспансия штука дорогая и безнадёжная». Россиян пугают возможные геополитические изменения, так как они могут привести к новым антироссийским санкциям, обострению экономического кризиса и крупным международным конфликтам: «Я бы не хотела какихнибудь территориальных изменений, снова финансовые проблемы и снова международное неодобрение, которое только усилит первое»; «В принципе, ресурсы для развития у нас есть и внутри страны. Присоединение каких-либо новых территорий это по большей части вопрос активных военных действий, что для нашей экономики станет убивающим фактором». В тоже время, примерно треть опрошенных (36,8%) высказалась за изменение государственной границы России: «Я надеюсь, что границы увеличатся, мы должны достичь величия былого»; «В скором времени мы вернем часть территорий, некогда отсоединившиеся после распада СССР».

По мнению респондентов, причинами изменений, в сторону увеличения российских границ, могут стать: войны; экономическая дисфункция, политический кризис (революция, государственный переворот) стран бывшего СССР; идеи «державности» и «воссоединения русского народа». В будущем в состав России могли бы войти: восток Украины, Южная Осетия; Абхазия; Белоруссия; ЛНР и ДНР; Армения; Казахстан; Аляска и прочие территории. Также, есть опасения относительно уменьшения российских границ в силу различных факторов и обстоятельств: экономической независимости региона; усиления национальной самоидентификации внутри отдельно взятой республики (культурная, языковая и конфессиональная принадлежность приобретет большее значение); недальновидной политики российской власти; экспансии Китая. Согласно данным интервьюирования, в будущем из состава России могли бы выйти: Дагестан, Чечня, Татарстан, Северная Осетия, Калининград, Сибирь, Дальний Восток, Сахалин, Курильские острова и другие.

Были и альтернативные точки зрения (15,4%): во-первых, респонденты описывали различные сценарии геополитического будущего России, и увеличение, и уменьшение, и сохранение прежних границ, все зависит от внешних и внутренних условий, различной группы факторов. К примеру: «Что касается территориальных границ России, я думаю они не изменятся в ближайшие 5-8 лет. Но прогнозировать территориальные изменения нашей страны очень рано и сложно». Во-вторых, в некоторых ответах содержалась любопытная мысль о разрастании процессов глобализации и идей космополитизма: «Мы живём в период истории, когда собственно границы государств становятся всё менее значимыми и всё более прозрачными; суверенитет государств становится формальным. Всё большее значение приобретают международные объединения вокруг государств-центров силы…».

И наконец, совсем немногие респонденты (2,6%) в принципе не имеют представления о геополитическом будущем России. Место России в мире В восприятии россиян, Россия – «победительница», преследующая цель «мира во всем мире»; она сильный, активный участник международных отношений. Однако, не все страны считаются с российской позицией, принижая и извращая роль России в урегулировании международных конфликтов. Практически каждый опрошенный называл Соединенные Штаты Америки «врагом» России (90,9%), вторым недругом РФ стало правительство Украины (41,8%), далее Турция (9,1%) и НАТО (9,1%). Крупными международными партнерами и друзьями России, по мнению респондентов, являются Китай (87,5%), Германия (25%) и Индия (25%). Также, России необходимо сотрудничать с международными организациями СНГ, ШОС, ЕАЭС, ОПЕК, БРИКС и другими. Таким образом, политико-психологический анализ позволил описать актуальные геополитические тренды в сознании российских граждан.

Несмотря на то, что большинство респондентов ратуют за сохранение существующих государственных границ, все же одна треть опрошенных считают, что территория России будет меняться. Подобное соотношение ожиданий говорит о нестабильности массовых настроений в настоящий период времени, что возможно вызвано кризисами в социальной, экономической и международных сферах.

Литература

1. Голд Д. Основы поведенческой географии. М., 1990.

2. Замятин Д.Н. Образ страны: структура и динамика// ОНС, 2000, №1.

3. Замятина Н. Смысл и положение в ментально-географических пространствах // Географическое положение и территориальные структуры: памяти И.М. Маергойза. — Москва, 2012. — С. 457–478.

4. Заяц Д.В., Колосов В.А. Географические образы в зеркале СМИ // Отечественные записки. 2002. № 6.

5. Мир глазами россиян: мифы и внешняя политика. Под ред. В.А. Колосова. М., ФОМ, 2003.

6. Митин И.И. Методика комплексной культурно-географической характеристики территории: дис. … канд. геогр. наук: 25.00.24. – М., 2007.

7. Михайлов Н.Н. Образ места // Вопросы географии. – М.: 1948. Сб. 10. С. 193-198.

8. Семенов-Тян-Шанский В.П. Район и стран. – М.-Л.: Госиздат, 1928.

9. Trowbridge G. On fundamental methods of orientation and «Imaginary maps» // Science, vol. 88, 1913.

Джагамадзе К.Б., Трущева А.А.

Аннотация. Статья посвящена анализу психологических оснований актуализации образов и символов советского прошлого в представлениях российских граждан о будущем. Анализируются как результаты исследований представлений граждан, так и политическая реклама государственных институтов, политических партий и общественных организаций Российской Федерации. Анализ опирается на политико-психологические подходы к изучению символа.

По итогам исследования делается вывод о том, что массовое сознание, с одной стороны, и отдельные политические акторы, в том числе государственные институты, с другой, все чаще обращаются к отдельным символам советского прошлого, лишенным, однако, их идеологической составляющей. Это объясняется тем, что символическое пространство новой российской идентичности до настоящего времени остается относительно бедным. Ключевые слова: образ, образ будущего, символ, символическая политика, советский образ мира, идентификация, переворачивание стереотипа

Анализ причин и форм проявления процесса актуализации символов советского прошлого в формировании представлений о будущем в сознании российских граждан, как и понимание психологических оснований указанного процесса, предполагает уточнение понятий, используемых при его интерпретации.

Существует несколько подходов к изучению роли символов в восприятии и интерпретации реальности, в том числе политической реальности, массовым сознанием. В нашем исследовании мы будем обращаться, прежде всего, к тем из них, которые сформировались в рамках психологической науки и были связаны с задачей интерпретации роли символов в формировании представлений человека об окружающей его природной и социальной реальности. Одним из первых к психологическому изучению символических компонентов культуры обратился основатель аналитической психологии К.Г. Юнг. С его точки зрения, символ представляет собой «термин, название или даже образ, обладающий помимо своего общеупотребительного еще и особым дополнительным значением, несущим нечто неопределенное, неизвестное» [4, с.14].

По его мнению, в ходе исторического развития основанные на архетипических образах естественные символы, подвергаясь многократной сознательной обработке и воздействию социокультурной среды и общественно-политических реалий, трансформировались и усложнялись, формируя культурные символы, активно используемые современными институтами в коммуникации. Последователем символической концепции Юнга стал известный румынский и американский исследователь мифологии М. Элиаде [3]. Говоря о психологических подходах к исследованию символов, необходимо рассмотреть теорию, которую разрабатывали Г. Блумер, Ч. Кули, Дж.Г. Мид и другие представители символического интеракционизма. Сторонники данной теории утверждали, что социальная реальность изначально имеет символическую природу: индивид конструирует свой образ мира посредством присвоения определенных значений действиям и событиям и затем обменивается этими значениями с другими. Таким образом, любая информация о социальной реальности проходит символическую обработку и в дальнейшем превращается в индивидуальные и групповые интерпретации символов. Собственный подход к исследованию символов предложил отечественный ученый А.Ф. Лосев: под символом он понимал идейную, образную или идейно-образную структуру, содержащую в себе указания на те или иные, отличные от нее предметы, для которых она является обобщением и неразвернутым знаком [1, с.10]. В структуре символа Лосев выделяет две составляющие – символизируемое и символизирующее.

Символизируемым выступает какой-либо элемент действительности (будь то объект, свойство или явление), а символизирующим будет являться слово (как в графической, так и в звуковой форме) или предмет, визуальный образ, отсылающий к специфическому содержанию. Сущность символа при этом раскрывается с трех сторон: во-первых, он является отражением реальности, во-вторых, он подвергается сознательной обработке со стороны человека, и в-третьих, он сам может становиться орудием преобразования действительности.

Для процесса символической коммуникации чрезвычайно важно, чтобы участники понимали друг друга – одинаково трактовали используемые символы. Соответственно для успешного функционирования общества, необходимо, чтобы все его члены наполняли основные символы, используемые в массовой коммуникации, сходным содержанием. С этой точки зрения необходимо отметить такое свойство символов, как преемственность, возможность их передачи от поколения к поколению: существующие в обществе символы и принятые трактовки человек усваивает в процессе социализации и на основе этого формирует свое социальное поведение. Совокупность выделенных подходов к пониманию символов, подчеркивающих их роль в познавательных и коммуникативных процессах, дает возможность анализировать актуализацию символов прошлого в качестве одного из элементов не только познания и интерпретации политических явлений настоящего, но и управления социальным и политическим поведением современных российских граждан.

Старшее поколение помнит, с каким энтузиазмом в 90-е годы не только представители власти и различных демократических партий и движений, но и обычные граждане уничтожали все, напоминающее об СССР (памятники, имена, названия и т.д.). Сегодня же в ответ на предложение о переименовании станции метро «Войковская», большинство участников на портале «Активный Гражданин» проголосовало против этого, вызвав даже недоумение активно агитировавших за переименование представителей Русской православной церкви. Одной из относительно новых и все более заметных характеристик политического процесса в современной России является интерес к образам и символам советского прошлого в документах и агитационных материалов как на уровне государственной политики, так и в деятельности ряда политических партий. Одновременно образы, казалось бы, давно забытых старшими и вообще не известных молодому поколению российских граждан товаров из советской обыденной жизни занимают место в коммерческой рекламе. И если в 90-е и в начале 2000-х футболки с надписью СССР и советскими символами предназначались, в первую очередь для иностранных туристов (что, впрочем, заметно и сегодня), то в последние годы такие футболки с удовольствием покупают и российские граждане. Для понимания и объяснения подобного интереса необходим политикопсихологический подход, способный выявить глубинные, не всегда осознаваемые самим человеком мотивы тех или иных предпочтений.

Система представлений советского человека основывалось на сложившейся в течение длительного времени системе социокультурных и политических образов и представлений, определяющих представления личности как об окружающей ее природной и социальной реальности и своем собственном месте в ней, так и об основных направлениях развития этой реальности. Эта система достаточно успешно стабилизировало сознание и поведение большинства граждан СССР. Разрушение ее, начатое в годы перестройки и особенно активно продолженное после 1991 года, привело к дестабилизации образа мира значительной части общества.

Ценности и нормы, определявшие процесс самоидентификации личности, неожиданно изменили свое значение, а общепринятые цели деятельности оказались лишенными смысла. Разрушение советского образносимволического пространства при отсутствии адекватной компенсации актуализировало обращение к поискам новых образов и представлений, воспринимаемых чаще всего в виде набора простых символов, придающих, однако, внешнюю осмысленность ежедневному существованию. Наиболее ярким примером символа будущего в конце 80-х – начале 90-х годов стала «демократия», воспринимаемая то как «западная демократия» – особый образ жизни, выступающий в качестве идеала, к которому следует стремиться России, то как сообщество «демократов», выступающих против многочисленный «врагов демократии» (коммунистов, фашистов и т.д.), то, наконец, как символ реформ, сформировавших первоначально в массовом сознании завышенные ожидания, способствовавшие впоследствии еще большему разочарованию. Для понимания и интерпретации данного явления российский политический психолог А.П. Назаретян предложил концепцию «переворачивания стереотипа».

Он писал, что «попав в поле диссонирующей информации, стереотип имеет тенденцию не разрушаться, а переворачиваться, т.е. он сохраняется, сменив только валентность (эмоциональный знак); безусловно хорошее превращается в безусловно плохое и наоборот» [2, с. 108]. Анализируя выявленную тенденцию, он отмечал: «Открытые шлюзы "гласности", потоки новой информации и неожиданных интерпретаций затопили обыденное сознание, и всего через несколько лет массы наших соотечественников были склонны считать себя, свой народ и родную страну самыми худшими в мире, а каждого западного политика – средоточием всех мыслимых и немыслимых добродетелей. Многие готовы были утверждать, что "на самом деле" и Великую Отечественную войну мы не выиграли, а просто "забросали противника трупами", и на космос зря только деньги тратили, и нации в СССР всегда друг друга ненавидели, и вообще вся наша история не содержит в себе ничего кроме беззаконий и безобразий…

Это был настоящий триумф стереотипов-перевертышей. Шаблонные картины прошлого, настоящего и будущего оказались настолько ригидными, что не поддавались разрушающему воздействию, под давлением информационного урагана они только опрокидывались вверх дном» [2, с. 109]. Данный процесс не мог быть не замечен политическими технологами, использовавшими символы советского прошлого, приобретшие негативную интерпретацию, в конструировании образа будущего в политических кампаниях первой половины 90-х гг. В референдуме 1991 (тюремная решетка) и в избирательной кампании 1995 года (Беломорканал) такие негативные символы были одиночными и скорее локальными. Однако уже в них наметилась тенденция формировать образ советского прошлого через символику репрессий и сталинских лагерей. Однако уже к выборам Президента РФ, возможно оценив удачные находки, разработчики кампании «Голосуй или проиграешь», символы, интерпретирующие советскую историю как историю репрессии, ассоциирующихся с образом коммуниста Г.А. Зюганова, намеревающегося вернуть Россию в прошлое, объединили и систематизировали в виде символического ряда (колючая проволока, наручники, тюремная роба).

