Проблема глобализации сегодня является одной из наиболее острых, позволяющих осмысливать те процессы в актуальной социокультурной реальности, которые напрямую связаны с национальной безопасностью. В значительной степени вопрос глобализации может рассматриваться сейчас только в контексте той геополитической ситуации, которая сложилась в мире в результате воссоединения Крыма с Россией. Эта ситуация, показавшая способность России в ситуации жесткого противодействия со стороны США и стран Европы отстаивать свои геополитические интересы, вызвала резкое обострение отношений нашей страны с западным миром. В контексте активно ведущейся Западом «войны санкций» против России проблема глобализации прочитывается совершенно по-новому.

Это касается прежде всего самой трактовки глобализации. Если еще десятилетие назад понимание глобализации как объективного процесса слияния национальных экономик, испытывающих доминирующее влияние глобальных финансовых рынков и транснациональных корпораций , в единую общемировую систему представлялось вполне объективным и удовлетворительным, то сегодня подобные определения утрачивают операциональность. Становится очевидным, что глобализация — это процесс не только объективный, обеспеченный техническим, экономическим, финансовым и политическим развитием мира, но и в значительной степени субъективный, означающий заинтересованность в глобальном развитии конкретных игроков, прежде всего лидеров мировой экономической эффективности.

Это 30 государств — членов Организации экономического сотрудничества и развития, «в которых живет чуть больше десятой доли человечества, но которые владеют двумя третями мировой экономики, международной банковской системой, доминируют на рынке капиталов. Они обладают возможностью вмешательства практически в любой точке земного шара, контролируют международные коммуникации, производят наиболее сложные технологические разработки» . Конечно, сегодня сложно найти консенсус между всеми учеными, исследующими глобальные процессы. Принципиальные различия в трактовке глобализации в значительной степени связаны с подходом к ее пониманию: в рамках экономического подхода она предстает как естественный процесс слияния экономик.

Так, Э. Валлерстайн и Дж. Сорос связывают возникновение глобализации с развитием конкуренции не внутри государств-наций, а между ними, между транснациональными корпорациями, между национальными государственными и частными компаниями и рассматривают глобализацию как новую эффективную систему мировой экономики. Следствием этого являются установление «прозрачных» границ для товаров и услуг и формирование альтернативных государству-нации образований.

Этот факт как положительный оценил консультант Гарвардской школы бизнеса К. Омае, который в своей книге «Мир без границ», опубликованной в 1990 году, отмечал, что «традиционные государства-нации теряют свою естественность, становятся непригодными в качестве партнера в бизнесе», в роли основных действующих субъектов на мировой экономической сцене начинают выступать «глобальные фирмы». Таким образом, глобалисты-неолибералы постоянно подчеркивают неминуемость глобализации именно в представляемой ими модели, а противостояние неолиберальной глобализации объявляют бессмысленным4 . Для более или менее безболезненного вхождения в глобализационные процессы странам и их народам они предлагают: проводить всевозможную либерализацию торговли и цен; осуществлять строгую фискальную политику; дерегулировать предпринимательскую деятельность; всемерно сокращать хозяйственную деятельность государства; приватизировать государственную собственность; стабилизировать финансовую систему, в первую очередь за счет расширения экспорта; сбалансировать государственные бюджеты, до предела сократив их расходные статьи, и т. д.

Этот набор требований, получивший «широкую известность под названием Вашингтонского консенсуса, сыграл значительную роль в развитии мировой экономики в последней четверти XX столетия. За короткий срок в товарноденежные отношения были втянуты новые огромные районы и сферы человеческой деятельности, изменены пропорции и расстановка сил между корпорациями и странами — субъектами хозяйствования, изменились соотношения между политикой и экономикой, финансами и производством, конкуренцией и научно-техническим прогрессом. Резко возросли масштабы деятельности и хозяйственная мощь транснациональных корпораций и банков, мировых деловых центров» .

Однако сегодня становится очевидным, что такой подход оказывается непродуктивным, так как описывает все связи мира достаточно односторонне, схематично, опираясь на факты экономического развития, но не касаясь фактов социально-политических. Более реалистичным здесь представляется политикоидеологический подход, где глобализация выступает своеобразной идеологической доктриной. Эта доктрина естественным образом сменила неолиберализм, потерпевший крах вследствие утраты своего мобилизационного потенциала и доказавший свою неактуальность в условиях изменившейся политической, идеологической и экономической реальности.