Этому ряду символов противопоставлялся другой ряд, в который были представлены образы, символизировавшие свободу и ассоциирующиеся с демократом Б.Н. Ельциным. Кроме того, в дополнение к данному ряду (а также для тех, кого не волновала тема репрессий) появились символы, репрезентирующие совсем недавнее прошлое – период конца 80-х – пустые полки магазинов. Интересно, что попытка повторить успех кампании 1996 года, сделанная Союзом правых сил в 1999 году, не увенчалась успехом. Можно предположить, что, наряду с другими факторами, сыграло свою роль своеобразное обратное переворачивание некоторых символов советского прошлого, когда «застой» конца 70-х – 80-х с пустыми полками магазинов, очередями и талонами начинал восприниматься как меньшее зло в сравнении с хаосом 90-х и, особенно, с недавним дефолтом 1998-го года.

Именно в этот период ряд опросов общественного мнения указывает на популярность фигуры Л.И. Брежнева в качестве символа будущего, воспринимаемого как «стабильности» (перевернутый символ «застоя»). Вторая попытка, предпринятая СПС в 2007 году, была рассчитана на ассоциацию словосочетания «Они придут за тобой» с сохранившимися в коллективной памяти образами арестов 30-х годов, но она также не добавила партии значимого количества голосов на фоне экономического подъема и настроения удовлетворенности, ассоциировавшегося с символической личностью В.В. Путина. С начала 2000-х годов (в так называемые «нулевые») можно наблюдать отдельные примеры появления символов советского прошлого в коммерческой рекламе.

Эта реклама не ставит перед собой политических задач, она предлагает то, что продается, а, казалось бы, давно забытые советские бренды оказываются востребованными массовым покупателем не как напоминание о репрессиях и «застое», а в качестве ассоциации со стабильностью и покоем. Ассоциации эти возникают на неосознаваемом уровне и никак не связаны с рациональной оценкой реальных продуктов, такими как советские пельмени («Пельмени с ложкой») или индийский чай со слоном («Тот самый чай», качество которых в тот период было очень низким. В разных городах России появляются «Советские» пельменные и чебуречные, а образы из известных советских плакатов предлагают самые разнообразные товары и услуги. Особенно не повезло в этом смысле плакатам «Родина – мать зовет!» и «Ты записался добровольцем?», рекламировавшим самые разные предметы: от кредитов и скидок до услуг по дезинфекции помещений. Популярностью неизменно пользуется персонаж советского мультфильма Чебурашка, часто выступающий в качестве символа совершенно противоположных идей и ценностей (от «Чебурашки» с автоматом Калашникова до «Чебурашки за честные выборы» с белой ленточкой на груди).

В качестве узнаваемого символа Чебурашка был выбран талисманом российской команды на Олимпийских играх 2006, 2008 и 2010 годов. Этот символ напоминал о советских спортивных победах прошлого и одновременно никак не ассоциировался с советской идеологией. Данный пример демонстрирует основную тенденцию российских государственных институтов этого периода в отношении к символам советского прошлого – использовать их в государственной символической политике, избегая возможных идеологических ассоциаций. Так, на плакате, посвященном 50-летию первого полета человека в космос, на шлеме Юрия Гагарина уже не оказалось привычной надписи СССР, а с юбилейного плаката 70-летия Победы в Великой Отечественной войне 19411945 годов исчезли все символы, напоминающие о Советском Союзе, в том числе, привычный красный цвет. С этой позиции удачной находкой стала георгиевская ленточка, которая приобрела массовую популярность в качестве символа памяти о войне, не ассоциирующегося напрямую с советским прошлым. В последние годы в рамках государственной символической политики были актуализированы такие явления советского прошлого как звание Героя труда,1 комплекс «Готов к труду и обороне»,2 а в октябре 2015 создается Российское движение школьников.3 Востребованность символов советского прошлого массовым сознанием оказывает существенное влияние на символическую политику политических партий и общественных организаций.

В начале 2000-х использование этих символов в политической рекламе еще не носит систематического характера. Они прослеживаются скорее в стилистике листовок и плакатов. В агитационных материалов ряда общественных организаций в этот период можно встретить известных героев советской истории, которым присваивались самые различные символические характеристики. Так, например, изображение Юрия Гагарина используется одновременно молодежным движением «Наши», Ленинским Коммунистическим Союзом Молодежи и рядом православных организаций в рамках проекта «Они родились третьими», продвигавшего образ успешного ребенка из многодетной семьи. В избирательной кампании 2011 года КПРФ полностью перестроила свою символическую политику на активное продвижение советской символики в политической рекламе. Символы советского прошлого используются в их непосредственном значении, как символы возврата к этому прошлому в самых разных его аспектах: от напоминания о достижениях СССР в различных областях до характерных для советской пропаганды символических образов трудящихся и капиталистов в контексте борьбы за социальную справедливость. Особенно серьезное противостояние возникает в этот период в связи с образом В.И. Сталина и его символическим значением для истории России. КПРФ, а также некоторые общественные организации и региональные институты начинают обращаться к образу Сталина в качестве символа достижений Советского Союза в социальной сфере (борьба с коррупцией, снижение цен).

Помимо Сталина в рекламе КПРФ в качестве символов появляются Георгий Жуков, Михаил Калашников и снова Юрий Гагарин. Первая попытка разместить плакаты с изображением Сталина в Москве была сделана в 2010 году в связи с празднованием 65-летия Победы. Дискуссия по той же проблеме разгорелась и в 2015 году, когда было принято решение разместить на улицах Москвы серию плакатов «Маршалы Победы», одним из которых был Сталин. Плакаты не были размещены официально, хотя не некоторых улицах они появлялись стихийно. Популярностью пользовались и календари с похожей тематикой. К 2015 году появляются большое число примеров размещения изображений Сталина как символа Победы в регионах России. Иногда это происходит на фоне серьезного сопротивления со стороны региональной и городской власти. Позже Сталин становится символом и возвращения Крыма и Севастополя в состав России и ответа на санкции Запада. Как было сказано выше, символы советского прошлого, помимо КПРФ, в ряде случаев использовались в рекламе и других политических партий и движений. Так, движение «Суть времени» в своих рекламных материалах опирается не только на советскую символику, но и сделало своим символом СССР. В качестве неудачного примера обращения с символами советского прошлого можно назвать кампанию партии Единая Россия при подготовке к выборам депутатов Государственной Думы ФС РФ в 2011 году.

Региональное отделение партии в Санкт-Петербурге предложило жителям целую серию плакатов «С днем рождения, Петербург!», на которых были изображены популярные исторические личности – уроженцы города. И если с выбором большинства из них можно согласиться, то выбор некоторых персонажей советского прошлого вызвал определенное недоумение. М.В. Ломоносов и даже, возможно А.С. Пушкин могли стать символами для партии, позиционирующей себя в качестве партии власти, однако Анна Ахматова, Виктор Цой и Иосиф Бродский (как и их поклонники среди петербуржцев) вряд ли согласились бы с таким символическим использованием своего образа. Выводы. Отвечая на вопрос о причинах актуализации интереса к символам советского прошлого в процессе формирования представлений о будущем, следует вернуться в высказанному в начале статьи тезису об их месте в советском образе мира. Система образов и представлений, формировавшая образ мира советского человека, не только выступала в качестве способа познания окружающей природной и социальной действительности, давая возможность члену социальной общности систематизировать получаемую информацию на основе простых и неизменных моделей, но и была способом самоидентификации каждого члена общности в качестве одного из элементов этой системы в настоящем и будущем. В этом качестве образы и представления поддерживались целым набором символов и ритуалов, постоянно воспроизводя идентичность советского общества. Разрушение советского образа разрушило и советскую идентичность, не предложив адекватной замены.

До какого-то момента потребность общества в идентификации с национально-государственной общностью компенсировалась идентификацией этнической, региональной, политико-идеологической и т.д. Однако уже к началу 2000-х указанная потребность, своеобразный «запрос на идентичность» начинает проявляться в стихийном поиске новых символов, одним из которых на долгое время стал символический образ Президента РФ В.В. Путина. (Можно предположить, что именно символические характеристики В.В. Путина, наряду с другими факторами, стали препятствием для восприятия значительной частью граждан России Д.А. Медведева в качестве самостоятельного политического субъекта). Одновременно образ В.В. Путина символизировал образ будущего в виде успешного экономического развития.

Начиная с 2014 года, образ В.В. Путина начинает символизировать образ будущего как усиление геополитического влияния России в мире. При этом в целом символическое пространство новой российской идентичности оставалось относительно бедным. Постепенно массовое сознание, с одной стороны, и отдельные политические акторы, в том числе государственные институты, с другой, в процессе конструирования образа будущего начинают все чаще обращаться к отдельным символам советского прошлого, лишенным, однако, их идеологического содержания.

Литература

1. Лосев А.Ф. Символ // Философская энциклопедия. М.: Советская энцик лопедия, 1965. Т. 5.

2. Назаретян А.П. Психология стихийного массового поведения. М., 2008.

3. Элиаде М. Аспекты мифа. М.: Академический Проект, 2010.

4. Юнг К.Г. Человек и его символы. М.: Медков С.Б.; Серебряные нити, 2006.

История подсказывает те основания, на которых мы должны возрождать Россию

Аннотация. В статье представлена методология исследования образов партий, разработанная на кафедре социологии и психологии политики МГУ имени М.В.Ломоносова, а также его результаты самого иследования. Согласно описанной методологии, образ каждой из партии содержит в себе рациональный и бессознательный срезы. Каждый из них оценивается по трем шкалам: привлекательность, сила и активность. В исследовании рациональной составляющей образов применялся метод интервью.

Для описания бессознательных характеристик использовался метод проективного рисунка. Основываясь на результатах исследовательского проекта, начатого в 2011 году, автор анализирует динамику в восприятии политических партий и возможные изменения их образов в будущем. Ключевые слова: политическая психология, политическое восприятие, политические партии, «Единая Россия», КПРФ, ЛДПР, «Справедливая Россия», образ будущего Политические партии изучаются в российской политической науке на протяжении всего постсоветского периода.

В литературе хорошо представлены исторический, правовой и институциональной подходы к ним, чего не кажешь о политико-психологическом подходе. Серьезных фундаментальных исследований психологической специфики восприятия партий не проводилось ни в нашей стране, ни за рубежом. Исключением является проект кафедры социологи и психологии политики политологии МГУ, начатый шесть лет назад, где образы партий впервые стали предметом специального исследования [1; 2; 4]. Полученные нами результаты позволяют не только проследить динамику, но и обозначить некоторые тенденции в их изменениях. Обратимся к описанию теоретической модели исследования и его методологии.

Прежде всего, стоит сказать, что политический образ представляет собой, как и любой образ, с одной стороны – отражение реальных характеристик объекта восприятия – то есть, в нашем случае, политической партии, а с другой стороны, образ является проекцией ожиданий субъекта восприятия – то есть граждан [8; 9]. В образе политической партии отражаются потребности и мотивы, знания и представления, мнения, оценки и стереотипы, ожидания, эмоции, требования массового сознания к партиям. Немалое значение в формировании образов играет и политический контекст, в котором мы различаем устойчивый и изменчивый компоненты. Первый подразумевает особенности нашей политической культуры, которая вбирает в себя партийную систему нашей страны, историю ее становления, а также те традиции, которые сложились в нашем обществе.

Изменчивая составляющая политического контекста включает те события на политической арене России, свидетелями которых мы являемся, и которые, независимо от нашего желания, оказывают влияние на наше восприятие политической реальности Образ политических партий далеко не однозначен и включает в себя не только оценку деятельности партии, представление о ней, формируемые в СМИ, и имидж ее лидера. Вследствие того, что образ формируется зачастую без четкой и полной информации рационального характера, выбор, который делают граждане, можно назвать больше эмоционально обоснованным. Из всего этого следует, что любая попытка изучения образа политической партии, имеет под собой необходимость выявления как рациональной, так и эмоциональной, потребностно-мотивационной сфер личности, проявление которых, зачастую, является неосознанным. Именно поэтому чисто рациональный подход не позволит глубоко исследовать проблематику восприятия образов партий.

Для достижения этой цели от исследователя требуется использование не только социологических, но и психологических методов. Как следствие для изучения образов партий, действующих на текущий момент на российской политической сцене, мы применяли метод фокусированного интервью, метод свободных ассоциаций и проективный тест. Фокусированные интервью проводились в Москве накануне каждых из думских выборов. По каждой партии было опрошено 60 респондентов.

В равной степени были охвачены мужчины и женщины от 20 до 80 лет как с высшим образованием, так и не имеющие такового. Задача фокусированного интервью сводилась к тому, чтобы получить вербальный, по преимуществу рациональный, образ партий. Для этого респондентам было предложено 8 вопросов, касающихся политических партий. Все вопросы были открытыми. Анализ интервью имел как качественный, так и количественный характер. Ответы на поставленные вопросы обрабатывались с целью выявления таких параметров как субъектность, четкость или размытость, когнитивная простота или сложность. Помимо этого, как всегда, нас интересовал эмоциональный знак, а также оценка силы и активности каждой из партий. Ответы на некоторые из вопросов обрабатывались методом шкалирования: каждому ответу присваивалось определенное значение в соответствии с кодиро-

вочным листом, который, в свою очередь, использовался для занесения ответа в базу данных. Рациональная составляющая образа зачастую тем или иным образом связана с имеющейся на данный момент социально одобряемой системой ценностей. Неосознаваемые оценки могут быть связаны, в свою очередь, и с индивидуальными особенностями респондентов, и с массовыми стереотипами, существующими в нашем обществе благодаря СМИ, и с глубинными представлениями, общими для людей данной культуры.

Третья составляющая бессознательного образа самая устойчивая, поскольку имеет своим истоком структуры бессознательного, заложенные в ходе первичной социализации, что крепко связано с основными психологическими конструкциями личности [3]. Именно эта составляющая неосознаваемых оценок, зачастую, интересует политических психологов, изучающих образы. Таким образом, предположив, что образ политической партии имеет столь же сложную структуру, как и в случае с политическими лидерами или властью, нам необходимо: 1) выявить тенденции в рациональном восприятии партий; 2) проанализировать эмоциональные их составляющие, несущие на себе отпечаток неосознаваемых тенденций; 3) сравнить эти компоненты между собой на предмет совпадения.

Помимо этого перед нами стояла задача, описав вербальную составляющую образа партий, выделив в них смысловые и психологические характеристики, проанализировать визуальные компоненты. Для осуществления этой задачи мы использовали метод проективных тестов – респондентов просили нарисовать, как они себе представляют каждую из исследуемых партий с тем, чтобы затем из этих рисунков выявить неосознаваемые компоненты образов партий. Как и в исследованиях образа иных политических объектов, мы применяли технику стандартизации интерпретации рисунков, предложенную Т. Фаломеевой и О. Бартеневой [7]. В обозначенной технике при анализе рисунка предлагалось особое внимание уделять композиции, отражающей такие свойства структуры объекта, как сформированность, устойчивость, конфликтность, гармоничность, а также формам, используемым в рисунке, которые отражают когнитивную составляющую образа и передают свойства (активность, динамичность) присутствующим в рисунке предметным образам. Именно они раскрывают личностные смыслы, которыми респонденты наделяют исследуемый объект восприятия. Обратимся к результатам исследования. «Единая Россия» Исследование показало, что как в 2011-м году, так и в настоящее время, близость партии к власти играет двойственную роль.

С одной стороны, она делает ее сильной и активной на политической арене, но с другой – заставляет партию перенимать на себя негативное отношение ко всем существующим в стране проблемам, которые должна решать власть. Образ «Единой России» на рациональном уровне со времени проведения нашего первого исследования (2010-2011гг.) изменился совсем незначительно. При этом на бессознательном уровне она совершенно утратила свою привлекательность. Интересным является и тот факт, что за последние четыре года партия, как на рациональном, так и на бессознательном уровне практически полностью перестала быть субъектной. КПРФ И на рациональном, и на бессознательном уровнях партия представляет собой слабое, непривлекательное объединение. Даже по степени субъектности обе стороны образа практически совпадают. Отношение к партии коммунистов за прошедшие между выборами годы немного изменилось.

Яркого эмоционального отношения уже практически не наблюдается, степень субъектности партии довольно большая. Однако помимо ее лидера в ответах и на рисунках респондентов часто возникают пенсионеры и, как ни странно, молодежь. Снизилось количество респондентов с резко отрицательным отношением к партии, при этом довольно большая доля нейтральных и амбивалентных оценок на фоне поиска альтернативы партии власти и обострения оппозиционных настроений.

«Справедливая Россия» Партия не реализовала возможность использовать свой положительный потенциал, коим являлись ее небольшая узнаваемость и довольно высокая степень конгруэнтности ее образа в 2011 г. Как показала практика, в массовом сознании партия на текущий момент все больше (по сравнению с первымм замером) ассоциируется с «видимой оппозицией» и «подкаблучниками Едра». Ухудшается ситуация тем, что партия представляется неактивной и слабой, как на рациональном уровне, так и на бессознательном. ЛДПР ЛДПР в настоящее время, ровно как и 5 лет назад, является единственной партией лидерского типа. Практически все ответы респондентов тем или иным образом отсылают нас к ее лидеру.

Однако те черты Жириновского, которые нередко отмечаются, как положительные, у партии обретают негативный оттенок. Никаких других субъектов кроме В.В.Жириновского в ответах и рисунках респондентов не присутствует. Образ партии был и остается довольно конгруэнтным. Отличие существует по шкале активности, где рациональный срез ушел немного вперед. Партия выглядит довольно слабой, но принимающей активное участие в политической жизни страны (опять же благодаря своему лидеру). Переходя в выводам, отметим, что образы политических партий действительно претерпели определенную трансформацию за истекшие 5 лет. Однако основной причиной этому явились не те изменения в партийно-политическом дизайне, на которые власть пошла после волны протестов в 2011 году, учтя критику со стороны общества. Согласно полученным нами результатам, несмотря на эти изменения в партийно-политической системе, массовое сознание попрежнему ориентируется на привычную однопартийную модель.

Можно предположить, что то ощущение необязательности и искусственности многопартийности, которое фиксировалось в нашем исследовании, вызвано отсутствием ценностной определенности и противоречием между декларативной многопартийностью и распространенными монополистическими политическими практиками. Помимо этого нами было выявлено явное усиление запроса на оппозиционность – партия прибавляет в своей оценке по шкале привлекательности, если воспринимается как оппозиционная. Если партия воспринимается как провластная или связанная с властью, то на ее восприятие накладывает отпечаток тот негативный образ власти, который существует в России на протяжении всего постсоветского периода.

При этом нужно отметить, что ни одна из оппозиционных партий не воспринимается как достойная замена существующей власти. Еще одна немаловажная особенность, которую можно выделить на основе результатов нашего исследования, заключается в том, что партии все меньше воспринимаются людьми в качестве активных политических акторов, способных играть важную роль в политике. Не редки случаи, когда люди имеют весьма отдаленное представление о том функционале, который несут партии. Не спасает ситуацию даже активноcть их лидеров, поскольку персонифицированость властных структур, свойственная нашей политической культуре, в случаях с партиями в последние годы стала проявляется в гораздо меньшей степени.

Литература:

1. Затонских А., Палитай И., Особенности восприятия современных российских политических партий // Вестник Московского университета. Серия 12. Политические науки. — 2012. — № 2. — С. 83–95;

2. Зверев А.Л., Палитай И.С., Рогозарь А.И., Смулькина Н.В. Особенности политического восприятия в современных российских условиях // Полис. Политические исследования. – 2016. – № 3. – С. 40-54

3. Образы российской власти: От Ельцина до Путина / Под ред. Е.Б.Шестопал. – М.: Российская политическая энциклопедия, 2009.

4. Палитай И.С., Шестопал Е.Б. Психологические особенности восприятия политических партий в современной России // Вестник Московского университета. Серия 12: Политические науки. – 2014. – № 4. – С.28-51.

5. Психология политического восприятия в современной России / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: РОССПЭН. С.234-252.

6. Путин 3.0: общество и власть в новейшей истории России / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: РОССПЭН. С.266-280.

7. Фаломеева Т.В., Бартенева О.М. Опыт применения проективной методики «Психологический рисунок» в исследовании социальных объектов // Вестник МГУ. Сер. 14. Психология. 2000. № 2.

8. Granberg, Donald, Kasmer, Jeff, Nanneman, Tim. An Empirical Examination of Two Theories of Political Perception// Political Research Quarterly, Vol. 41, No. 1, 1988. – P. 29-46.

9. Kristesen, Niels Norgaard. Perceptions of Power and Democracy: Analytical and Methodological Dilemmas of the Construction of Images// Qualitative Studies. – 2010. – Vol. 1, No. 1. – P. 21-27.

Палитай И.С.

Аннотация. В статье рассматриваются особенности образа будущего в сознании московской молодежи. Автор анализирует образ будущего в контексте проблемы формирования национально-государственной идентичности. Автор приходит к выводу, что у молодых жителей Москвы существует неопределенный образ будущего. В этом они схожи как с представителями других возрастных групп москвичей, так и с молодыми людьми, проживающими в других регионах.

Ключевые слова: образ России, образ будущего, национальногосударственная идентичность, молодежь, Москва

Актуальность размышлений об образе будущего в настоящее время обусловлена несколькими обстоятельствами. Во-первых, наличие образа будущего с точки зрения социальной психологии важное основание групповой интеграции. «В условиях непрерывных изменений не только успешность, но и само выживание личности, различных групп и организаций, общества в целом оказываются в зависимости от их способности к рефлексии открывающихся перед ними долгосрочных возможностей и угроз» [3, с. 1].

Во-вторых, внимание к образу будущего обусловлено острой необходимостью конструирования национально-государственной идентичности в России, о которой в последние годы много говорит руководство страны. Достаточно вспомнить выступления Президента РФ В.В. Путина на заседании дискуссионного клуба «Валдай» в 2013 г. или на съезде Союза ректоров в 2014 г. В-третьих, в современной политической науке недостаточно внимания уделяется этому вопросу, исследований на данную тематику проводится не так много (например, в сравнении с изучением образа прошлого) [4; 5; 7].

Представления о будущем выстраиваются в тесной связи с представлениями о пошлом и настоящем, поскольку носят не отвлеченный характер, а имеют конкретное ассоциирование с реальной действительностью и обуславливают отношение к ней. В ситуации кризиса идентичности обращение к прошлому, к своей истории есть попытка понять настоящее и определить будущее: «в ситуации непонятного настоящего и неопределенного будущего ответ на вопрос “Откуда мы?” становится единственным основанием для ответа на вопрос “Кто мы”» [2, с. 29]. Представления о будущем выражают видение гражданами перспективы развития страны, его условий и факторов, а также эмоциональное отношение к нему в континууме «оптимизм/пессимизм». Как известно, на политические представления граждан, в определенной степени обусловлены регионом их проживания.

В этом смысле Москва является особым регионом по своему социальному, экономическому, политическому и культурному состоянию, которое детерминирует особенности формирования национально-государственной идентичности ее граждан, в первую очередь молодежи, и определяет специфику восприятия страны, в том числе и ее будущего. Сегодня в Москве можно проживают представители множества этноконфессиональных и социально-культурных групп, а также огромное количество мигрантов из бывших советских республик, которых обычный молодой человек не всегда в состоянии отличить от граждан России, приехавших, например, из республик Северного Кавказа.

В отличие от национальных республик, в которых полиэтничность является привычным явлением, в Москве появление разнообразных этносов имело лавинообразный характер, что не дало возможности ни приезжим приспособиться к обычаям и нормам поведения, привычным для «старых» москвичей, ни этим москвичам признать в качестве имеющих право на существование обычаи и нормы поведения приезжих. Результаты исследования, проведенного в рамках подготовки диссертации, показывают, что в сознании московской молодежи не сформирован образ будущего, который является основой конструирования идентичности национально-государственного типа.

Представления школьников о своей стране в целом когнитивно бедные, стереотипизированные и в подавляющем большинстве случаев имеют отрицательный эмоциональный знак. Шаблонность представлений о России обусловлена теми оценками и трактовками, которые доминируют в школьных и ВУЗовских учебниках, сообщениях средств массовой информации, материалах Интернет-ресурсов. Если посмотреть на темпоральные характеристики образа России в сравнительном аспекте, но наиболее четкими и содержательными являются представления о прошлом, а наименее конкретными – представления о будущем.

«Молодежь, люди с самым большим будущим, представляет свою жизнь лишь на пару лет вперед», – отмечают социологи [1]. Интересно отметить, что поколенческая специфика не обуславливает сколько-нибудь существенных особенностей образа будущего России в сознании московской молодежи: в своих представлениях о будущем страны они в значительной мере схожи с представителями более старших возрастных групп. Как отмечают ученые, неопределенность представлений о будущем и поиск идентификационных оснований в прошлом (преимущественно советском) свойственны сегодня всем российским гражданам, независимо от возраста: «параллель “великое прошлое – великое будущее” достаточно часто применяется респондентами при оценке будущего положения страны» [6, с. 376]. Наиболее важными целями, которые должны стоять перед нашей страной в ближайшие 10 лет, молодые люди считают достижение высокого уровня экономического развития (27,6%) и сохранение порядка в стране (20,8%). То есть ценностные основания образа будущего носят материалистический характер, это общий тренд восприятия страны в темпоральном аспекте [9]. Хотя с точки зрения эмоционального отношения, молодежь в целом смотрит в будущее более оптимистично, нежели россияне среднего и старшего возраста.

Москва как регион проживания также не является существенным фактором, обуславливающим образ будущего страны в сознании ее молодых жителей. Когнитивная простота и эмоциональность представлений о будущем на фоне общей неопределенности свойственны в целом всем молодым россиянам [8]. Таким образом, можно заключить, что молодежь Москвы имеет размытый и неопределенный, но достаточно оптимистичный с точки зрения эмоционального отношения образ будущего, опирающийся в своих эмоциональных оценках и ценностном наполнении на представления о великом и героическом прошлом нашей страны. Конструированием образа будущего как одного их элементов национально-государственной идентичности молодежи должны заниматься органы государственной власти, образовательные организации, средства массовой информации.

Литература

1. Волков Д. Завтра не наступит никогда // Ведомости. № 4134 от 09.08.2016.

2. Евгеньева Т.В. Историческая память и национально-государственная идентичность в современной России // Ценности и смыслы. 2012. №5.

3. Нестик Т.А. Коллективный образ будущего: социально-психологические аспекты прогнозирования // Вопросы психологии. 2014. №1.

4. Пищева Т.Н. «Образы будущего» в массовом сознании 2007-2008 гг. /Актуальные проблемы современной политической психологии / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: РИОР. 2010/

5. Пищева Т.Н. Образы будущего в массовом сознании как фактор, влияющий на сценарии политического развития России / Образы государств, наций и лидеров / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: Аспект Пресс, 2008/

6. Психология политического восприятия в современной России / под ред. Е.Б. Шестопал. М.: РОССПЭН, 2012.

7. Пятых К.Э., Сенцов А.Э. Представление концепта будущего в политической идеологии современной России // Молодой ученый. 2015. №8.

8. Селезнева А.В. Молодежь в современной России: политические ценности и предпочтения. М.: АРГАМАК-МЕДИА, 2014.

9. Селезнева А.В. Ценностные детерминанты образа России в сознании россиян // Международные отношения. 2015. №3. С. 341-347.

Регнацкий В.В.

Аннотация. Статья имеет своей целью определить влияние политических ценностей на восприятие будущего России ее гражданами. Заявленная проблематика анализируется с точки зрения политико-психологического подхода. Политические ценности являются одним из факторов, детерминирующих политическое восприятие, отношение к политике и власти. Автор заключает, что наиболее актуализиованными в сознании граждан являются материалистические ценности или ценности безопасности.

Ориентация россиян на мир, порядок, законность, безопасность, права человека является реакцией на социально-экономические и политические условия жизни, в которых люди не чувствуют уверенности в завтрашнем дне. Это обуславливает неопределенный и отчасти негативный образ будущего. Позитивным гражданам представляется прошлое, в котором страна была сильной, а ценности безопасности реализованы.

Ключевые слова: политическая психология, политические ценности, образ России, образ будущего, национально-государственная идентичность.

Изучение образа будущего с политико-психологических позиций является важным для понимания субъективных компонентов современных политических практик.

Во-первых, образ будущего является неотъемлемым элементом триады «прошлое – настоящее – будущее», которая обозначает темпоральный аспект восприятия России [3; 6]. При этом, если исследований образов прошлого и настоящего в политической науке достаточно много, то анализу образа будущего внимание уделяется недостаточно.

Во-вторых, представления о будущем входят в структуру национальногосударственной идентичности граждан. В ситуации социокультурного кризиса актуализируется своеобразный идентификационный механизм, при котором для понимания настоящего и определения будущего граждане обращаются в прошлое [2]. В-третьих, исследование политико-идеологического пространства невозможно без анализа образа будущего, поскольку идеологии «активизируют и политизируют общественное сознание на основе определенного видения будущего» [11, c. 5-7]. Миссия идеологии как раз состоит в том, чтобы предложить концептуальное и непротиворечивое обоснование политического будущего. Образ будущего, под каким бы углом зрения мы на него не смотрели, имеет под собой глубинные ценностные основания.

Политические ценности, с одной стороны, влияют на субъективную оценку различных элементов России как воспринимаемого объекта, а с другой – определяют ожидания, предъявляемые к нему. Обобщение результатов различных исследований позволяет говорить о несформированности образа будущего в сознании российских граждан. Л. Гудков утверждает, что подобное состояние характерно для всего постсоветского периода, и именует его «абортом будущего» [1]. По данным Левада-центра большинство россиян не смотрят в будущее, не чувствуют его: в 2015 году 46% граждан не знают, что с ними будет в ближайшие месяцы, а 33% могут уверенно говорить о своем будущем лишь на год-два вперед. Если посмотреть данные в динамике, то за последние три года количество людей, смотрящих в свое будущее и будущее России с чувством уверенности и спокойствия, увеличилось, а

тех, кто испытывает чувства беспокойства и опасения – уменьшилось [5, c. 1819]. Ориентация россиян на политические ценности материалистического характера (мир, порядок, законность, безопасность, права человека, справедливость) обуславливают восприятие России на современном этапе как государства с обилием социально-экономических и политических проблем, которые мешают развитию страны и не позволяют гражданам чувствовать себя уверенно и безопасно [9]. Этими же ценностями детерминируется более позитивное восприятие прошлого России (преимущественно советского) как более стабильного и успешного.

По данным ВЦИОМ на протяжении последнего десятилетия постепенно растет количество граждан, считающих необходимым вернуть России статус супердержавы, который был у СССР (с 34% в 2003 году до 42% в 2014 году) [7]. Отсутствие уверенности в завтрашнем дне, которая актуализирует материалистические ценности, обуславливает неопределенность представлений о будущем России, их когнитивную простоту и полярную эмоциональную окраску: граждане практически в равной мере представляют себе будущее и неопределенно-позитивным, и неопределенно-негативным. Позитивное видение будущего в большинстве случаев связано с геополитическим положением страны, ее лидирующими позициями на международной арене. Символом позитивного и успешного будущего страны для граждан является Президент В.В. Путин.

Даже самое молодое поколение россиян (включая старшеклассников) не имеют четкого и структурированного образа будущего. Справедливости ради стоит отметить, что эмоциональный фон восприятия будущего у молодежи более позитивный, чем у старших поколений, но говорить об их полной уверенности в завтрашнем дне и абсолютном оптимизме не приходится. Субъектами будущего, в представлении молодых россиян, являются политики и обычные граждане:  «Будущее зависит от нас, мы его строим и поэтому, сколько мы усилий вложим в него, такой результат и получим».

 «Все зависит от политики нынешнего правительства, надежда на выбор разумной стратегии, реализация которой позволит стране процветать». В целом, среди условий и факторов, от которых зависит «светлое» будущее нашей страны, молодые люди выделяют борьбу с коррупцией, улучшение качества образования, решение демографических проблем, борьбу с инфляцией, усиление чувства национального единства и создание национальной идеи. Доминирование образа прошлого в восприятии России, сквозь призму которого граждане видят настоящее и будущее, обусловлено во многом тем, что производители смыслов в сфере политики (государство, партии, представители элиты) не предлагают сколько-нибудь четкого образа будущего, на который могли бы ориентироваться граждане. В программах политических партий, например, редуцированный образ будущего представляется как реставрация сильного государства советского образца [10].

Представители политической элиты, в свою очередь, проводят политику, лишенную «проекта будущего». Элита «оказалась неспособной дать адекватный ответ на идентификационный вызов, предложить россиянам новые идеалы, смыслы, ориентиры и надежное чувство принадлежности, сплотить их на признанной большинством позитивной ценностной базе» [12, c. 207]. Эксперты Левада-Центра определяют состояние современного российского общества как аномию, то есть ценностно-нормативный кризис, выходом из которого является война.

Война рассматривается учеными как эсхатологический миф, который служит рубежом между современностью и будущим, теми границами, которые во временном аспекте так трудно определить нашим гражданам. «То, что общество, с одной стороны, одновременно боится и не хочет войны, а с другой, все более открыто тянется к ней, делает ее подходящим средством для выхода из состояния аномии» [4]. Данный подход носит авторский характер, и по некоторым позициям с авторами можно поспорить, но необходимо признать их правоту в том, что признаки аномии как ценностной рассогласованности в нашем обществе есть [8], а образа будущего как такового нет.

В заключении стоит сказать, что образ будущего (как персонального, так и страны в целом) является неотъемлемой частью картины мира человека, обязательным и необходимым элементом, обеспечивающим ее целостность. Множество проблем, существующих сегодня, имеют психологические корни и связаны с отсутствием этого самого образа будущего. Поэтому его конструирование – важная задача, необходимая для решения всеми субъектами политического процесса – гражданами, политическими партиями, политическими лидерами, государством в целом.

Литература

1. Гудков Л. Человек в неморальном пространстве: к социологии морали в посттоталитарном обществе // Вестник общественного мнения. Данные. Анализ. Дискуссии. 2013. №3-4. С. 118-179.

2. Евгеньева Т.В., Селезнева А.В. Политические представления в контексте исторической памяти: обращение к прошлому в ситуации кризиса идентичности // Известия Тульского государственного университета. Гуманитарные науки. № 3. 2013. С. 158-167.

3. Затонских А.В. Темпоральные характеристики образа России в массовом сознании // Актуальные проблемы современной политической психологии / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: РИОР. 2010. С. 131-134.

4. Левинсон А., Гончаров С. Война вместо будущего – выход из аномического сознания // Вестник общественного мнения. Данные. Анализ. Дискуссии. 2015. №3-4.

5. Общественное мнение – 2015. М.: Левада-Центр, 2016.

6. Пищева Т.Н. «Образы будущего» в массовом сознании 2007-2008 гг. // Актуальные проблемы современной политической психологии / Под ред. Е.Б. Шестопал. М.: РИОР. 2010. С. 120-130.

7. Россия – великая держава? Пресс-выпуск ВЦИОМ №2593 от 29.05.2014. [электронный ресурс]. URL: http://wciom.ru/index.php?id=459&uid=114840.

8. Селезнева А.В. Политические ценности в современном российском массовом сознании: психологический анализ // Человек. Сообщество. Управление. 2014. №2. C. 6-18.

9. Селезнева А.В. Ценностные детерминанты образа России в сознании россиян // Международные отношения. 2015. №3. С. 341-347.

10.Сенцов А.Э. Концепт будущего в программах политических партий современной России // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. 2012. №3. С. 82-92.

11.Соловьев А.И. Политическая Идеология: логика исторической эволюции // Полис. Политические исследования. 2001. №2.

12.Универсальные ценности в мировой и внешней политике / Под ред. П.А. Цыганкова. М.: Издательство Московского университета, 2012.

Селезнева А.В.

Можно ли понять будущее, если не придерживаться принципа историзма, отрицать развитие общества, его переход в то или иное качественное состояние? Ответ очевиден: этого сделать нельзя, ибо без признания развития о будущем сказать нечего. Несмотря на это, сегодня вошли в моду всякого рода теории о «постсовременном обществе», получившие названия «постмодернизма». Одни предлагают вместо «индустриального общества» «постиндустриальное», вторые – вместо «экономического» «постэкономическое общество», третьи – вместо «человеческого» общества «постчеловеческое» и т. п.

Предполагается и соответствующая формула, по которой кроится вся и всякая история: «до–теперь–после», и короче «до-после». Все, что было обычно называется традиционным обществом, что есть – модерном, что будет – постмодерном. Под эти рубрики подводится вся история общества, а само деление истории приобретает следующий вид: – традиционно – современное – постсовременное общество; – доиндустриальное – индустриальное – постиндустриальное общество; – доэкономическое – экономическое – постэкономическое общество и т. п. По такому же образцу стали1 делить историю философии, социологии и других гуманитарных наук.

Так, философию подразделяют на доклассическую, классическую и неоклассическую (постклассическую), социологию – на доклассическую, классическую и постклассическую. Остается лишь таким же образом расчленить историю, т. е. на историю до человека, человеческую и постчеловеческую (нечеловеческую), что тоже уже делается. Обратим внимание прежде всего на то, что здесь обозначается термином “пост (post)”.

По существу у постмодернистов это означает конец истории. В постисторический период, по словам Ф. Фукуямы, нет ни искусства, ни философии, остается лишь тщательно охраняемый музей человеческой истории. В общем, речь идет о конце истории как таковой, завершении эволюции человечества универсализации либеральной демократии как окончательной формы правления2 , т. е. после капитализма уже не может быть истории, наступает конец истории общества, конец истории человечества.

Чтобы обнаружить пустоту деления истории на «до–теперь–после», достаточно поставить вопрос: что последует за «после», т. е. что будет после «после», да еще после третьего «после» и т. д.? Вразумительного ответа на этот вопрос не получить. Так называемая «постальтернатива», «посту» – это номенологическая инсинуация, т. е. лишение термина смысла его деморфимизации. Что такое, например, постчеловек? В лучшем случае нечеловек – это вымысел, в худшем – деградация, смерть человека, когда же требуют еще определить что такое постнечеловек, то это уже самый настоящий мошеннический трюк. Не зря многих из постмодернистов, в частности Ж. Делеза, причисляют к интеллектуальным мошенникам3 . В.А Кутырев называет рассуждения о постчеловеке «Еванглией антигуманизма» – «благой» вестью о смерти4 , приводя соответствующее место из книги Ж. Делеза о работах М.-П. Фуко: «В наши дни мыслить можно только в пустом пространстве, где уже нет человека…

Всем тем, кто хочет говорить о человеке, его царстве и освобождении, всем тем, кто еще ставит вопросы о том, что такое человек в его сути, всем тем, кто хочет исходить из человека в своем поиске истины…, всем этим несуразностям и нелепым формам рефлексии можно противопоставить “лишь философический смех”»5 . Приведенные слова говорят и о другой стороне постмодернизма – о его приверженности к архаике, к идее необратимости регресса по отношению к современности. Выступая против будущего, постмодернисты его симметричную альтернативу видят в прошлом. «Пост» в их лексиконе служит не только для обессмысливания будущего, но и настоящего, современности. Это можно показать на примере постмодернистских рассуждений о современном положении России, о ее капиталистическом настоящем.

Вместо того, чтобы увидеть в современном капиталистическом положении российского общества кризис самого капиталистического типа общества, представитель российского модернизма настойчиво твердят, что это кризис установившегося в России архаического, а не современного капитализма. «Как видим, – пишет Ю.Н. Давыдов, – и непромышленный характер “нового русского” капитализма, и фискально-политическое происхождение “новых русских” капиталов, и поразительная “социальная близость” его основных персонажей соответствующих фигурам античного капитализма, – все это позволяет причислить наш нынешний капиталистический тип к архаическому»6 . Модернисты готовы причислить к капитализму не только античное, но и первобытное общество, лишь для того, чтобы обелить современный «цивилизованный» западный капитализм и модернизировать Россию по его образу. О

ни готовы признать существование христианства до рождения Иисуса Христа, лишь бы Россия встала на путь развития «нравственно-религиозно ориентированного рыночного хозяйства, аналогичного тому, что возникло в свое время на Западе “из духа” протестантской этики индивидуального труда, частной собственности и личной инициативы»7 . Они верят в учение о капитализме не А. Смиту, Д. Рикардо, К. Марксу, а М. Веберу, у которого, по словам всемирно известного исследователя капитализма Ф. Броделя, «однозначное “идеалистическое” объяснение, делающее из капитализма воплощение определенного типа мышления, всего лишь увертка…, чтобы ускользнуть от признания мысли Маркса»8 . У постмодернистов формула истории из трех компонентов «до–теперь–после» расчленяется на дихотомические пары, что еще больше уменьшает ее способность выражать историчность общественной реальности. В первой дихотомии «до–теперь» образуется симметричная ретроальтернатива, во второй – «теперь–после» – постальтернативная симметрия.

При этом полюса дихотомий выступают не как взаимоотрицающие и взаимополагающие друг друга противоположности, а как сосуществующие в разрыве типы дихотомии. Так, «после» только тем отличается, что оно не «до», т. е. внеположенным по отношению к «до», оно ничего определенного не отрицает и ничего определенного не утверждает. Эта дихотомия не выражает ни развития, ни изменения. Чтобы каким-то образом оправдать «деконструкцию» категорий противоречия и отрицания, объясняющих возможность развития, их заменяют понятием «дихотомическое различие». При этом обычно ссылаются на антиномию Канта, используют их «метафизичность».

Кант противопоставляется Гегелю, который, как известно, подверг серьезной критике Канта в этом вопросе. «Гегелевское противоречие, – писал, например, Ж. Делез, – как бы доводит различие до конца. Но это тупиковый путь, сводящий его к тождеству, придающий тождеству достаточность, позволяющему ему быть и быть мыслимым»9 . На самом деле у Гегеля речь идет о переходе от тождества к различию, доведенному до противоречия, которое затем разрешается на основе взаимопроникновения противоположностей, одна из которых ставиться основанием разрешения противоречия и перехода к новому состоянию, отрицающему старое. Для Ж. Делеза же «история идет путем решения задач и утверждения различий, а не отрицания и отрицания отрицания»10. Постмодернисты, как и И. Кант, не знают положительного значения антиномий для объяснения реального развития общества не только потому, что относят их только к разуму, а главным образом потому, что не допускают единства (тождества) противоположностей, абсолютизируют разрыв с одинаковой необходимостью сосуществующих полюсов. Для них становится неприемлимым даже среднее звено в формуле «до–теперь–после», поскольку оно может служить опосредствующим средним членом обычного логического умозаключения, т. е. опосредствовать связь предшествующего «до» и последующего «после». Трехзвенность диахронного процесса заменяется дихотомическим различением «до» и «после», не знающим опосредования.

Между тем без обусловленности настоящего прошлым, будущего – настоящим нет истории. Из-за того, что предшествующее и последующее выступают как противоположности, они не остаются в состоянии дихотомического разрыва двух симметричных, а потому и обратимых, полюсов. Они опосредствуют друг друга как противоположности, переходя в процессе развития и изменения одна в другую. Причем одна из противоположностей может стать опосредствующим звеном, представлять собой более высокую степень развития. Анализ современности, и тем более постсовременности, на основе дихотомии постоянно и неизменно симметрично сосуществующих разорванных полюсов по существу повторяет азы дуализма, уже давно отвергнутого в науке как логически и методологически несостоятельного принципа. История не знает сослагательного наклонения и в этом смысле она не дуалистична, а монистична. Настоящее в своем переходе к будущему многовариантно в выборе путей, но уходя в прошлое, оно опять становится монистичным. Поэтому дуализм предшествующей истории как одной и той же сущности бессмысленен, что и выражается в известной формуле об отсутствии сослагательного наклонения.

Дуализм не приемлем не только для обоснования принципа развития, но и для противопоставляемой ему теории общественных изменений. Метод дихотомии в логическом отношении тоже непригоден. И не только потому, что он еще у Зенона (Элейского) использовался для запутывания мысли. Полюса дихотомий «до–теперь», «теперь–после» обычно бывают представлены сами по себе как единственности, обладающие одним признаком – не быть чем-то другим. В таком суждении, как, например, «после – это не теперь», термин «после» ничего не говорит ни о содержании этого термина, ни о соотношении его с понятием «теперь». «После» – это одно, «теперь» – другое. Здесь ничего определенного не отрицается и не утверждается, полюса этих дихотомий внеположны и не свидетельствуют ни о развитии общества, ни об его изменениях. Это – пустые дихотомии, они не конститутивный момент, а деконститутивный способ мышления, характерный для метафизически мыслящих авторов.

Научный смысл антиномии приобретают лишь в том случае, если их полюса рассматриваются как взаимосвязанные противоположности, противоречия между которыми преодолеваются через их взаимопроникновение и их отрицание в конкретном единстве. В этом отношении единство противоположностей «до–теперь», «теперь–после» и подобных им других полюсов как раз и образует движение общества, историю подобно тому, как единство прерывности и непрерывности образуют принцип движения как такового, которое одновременно и прерывно и непрерывно. Модернисту или постмодернисту такие рассуждения оказываются неприемлемыми, ибо они разрешают антиномии, т. е. распутывают любимые ими парадоксы, жонглированием которыми они создают себе имидж «современных» мыслителей, преодолевших, например, Гегеля, хотя и не сумевших его понять. Недаром ученый мир Запада скептически воспринял постмодернизм, окрестив его родоначальников нелестным именем «интеллектуальных мошенников». Об этом можно узнать из рецензии Р. Давкинса на книгу А. Сокала и Ж. Брикмонта «Интеллектуальные мошенники», переведенную на английский язык под названием «Модный нонсенс»11.

Автор рецензии, имея в виду тезис постмодернистов об уникальности и ситуативности всего происходящего, приводит соответствующее место из Ж. Делеза: «прежде всего события-сингулярности (singularities-events) соответствуют гетерогенным сериям, которые организованы в систему, которая никогда не бывает ни стабильной, ни нестабильной, но “метастабильной”, наделенной потенциальной энергией, внутри которой распределяются разности потенциалов между этими сериями…, во- вторых, сингулярности способны к самоунификации (autounification), являясь всегда мобильными и свободно перемещаясь в пространстве до тех пор, пока какой-нибудь парадоксальный элемент не пересечет эти серии и не вызовет их резонанс, объединив тем самым соответствующие сингулярные точки в единую случайную точку, а все эмиссии, по такому раскладу, в единый пучок»12 . Этой цитате рецензент предпосылает очень нелестную оценку сути стиля постмодернистских авторов как интеллектуальных мошенников, которым нечего сказать в науке. Из отечественных ученых против постмодернистского мошенничества и колдовства в науке в последнее время резко выступают из естественников академик РАН Э.П. Кругляков (см. его книгу «Что же с нами происходит». Новосибирск, 1998), а из представителей общественных наук – доктор философских наук В.А. Кутырев (см. его статью «Человек XXI века: уходящая натура…» // Человек. 2001. № 1. С. 9–16). Так, В.А. Кутырев, обсуждая модернистскую дихотомию «человек–постчеловек», оценивает «теорию» постчеловека как Евангелие антигуманизма, как благую весть о смерти человека.

Действительно, вывод о «нечеловеке», и тем более о «постчеловеке» – это мошеннический трюк. Вместе с тем он характеризует переход части современной интеллигенции не только к колдовству, астрологии, но и к крайним формам человеконенавистничества. Достаточно привести высказывание пристно известного М. Фуко, чтобы убедиться в этом. «В наши дни, – пишет он, – мыслить можно только в пустом пространстве, где уже нет человека… Всем тем, кто хочет говорить о человеке, его царстве и освобождении, всем тем, кто еще ставит вопрос о том, что такое человек в его сути, всем тем, кто хочет исходить из человека в своем поиске истины… всем этим несуразностям и нелепым формам рефлексии можно противопоставить “лишь философический смех”»13 .

К сожалению, из отечественных авторов нашлись апологеты постмодернизма, которые усматривают в нем некий методологический позитив – чуть ли не ложку современной социологии, адекватной некому «контенгентному» сдвигу, точнее, сдвигу в головах некоторых социологов и философов. Полагают, что согласно «дихотомичной логике» постмодернизма «теория развития» и «теория общественных изменений» составляет неразрешимую антиномию вечно сосуществующих теоретических конструктов. Почему же эта антиномия наукой не разрешима? Оказывается потому, что так считал Кант (Гегель, вроде бы, здесь не причем) и так думают Поппер, Нисбет и Будон. «Можно критиковать и отвергать, – утверждает один из новоиспеченных наших постмодернистов, – конкретные теоретические модели развития или изменений, но доказать принципиальную несостоятельность теории развития или теории изменений как способов теоретизирования невозможно, оставаясь в рамках социологии, поскольку, как показал опыт Поппера, Нисбета, Будона, сама критика базируется на ценностном разрешении антиномий “универсальность – уникальность”, “детерминизм – индетерминизм”, “дедуктивность – индуктивность”, которые выводят проблему “развития или изменения” в область вопросов, названных Кантом метафизическими»14 .

Можно привести из дискурсов автора образец «анализа» дихотомий на основе их ценностной оценки, причем по «ясности» мысли не уступающего делезовским. «Итак, – обобщает автор, – если овеществление – результат реализации ценностей, то развеществление – симптом их деактуализации. Симуляции, выдающие отсутствие реальности за ее присутствие, умножаясь, становятся самодостаточны и делают проблему реальной и иррелевантной. Понимание существа современности как виртуализации / развеществления общества порождает массу теоретических проблем. Но единственно существенная возникает как следствие решения вопроса о ценностях: как возможно общество, лишенное ценностей? На столь зловеще звучащий для многих вопрос возможен столь же иронично звучащий ответ: как виртуальная реальность. Если нет того, о чем “во всем постоянно идет дело”, то социальные институты, возникшие как следствие овеществления, теряя свою власть над индивидом, становятся образом, включаемым в игру. И в этом смысле телефакс, избавляющий от сервиса – надзора такого социального института как почта, есть “распочтовывание”. Ксерокс – “растипографирование”, видео – “раскинематографирование”, персональный компьютер – “разофисирование”»15 .

Понять, что здесь есть развеществление или присутствие отсутствия, нормальному человеку и нормальному разуму вряд ли возможно. Есть еще одна особенность постмодернизма, на которую следует обратить внимание. Это – сведение самого понятия «современность» к бессмыслице – к принципу «здесь и сейчас», не знающего никакой историчности. Современность – это вроде бы то, что эмпирически наблюдается только здесь и сейчас, но не там или после. Деление истории на два («до» и «после») неизбежно подводит дискурс на эту тему под апорию Зенона «Дихотомия», согласно которой проблема движения во времени неразрешима. Наблюдаемое здесь и сейчас, т. е. современности, в этом случае предстает как неуловимый миг между прошлым и будущем, между «до» и «после». Ведь можно утверждать, что то, что было вчера, час, минуту, секунду и т. д. тому назад, это уже прошлое, а что будет завтра, через час, минуту, секунду и т. д. (деление времени бесконечно) – уже будущее. Настоящему места не остается, современность исчезает. В современность нельзя попасть не только дважды, но и однажды. Но и этого мига может не быть, поскольку время между «до» и «после» может делиться бесконечно. Соответственно и движения истории не будет, оно не только может не начаться, но и существовать не может. Отсюда и обращение постмодернистов к К. Попперу, проповедующему бессмысленность истории, отсюда и постмодернистские теории «конца истории».

По-иному выглядит научное решение проблемы современности и постсовременности. Достаточно обратиться к Гегелю, чтобы современность понять глубже – прежде всего как существующую действительность, а постсовременность – как возможность, т. е. как то, что существенно для действительности, но остается только возможностью. С этой точки зрения современность предстает как действительность, которая «есть ставшее непосредственным единство сущности и существования, или внутреннего и внешнего»16. Поэтому, научное понимание современности не позволяет под нее подставлять все то, что непосредственно воспринимается, лежит на поверхности общества, т. е. наличное бытие как явления. Современность в качестве действительности в своем раскрытии и реализации обнаруживает себя как необходимость. У Гегеля, как разъяснил в свое время Ф. Энгельс, необходимость является атрибутом действительности, и соответственно, разумна лишь та действительность, которая необходима. Если подходить к современности с этих позиций, т. е. как к действительности текущей эпохи, то современным будет действующий с необходимостью процесс обновления, развития, прежде всего совершающийся научно-технический прогресс, поставляющий обществу новые знания, технику и технологию.

В общем социально-экономическом смысле современным будет то, что выступает отрицанием старой действительности. По мере развития все, что было прежде действительным, становится недействительным, утрачивает свою необходимость, свое право на существование, свою современность. Вместо отрицающей действительности возникает новая, жизнеспособная действительность. Все действительное в человеческой истории со временем становится неразумным, а все разумное предназначено к тому, чтобы стать действительностью, как бы ни противоречило существующей кажущейся действительности17 . И. Валлерстайн подобную необходимость преобразования существующей действительности называет «современностью освобождения», являющейся постоянной, вечной современностью, противостоящей консерватизму и либерализму. Он связывает ее с освобождением от капиталистической миро-системы, о кризисе которой свидетельствуют следующие современные тенденции: во-первых, подвергаются истощению ресурсы доступной дешевой наемной рабочей силы, особенно ее приток из деревни; во-вторых, происходит сжатие средних слоев общества как политической опоры существующей миро-системы; в-третьих, нарастает кризисная ситуация в экологии, обостряющая экономические проблемы; в-четвертых, увеличивается демографический разрыв между Севером и Югом18. Те, кто хотел бы продлить существование того, что есть сейчас, но в другом обличии, полагает автор, еще очень сильны. Вместе с тем он выражает уверенность, что «это будет концом ложной современности и началом, впервые, подлинной современности освобождения»19 .

Что касается постмодернизма, то он, по утверждению И. Валлерстайна, «вовсе не после-современность… Постмодернизм как концепция, претендующая на объяснение, лишь запутывает»20. Постмодернизм является способом отрицания современной тенденции в науке, утверждающей, в отличие от ньютоновско-бэконовско- картезианской традиции, историчность мира природы. Вместе с тем постмодернизм, по мнению указанного автора, служит выражением острого морального и

институционального кризиса капиталистической миро-системы и в этом отношении является возвещением ее гибели. «Понадобится по меньшей мере еще 50 лет окончательного кризиса, то есть “хаоса”, прежде чем мы можем надеяться обнаружить себя при новом общественном строе»21 . И. Валлерстайн полагает, что для России 1989 год и последующий период не стали триумфом либерализма, скорее, наоборот, – это «крах либерализма и грандиозное политическое поражение тех, кто поддерживает капиталистический мир–экономику»22 . Так называемые «радикальные реформы», приведшие к деградации нашего общества, сопровождаются соответствующим идеологическим оправданием – концепциями модернизма и постмодернизма, призванными заменить теорию развития общества. Чтобы прикрыть отказ от теории развития, предполагающей переход от старого к новому, выдвигается суждение, похожее на признание обновления – приведение общества в современный вид, его «осовременение», «обновление». Обновить, например, Россию – это приспособить ее к современным условиям т. е. или к условиям, существующим на Западе, или возродить то, что было в России до социализма. «Суть перемен, которые идут в России и пост коммунистических странах, – сказано в одной из книг по модернизму, – заключена в понятии ”модернизация”.

Термин, забытый после неудач деколонизации 60-х годов, вновь стал центральным для характеристики этого типа развития, связанного со сменой и поиском собственной идентичности, попыткой приблизиться к западной»23. Именно для этого были востребованы модернистские концепции, возрождение которых прямо связывается с идеологическими потребностями правящих кругов посткоммунистических стран, особенно для проведения так называемой «либеральной» политики. Какой предстает современная российская действительность в концепциях модернистов? Что в ней истинно современного в отличие от декларируемой якобы «ложной» современности социализма? Поскольку капитализация страны не привела ее к действительному обновлению и развитию, в поисках «современного», приходиться обращаться в область духа, а в ней – к духовной свободе человека, причем ценой отказа от других не менее важных принципов – равенства и справедливости. Суть современного либерализма, по справедливому утверждению академика В.Н. Страхова, «состоит в двух моментах: во-первых, “эгалите” (равенство) и “фратерните” (братство) выбрасываются как вещи непотребные и крайне опасные; во-вторых, “либерте” (свобода) связывается с фундаментальным принципом капитализма и западной цивилизации – “Интересы личности превыше всего”»24. Сама же свобода свелась к свободе слова, которую не зря называют ваучером демократии, но уже в области идеологического мошенничества. Что же касается оценки того, что представляет из себя наличная российская современность, то модернизм ничего внятного не предлагает.

Вот, например, рассуждения одного из «современных» авторов относительно существования в нашем обществе предпринимателей как наиболее заинтересованной в проведении либеральных реформ социальной группы. Предполагается, что эта группа обладает фактическим бытием, но не присутствует в социологическом опыте: понятие «”социальная группа предпринимателей” означает присутствие, которое отсутствует. Отсутствие предпринимателей представляет собой то, что присутствовало, либо то, что могло присутствовать или могло не присутствовать, либо то, что будет присутствовать, либо то, что может присутствовать или не присутствовать, либо то, чего присутствовать не может. Все, что наличествует в присутствии “предпринимателей”, каким-то образом уже присутствует в отсутствии. Вне присутствия “социальная группа предпринимателей” представлена своим отсутствием. Отсутствие изучается как уже–не–присутствие, либо как еще–не–присутствие: в самых общих чертах структуры отсутствия могут трансформироваться в прошедшие события и деструктурироваться отсутствием как “пережитки” прошлого присутствия, или стать будущими событиями, которые своими возможностями “притягивают” к себе присутствие»25 .

Из этой бессмыслицы, составленной по рецептам модерна, трудно что-то извлечь для понимания современности и тем более будущего, выходящего за пределы современности. Будущее России в концепциях постмодерна накрепко привязывается к прошлому, причем не к социалистическому, а к капиталистическому прошлому. Тем самым постмодернизм отрицает всякую теоретическую возможность рационального объяснения перехода к действительному будущему или на языке модернизма к постсовременности. В самом деле, что можно сказать о том, что будет после современности, если не допускается развитие! Ровным счетом ничего вразумительного. Это обстоятельство вынуждает постмодернистских авторов прибегать, как показали А. Сокал и Ж.. Брикмонт, к чисто мошенническим приемам и запутанному стилю изложения, прикрывающему отсутствие и невозможность подлинной мысли. «Предположим, – пишет Р. Давкинс в своей рецензии на книгу выше названных авторов “Интеллектуальные мошенники”, – что вы – интеллектуальный мошенник, которому нечего сказать, но с сильной амбицией преуспеть в академической жизни. Какой стиль письма вы тогда предпочли бы. Наверняка не ясный, ибо ясность выставила бы напоказ отсутствие содержания в ваших писаниях»26 .

Пример с присутствием и отсутствием предпринимателей в современной России, приведенный выше, вполне подтверждает эту оценку постмодернизма. Такого рода алогизмы проистекают из модернистской трактовки социальной реальности, вернее, из отрицания ее объективности и из ее сведения к чисто субъективной конструкции. Ведь «присутствие» социальной реальности в форме «предпринимателей» обретает основание лишь в опыте социолога, ее смысл определяется «интенцией» социолога. В зависимости от угла зрения, под которым социолог воспринимает и интерпретирует свой опыт, один и тот же опыт может быть истолкован и как «присутствие», и как «отсутствие» чего-либо. В итоге социальная реальность будет определяться субъективным содержанием опыта и его интерпретацией социологом, т. е. отрицается сама возможность объективной истины, что лишает смысла применять здесь нормальную человеческую логику. Этого не позволяет солипсизм. Столь же невразумительны модели прогресса в их постмодернистском «осмыслении».

Так, модель экономического роста у представителя персоналистского постмодерна П. Козловски, антисциенистские сочинения которого распространяются у нас, выглядит как некая комбинация расширения и сокращения. Решение проблемы примитивно сводится к тому, чтобы найти середину между расширением и сокращением. «Ни человек, ни что-либо другое, – пишет он, – в природе не растет и не расширяется безгранично. Также и человеческая личность не является безгранично расширяющимся устройством, без конца поглощающим ограниченные ресурсы; она держится на хрупком равновесии двух тенденций или движений – движения расширения и движения сокращения… Как человеческая личность, так и жизненные порядки, философские истолкования общества, культура и экономика должны найти середину между сокращением и расширением. Двойное направление роста – вовне и вовнутрь – говорит о том, что и экономика должна расти вовне и вовнутрь и что способность к внутреннему углублению широко раздвигает границы роста»27 .

Очевидно, что искать середину между расширением и сокращением, между ростом вовне и вовнутрь – это бессмысленное дело. Но эта бессмысленность есть прием, посредством которого отрицается возможность прогресса и развития вообще. Они обессмысливаются. Ведь середина между расширением и сокращением чего-либо – это покоящееся состояние, оно остается таким, каким было. Поверхностное понимание истории в понятиях «больше» – «меньше» давно преодолено в обществознании28 . У нас функцию объяснить «посткоммунистическое» развитие России с позиций модернизма и постмодернизма взяли на себя несколько авторов (А.С. Ахиезер, В.В. Козловский и др.), в том числе В.Г. Федотова из Института философии РАН. В своей книге «Модернизация “другой” Европы» она поставила целью дать «подробный анализ модернизационной (неомодернизационной) и постмодернизационной перспективы и представить контуры теории посткоммунистического развития»29. Книга начинается с модернистского дискурса о судьбах России в зеркале методологии. Им оказывается не зеркало П. Глобы, выводящего эти судьбы из расположения звезд (звездного контекста), а из двух посылок модернистски трактуемой социологии знания: из степени самоочевидности того или иного типа знания (обозначающего) и из социального контекста типа знания.

Самоочевидным, по ее мнению, для России типом знания является не социально- теоритическое и не социально-технологическое, а мировоззренческое (идеологическое) знание. Это вроде бы самоочевидно, ибо первые студенты, посланные Борисом Годуновым за рубеж, проявили исключительный интерес к алхимии и к астрологии. Но это говорит, скажем мы, лишь о том, что в России не было алхимии и астрологии, и следовательно, не столь очевиден мировоззренческий тип знания применительно к России, если она не знала ни алхимии, ни астрологии, а на Западе они в то время процветали. Типом знания обуславливается и социальный контекст. Россия может быть «обозначена как место (социальный контекст), отличающееся предпочтением особого типа социального знания», т. е. преобладанием мировоззренческого знания над научным. Соответственно, подход к проблеме модернизации общества должен быть, согласно автору, культурологически-цивилизационным, а не материально-цивилизационным.

Это значит, что социальные сдвиги ею рассматриваются как следствие культурных и цивилизационных обстоятельств и главными из них – духовными процессами, т. е. она не скрывает свою приверженность субъективному методу, заявляя, что руководствуется посылкой о главенстве культуры, духовного контекста. Что касается методологического подхода к выявлению путей развития России (термин «развитие» применяется исключительно в модернистской трактовке), то здесь речь идет не об обосновании особенного, но действительного пути развития, что требовала классическая методология, а о ракурсах интерпретации, понимания этих путей. Эти ракурсы интерпретации не должны быть онтологизированы, т. е. не должны быть представлены как реально возможные, они лишь точки зрения, не имеющие подтверждения. Спор о том единственном пути, который потом подтверждается историей, объявляется бессмысленным (как будто путь никогда не бывает единственным), тогда как на самом деле бессмысленным является совмещение ракурсов интерпретации, если исследователь не выявляет тот реальный путь, по которому пойдет Россия. Не имеет смысла их совмещение еще в одном ракурсе интерпретации – по типу развития, не знающего ни феодального, ни капиталистического, ни социалистического типа развития.

При таком ракурсе интерпретации развитие стран уподобляется соревнующимся на лодках спортсменам. Россия оказывается во втором эшелоне в качестве «второй» Европы, побуждаемой внешним «вызовом» Запада. Она не имела и не имеет внутренних источников развития, не обладает органичностью, собственными потребностями и исторической судьбой, ее механизмы развития мобилизационные, характер развития – догоняющий, темпы – медленные. Как будто не было социалистического развития России (СССР), ошеломляющего всех своей инновационностью, небывалыми темпами, своими внутренними источниками развития. Как будто нет нынешнего Китая, Вьетнама, поражающих всех своим развитием на основе движения к социализму. Как будто падение в своем развитии нынешней России не объясняется тем, что она сошла с рельсов социализма и повернулась к Западу, хочет стать «другой» Европой, на пути к которой, т. е. к капитализму, она может превратиться только в колонию первой Европы.

Автор без кого-нибудь доказательства утверждает, что именно путь России к «другой» Европе – это ее настоящий путь, который является позднеевропейским социальным развитием30. На самом деле автор повторяет западный модернистский тезис о западном обществе как о первом мире, т. е. о современном мире, а об остальных – как о втором и третьем мирах. В методологическом плане ракурсы интерпретации, тем более их совмещение на пути к «другой» Европе, не могли дать вразумительного результата. Его бессмысленность была заложена в модернистской методологии. Модернистское жонглирование терминами «до (традиционное, прошлое) – теперь (модерн, современное, западное) – после (постмодерн)» применительно к России ельциновского периода ничего внятного не дает. Ведь в этом случае традиционным прошлым, от которого надо убегать и переходить в современность, было бы самое высокое развитие, которого когда-либо достигала наша страна, а ее современностью – быть «другой» Европой в качестве колонии Европы. Ведь «после» – это не будущее, и не развитие. «После» может быть и гибелью. На самом деле настоящая современность России, в отличие от сегодняшней «ложной» современности, – это социалистический тип ее развития в условиях коммунистической цивилизации. Эффективность этого пути уже доказана историей: как только она сошла с этого пути, она оказалась в тисках всеобщего кризиса.

Все согласны с тем, что история не имеет сослагательного наклонения. Это значит, что то, что прошло, прошло тем единственным путем, каким оно осуществилось. Отсюда и тезис о развитии общества как о естественноисторическом процессе, об объективной закономерности, объективной логике этого развития. Поэтому монистический взгляд на прошедшую историю – это единственный надежный подход. Г.В. Плеханов прекрасно и убедительно обосновал этот взгляд. Что же касается настоящего и будущего, то относительно их можно и нужно говорить о разных, даже альтернативных путях развития, здесь уместен плюрализм, здесь «иное дано». Однако очень важно при познании настоящего и будущего определить тот закономерный путь, который оказывается единственным, как только настоящее и будущее становятся пройденными этапами исторического развития, уходят в прошлое, в историю. Вариативность и плюрализм в этом случае опять переходит в монизм. Соответственно, монизм и плюрализм должны быть представлены как стороны противоречия. Когда они противопоставляются как две самостоятельные сущности и абсолютизируются, то, чтобы избежать дуализма, необходимо признать действительной одну из них: для прошлого это монизм и только монизм. Иначе надо отказываться от суждений об истории, не знающей сослагательного наклонения.

Если же настоящее и будущее берутся в плане их историчности, то плюрализм и монизм выступают как взаимопологающие противоречивые стороны одной и той же сущности – общественного развития. Развитие в своих путях одновременно является и монистическим, и плюралистическим. В этом случае противоположности совмещаются, находятся в единстве, взаимопологают друг друга. Когда читаешь модернистские бессмысленные «дискурсы», которые деконструируя логику противоречия, ничего не проясняют, невольно задаешься вопросом – откуда все это исходит, чем оно порождено? Оказывается, что не только разумное, но и бессмысленное может стать действительным. Никакой необходимости в том, чтобы разрушать, например, СССР, экономику и культуру России или сжигать храм Зевса, не было. Но творить социальную действительность могут не только разумные люди и с помощью науки, но и люди с дурными намерениями и лишенные научного мышления. Действительность, в которой живет сегодня Россия, тоже продукт деятельности людей, но продукт неразумной, разрушительной деятельности. Сегодняшняя действительность не обладает достоинствами необходимости и разумности. Постмодерн как раз и есть, с одной стороны, отражение такого рода действительности, с другой – творение ложной действительности.

Корни модерна в конечном счете заключены в стоимостном бытии общества, в самоидентификации социального мира как товарного мира, в котором все вращается вокруг принципа стоимостной самотождественности, не знающей развития. В теоретико- гносеологическом смысле это означает порочный круг, из которого нельзя выйти, не изменяя логике, не обращаясь ко всякого рода антинаучным трюкам. В социальном отношении – это защита вечности рыночного общества, олицетворяющего конец истории, особенно для России. С этой точки зрения она не имеет будущего, ее современность выпадает из истории: все, что есть, уже было. Теперь очевидно, что Россия нынешняя, да еще при существующем политическом режиме, исчерпала возможности своего развития на капиталистической основе. Она живет не в модернистском, а в капиталистическом мире, теряющем свое историческое оправдание, свойства разумной действительности, а потому и признаков современного общества. Будущее России – не в ее положении «второй» или «другой» Европы, как этого хотят представители западного и отечественного модернизма, а в том, чтобы занять достойное место в процессе исторически закономерного перехода от мировой системы капитализма к мировой социалистической системе. Это и будет воплощением не постмодернистского или неомодернистского, а современного общества.

Лишь на пути, на который Россия встала в начале ХХ века, т. е. на пути к социализму, она приобретет свойства разумности и, соответственно, действительности. Только на этом пути Россия в ХХI веке может вновь оказаться на вершине мирового исторического развития. Этого не хотят признать как западные теоретики, так и представители отечественного модернизма. П. Штомпка, например, считает, что достигнутое нашим обществом при социализме развитие «оказалось весьма далеким от истинной современности». Наше общество при социализме, по его мнению, представляло собой скорее «ложную современность», под которой он подразумевает «навязанную индустриализацию», «установление жесткого контроля» со стороны административного бюрократического аппарата и автократического государства и т. п. У нас вроде бы не могла быть «истинная современность», поскольку отсутствовали: частная собственность; индивидуализм; рациональная организация производства; свободный рынок; предпринимательская элита; плюралистическая демократия. «Каким-то образом эти общества, – пишет этот симпатизирующий Марксу польский социолог, – умудрились сконцентрировать в себе все худшие, кошмарные черты современности, не обретя при этом ни одной из лучших. Они оплачивают издержки, не получая прибыли.

Столь странное, если не сказать шизоидное, наследство все еще имеет место и, вероятно, сохранится в течение жизни целого поколения или даже нескольких поколений»31 . На самом деле шизоидным российское общество стало в последние 10–15 лет, когда оно приобрело «недостающие и упущенные» прелести капитализма: частную собственность; свободный рынок; индивидуализм; предпринимательскую (воровскую) «элиту»; невиданный по масштабам бюрократический чиновничий аппарат; огромные по численности карательные органы вместо разлагающейся армии. Упадок и кризис российского общества является самоочевидным доказательством провала всех антисоциалистических, антикоммунистических концепций относительно будущности России. Этот упадок свидетельствует, что модернистские и постмодернистские модели для нее неприемлемы. Защищать их – значит не видеть пагубных последствий капиталистического выбора «современной» России. Сам капитализм, по свидетельству Дж. Сороса32, оказался в тупике и вряд ли он сможет поддержать, за исключением некоторых небольших стран, бывшие социалистические государства в их стремлении попасть в число развитых капиталистических стран, в компанию «золотого миллиарда». Разорение России на пути к капитализму в прошлом и в настоящее время, а также стран третьего мира, разрыв в уровне жизни которых по сравнению с Западом достигает соотношения 1 к 60, одновременно доказывает неизбежность социалистического выбора.

В этой связи не следует соглашаться с некоторыми теоретиками из КПРФ, которые видят выход из создавшегося положения в возврате к тому же капитализму, но нэповскому, государственному. Они забывают, что в свое время из-за введения НЭПа партия коммунистов потеряла большую часть своих лучших членов, а те, кто остался в ней, не могли не быть причастными к тому, чем обернулась Россия нэповская в результате правления «коммунистов-нэпманов» типа М. Горбачева и Б. Ельцина.

Она превратилась из России нэповской в Россию капиталистическую. Вряд ли народ воспримет капитализм в его нэповской форме, но со старыми мерзостями. Нынешние олигархи из бывших членов КПСС – это тоже прямые наследники нэпманов. Современное состояние России в определенной мере аналогично ее положению в 1917 году до Октябрьской революции. Тогда, как и сегодня, Россия оказалась в состоянии катастрофы. Правящая верхушка, как в то время, так и ныне не предприняла никаких серьезных мер по преодолению кризиса, ибо их осуществление затронуло бы алчные интересы горстки капиталистов, посягнуло бы на их всевластие и безмерные прибыли.

Между тем, как писал В.И. Ленин в своей работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», эту катастрофу можно было не допустить, для этого надо было воспользоваться основным проверенным средством – организовать серьезный контроль, учет и надзор со стороны государства, заняться регулированием производства и распределением продуктов, сбережением народных сил, их экономией. К другим мерам он относил: национализацию банков и их объединение под государственным контролем; национализацию монополий, крупных синдикатов; отмену коммерческой тайны, создание потребительских обществ и других промышленных союзов и т. д. 33 . Их анализа кризисного состояния России В.И. Ленин сделал вывод о том, что нельзя спасти Россию и идти вперед, не идя к социализму. Он отвергал тогда и мы должны отвергать сегодня всякого рода суждения относительно того, что Россия не созрела для социализма.

Образование крупнейших монополий и превращение России в страну государственно-монополистического капитализма является непосредственной предпосылкой перехода к социализму.

1. Трансформации в современной цивилизации: постиндустриальное и постэкономическое общество // Вопросы философии. 2000. № 1. С. 13.

2. Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. 1990. № 3. С. 135.

3. Dawkins R. Postmodernism Disrobed // Nature. Vol. 349. July 1988. P. 141–143. Рецензия на книгу Socal A., Bricmont I. Intellectual imposdures. Profile: 1998. Р. 274.

4. Кутырев В.А. Человек XXI века: уходящая натура… // Человек. 2001. № 1. С. 9–16.

5. Фуко М.П. Слова и вещи. М., 1994. С. 363.

6. Давыдов Ю.Н. Куда пришла Россия // Журнал социологии и социальной антропологии. 1999. Т. II. № 1(5). С. 100.

7. Давыдов Ю.Н. Куда пришла Россия // Журнал социологии и социальной антропологии. 1999. Т. II. № 4(8). С. 126.

8. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV–XVIII вв. Т. 2. М., 1986. С. 400.

9. Делез Ж. Различие и повторение. СПб., 1998. С. 318.

10. Там же. С. 323.

11. Dawkins R. Postmodernism Disrobed // Nature. Vol. 349. July 1988. P. 141–143.

12. Ibid. P. 141.

13. Фуко М.П. Слова и вещи. М., 1994. С. 363.

14. Иванов Д.В. Современные теории общественных изменений (Анализ логической структуры). Автореф. дисс. на соиск. уч. ст. доктора социол. наук. СПб., 2001. С. 14.

15. Иванов Д.В. К пониманию современности: критический вызов // Проблемы теоретической социологии. Вып. 2 / Под. ред. проф. А.О. Бороноева. СПб., 1996. С. 110–111.

16. Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. М., 1974. С. 312.

17. Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 275.

18. Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. СПб., 2001. С. 182-184.

19. Там же. С. 186.

20. Там же. С. 185.

21. Там же.

22. Там же. С. 181.

23. Козловский В.В., Уткин А.И., Федотова В.Г. Модернизация: От равенства к свободе. СПб., 1995. С.3.

24. Советская Россия. 1999. 20 марта. С. 3.

25. Качанов Ю.Л. «Экономическая социология» в контексте политики // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Том 1. № 4. С. 43.

26. Dawkins R. Postmodernism disrobed. P.141.

27. Козловски П. Прощание с марксизмом-ленинизмом. Очерки персоналистской философии. СПб., 1997. С. 91, 95.

28. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 90.

29. Федотова В.Г. Модернизация «другой» Европы. М., 1997. С. 14.

30. Там же. С. 247, 253.

31. Штомпка П. Социология социальных изменений. М., 1996. С. 180.

32. Сорос Дж. Кризис мирового капитализма. М., 1999.

33. Ленин В.И. Пол. собр. соч. Т. 34. С. 161.

Будущее за обществом труда / В.Г. Долгов, В.Я. Ельмеев, М.В. Попов, Е.Е. Тарандо и др. // Под ред. проф. В.Я. Ельмеева. — Б 90 СПб.: С.-Петерб. ун-т, 2003. —272 с.

Современная коммерческая реклама часто вызывает раздражение. Она повсюду. Блещет навязчивостью, глупостью, искаверканными смыслами. Однако рекламщиками она позиционируется как креативность и двигатель торговли. Они настолько уже перестарались, что людям постепенно приходит осознание того, что рекламируемый товар это и есть то, что покупать не следует. Меж тем, аналитики повсюду трубят об информационной войне, ее скрытности и тяжести последствий. Но если повнимательнее осмотреться вокруг, то становится понятно, что информационная война начинается с рекламы. Наши ученые кстати давно заметили, что реклама есть самый простейший метод манипуляции сознанием людей.

Политическая реклама раздражает вдвойне. Потому что по коммерческой рекламе хотя бы можно заказать и купить то, что рекламируют. Далее понять, что это очередная уловка рекламщиков, подержать в руках очередной брак “общества потребления”, который выходит из строя до истечения всех мыслимых гарантийных сроков. Потом расстроиться и выбросить очередной хлам и идти за новым и более модным. Любой товар при нынешнем капитализме недолговечен. Об этом знают все, но тема не угодная бизнесу особым спросом не пользуется.

Смысл политической рекламы в принципе понятен. Борьба за власть. Дальше этой сути говорить не о чем. Была бы другая суть и реклама была бы совсем иной.

Грядут очередные партийные выборы. Знаменитый русский историк Н.М. Карамзин говорил, что “на свете есть только одна хорошая партия — друзей человечества и добра”. Но такой партии у нас нет.

В осенние предвыборные дни людные места большого города украшают политические плакаты. На них ярко представлены новые кандидаты на властные места. Уверенность лиц подкрепляют программы деятельности будущих “слуг народа”. Суть у всех одна и та же — сделать жизнь лучше. Но в верном ли направлении сосредотачиваются усилия? Надписи на плакатах красивы, слова ублажают душу, а на лице появляется улыбка от осознания их бесполезности. Все это уже было много раз… Мы хотя бы вспоминаем то, что обещали на прошлых выборах? Нет, не вспоминаем. Все начинаем как с чистого листа, с обнулением истории.

Вот вижу, как молодые люди на улице раздают рекламно-политические газеты. Беру одну из них в руки. Что сразу бросается в глаза? На первой странице огромный портрет человека, обещающего во многом улучшить жизнь соотечественников. Мундир, звезды, награды. Это будто усиливает оптимизм и веру в будущее. Но вот, зазвонил телефон, отвлекся. После короткого разговора умный смартфон вывел на экран ленту новостей. На первой позиции заголовок: “у полковника изъяли валюты на 8 миллиардов рублей”. Оптимизма поубавилось. Совершенно разные люди. Один хочет помогать людям, второй до определенного времени помогал себе.

И счет шел на миллиарды. Я их не сравниваю, дело в другом. В век новых технологий информация долетает до человека за мгновения. Может это плохо и надо ввести глобальный фильтр в виде цензуры? Но нет, уже не получится, мир стал другим. Поток информации ничем не остановить, он слился будто с самой природой. Поэтому за красивыми словами, воодушевлением и предвкушением лучших перемен идет разного рода негатив. Ныне живущим надо иметь определенный иммунитет на достижения цифровых технологий. Иначе кроме проблем с ушами от наушников и проблем с глазами от экранов гаджетов появятся проблемы с головой от переизбытка разрозненной, негативной  и бесполезной информации.

Продолжаю размышлять о жизненных целях разных людей.  Думаю, ведь тот, который попался с коррупционными миллиардами тоже изначально призывался помогать обществу? Да, но при своей должности нашел иное призвание.

Но сейчас не об этом. Логотипы, фамилии, звезды и титулы —  умышленно опускаю. Меня интересуют мысли и акценты в них. Газета в руках. На первой странице внимание привлекает слоган “безопасность — достоинство сильной и зрелой страны”. Спорить с этим сложно. Но для государственного масштаба это лишь часть  концепции жизнеустройства. В известной пирамиде Маслоу потребность в безопасности находится на втором месте. На первом месте физиологические потребности. Не удовлетворив их, человек не сможет и нормально жить и думать о безопасности, если конечно это не военное время. В мирное время безопасность зависит от самих людей (их образования и воспитания), она мало зависит от того какие депутаты придумывают законы и какие слоганы в политических газетах пишут кандидаты в депутаты.

Физиологические потребности удовлетворяются экономикой. Ибо ее суть — в “правилах ведения хозяйства дома”, гласит Википедия. Стоить заметить то, что для соблюдения правил не важно сколько людей в этом доме живет: три — четыре или 150 миллионов. В рамках правил — зарплаты, пенсии, цены, равные возможности для всех, социальная справедливость. Законы, которые исполняются. Но жизнь перестроили так, что за миллионами прячется масса недостатков, нарушений и искаверканных смыслов.

Картину портит борьба друг с другом. У каждого свой интерес. Такая конкуренция не способствует устойчивому развитию, она тянет вниз. Помимо той газеты, что у меня в руках, выпускаются издания других партий. Идет борьба, но не за лучший вариант “делания лучшей жизни”, идет обычная борьба за власть. Приведу примеры, но соблюдаю условия — никаких названий. Только мысли и акценты.

Пример 1 (критический)

“Предательство и падение профессиональной и моральной планки — вот ключевые условия формирования постсоветской политической элиты. Как и элиты финансовой и пропагандистской, отстаивающей интересы власти и олигархии в СМИ”.

Пример 2 из газеты, полученной мной на улице (противоположный критическому)

“Россия постепенно начала обретать устойчивую политическую систему. Если в 90-х не было никаких институтов, то теперь их удалось построить на базе партии власти”.

Пример 3 (шоковый)

Россияне больше не верят партии власти. Врачи, учителя, предприниматели и пенсионеры больше не верят пустым словам. В карманах народа — пусто. Пенсионеры доживают свой век в нищете, врачи за свой счет покупают бинты и зеленку. Села вымирают, оставшись без медицинской помощи. Закрывают школы, роддома, больницы. При этом госкорпорации и чиновники жируют за бюджетный счет.

Пример 4 из газеты, полученной мной на улице (противоположный шоковому)

Руководство страны использовало ресурсную базу во благо населения: сначала зарплаты военным, учителям и врачам стали выплачиваться без задержек, а потом они начали расти. То же происходило и с пенсиями: большим достижением было  само возобновление их выплат, затем последовало и увеличение. Впервые за долгое время появились первые ростки среднего класса. Был введен материнский капитал. Многие россияне могли себе позволить отдыхать и увидеть мир.

Подобные абзацы можно продолжать бесконечно. И возникают вопросы: для чего тратятся огромные ресурсы на это словословие? Возможно ли объединить усилия людей, пишуших эти тексты в одном направлении — в “делании лучшей жизни”, а не в направлении подобных словесных баталий ради изобличения друг друга в грехах или в восхвалении былых заслуг, утративших актуальность? Говорят, что не надо задавать вопросы. Надо говорить ответы на них. Начну говорить ответы, станет страшно. Дойду до революции. В аккурат скоро столетие со дня Великого октября. Поэтому переключусь пока на газету.

На второй странице вижу тот же портрет, но поменьше. Начинаю читать около него текст. “Меня часто спрашивают, как я отношусь к текущей ситуации в России и что я думаю о перспективах нашей страны”.

Хороший вопрос, претендующий на начало национальной идеи целой страны. По сути, его должен задавать себе каждый небезразличный к своей стране гражданин. “Текущая ситуация в России” это целый общественный мега-проект. На тысячах сайтах в интернете аналитики делают свои прогнозы, а вот объединяющего портала по текущей ситуации нет. У каждого свое мнение, своя мировоззренческая платформа. Соответственно и видение текущей ситуации у всех разное. И реальной, текущей ситуации, к сожалению не видно.

Далее в газетке делается попытка ответить на сей важный вопрос: “Чтобы не иметь туманных представлений о будущем, нужно сначала оценить свое прошлое”. Совершенно правильно! Только не просто “оценить”, а оценивать надо постоянно. Архивы открываются очень маленькими порциями документов.

После этой мысли в газете туман не рассеивается, потому что у нее нет продолжения.

Дальше по тексту идет совсем неожиданная мысль: “Я привык называть события начала 90-х революцией. Прежняя система физически развалилась, и отсчет нашей истории обнулился. В экономическом и геополитическом смысле мы вернулись в раннее детство,  почти в младенчество. Вот только опытных и любящих родителей у этого ребенка не было”.

Тумана стало еще больше! Называть события надо своими именами, а не так, как кто привык. Разбираем трактовки. Прежняя система “развалилась”. Сама? Или ее кто-то намеренно развалил? И уж совсем недопустим постулат об обнулении отсчета нашей истории.

Для чего же об этом говорится? Многострадальная наша история! Кто только не пытается ее обнулить или переписать. Напрашивается вопрос автору: а на чьих примерах Вы  будете воспитывать детей если история обнулилась? Если мы любящие родители, то просто обязаны хранить лучшие традиции и помнить (чтить) всегда поступки наших великих героев.

Ученые, продвигающие науку управления проектами говорят так: “Мы можем сделать жизнь лучше, работу гораздо эффективнее. При этом  мы не ищем плохих людей — мы ищем плохие системы и исправляем их”. В системе действительно накопилось множество недостатков. В борьбе всех со всеми движения вперед нет. А плохих людей искать и правда не надо. В России живут самые талантливые люди в мире. Придет время и они построят самую лучшую общественную систему — друзей человечества и добра.

А пока, готовимся к выборам…

Александр Белолипецкий, radnews.ru