Соответственно глобализация здесь осмысливается «как результат сознательной деятельности “мирового правительства”, которое сегодня осуществляет контроль над экономикой земного шара и оказывает определяющее влияние на процессы, протекающие в сфере политики, морали, художественного творчества и т. д. Подобные функции сегодня выполняет Совет по международным связям (CMC), члены которого занимают ключевые должности в правительстве, печати, финансовых учреждениях, международных корпорациях, армии, спецслужбах практически всех стран западного мира, в том числе в Америке, Англии, Франции, Германии, Италии и т. д.»2 . Примерно в том же ключе — как способ установления «нового мирового порядка» — трактуют глобализационные процессы национально ориентированные российские политики и бизнесмены В. Л. Иноземцев, М. Г. Делягин, А. С. Глазьев, А. С. Панарин .

У этих исследователей глобализационные процессы получили критическую оценку, авторы достаточно откровенно предупреждали об издержках глобализации. Они говорили о ней как о процессе изъятия финансов и интеллекта из слабых экономик, когда прогресс более развитого общества идет за счет деградации «осваиваемого» . Осмысление этого процесса породило понятие «конченые страны» — те, которые окончательно утратили как интеллектуальные ресурсы, так и способность их производить. Кроме того, исследователи свое негативное отношение к глобализации объясняли тем, что она ведет к унификации культурных миров, разрушающе действует на базовые ценности национальных культур, способствует распространению и утверждению североамериканской массовой культуры как культуры-лидера среди всех культур постиндустриального общества.

Ученые с тревогой отмечали падение языковой культуры, формирование новых языковых суррогатов наподобие денглиша в Германии и синглиша в Сингапуре, упрощение и примитивизацию национальных языков, что выступает свидетельством утраты собственных культурных кодов, отражаемых кодами семиотическими. Авторы показывали, что формирование локальных образований, выступающих в качестве субсистем единой глобальной системы, на основе единых экономических принципов существенно затруднено. Это естественно, так как теоретическое единство социокультурных миров, включенных в глобальные экономические, финансовые, технологические, научные системы, на практике оборачивается существенным многообразием. Причем число этих специфических локальных миров соответствует количеству систем ценностей и представлений о мире. Очевидно, что этих жизненных миров чрезвычайно много — гораздо больше, чем цивилизаций, о столкновении которых говорил С. Хантингтон.

Если попытаться определить существенные различия в подходах к глобализации у отечественных и западных авторов, то здесь можно отметить, что «большинству российских глобалистов представляются наиболее сомнительными три постулата зарубежной теории глобализации: относительно кризиса и устаревания государства; о модернизации и вестернизации как естественных результатах глобализации и о “демократической однополярности” как предпочтительном способе самоорганизации международной структуры»5 . Практика сегодняшнего дня свидетельствует о правоте этих исследователей. Все эти обстоятельства показывают, что, во-первых, само решение вопроса о сущности и формах глобализации имеет явную обусловленность идеологической позицией автора и, во-вторых, проблема глобализации имеет существенную актуальность, которая повышается в моменты обострения экономико-политической ситуации, и решение этой проблемы наполняется новыми смысловыми коннотациями в новом социальном контексте.

Подобный интерес к проблеме глобализации в отечественной научно-философской традиции явно обозначился в 1980–1990-е годы, в период кризиса, а затем распада Советского Союза. Тема глобализации и «мировых проблем» стала предметом обсуждения на всемирных философских конгрессах — начиная с Конгресса в Брайтоне в 1988 году, а затем в Москве (1993), Бостоне (1998), Стамбуле (2003). На данном этапе тема, обсуждаемая уже с начала XX века и концептуализированная в ряде трудов «теоретиков первой волны» глобализации — Р. Кобдена, Дж. Брайта, Н. Эйнджела, получила новое наполнение фактами, связанными с функционированием совершенно иной социокультурной реальности. К 1990-м годам стала общепринятой мысль о неизбежности глобализации, о ее обусловленности экономическими и политическими причинами — прежде всего активным распространением торговли и инвестиций в глобальном масштабе (по крайней мере в первой половине XX в.), и технологическими причинами — революцией в информатике и телекоммуникациях начиная с 1970-х годов.

Распад Советского Союза и системы стран социалистического лагеря, радикальное изменение геополитической структуры мира, нарушение мирового паритета сил, победа либеральной экономики как таковой и ее идеологического обоснования — все это знаменовало современный этап глобализации. Эти изменения были различным образом оценены как практиками — экономистами и политиками, так и учеными-теоретиками. Однако всеми было признано, что прежняя система международного разделения труда, основанная на взаимоотношениях между «развитой индустриальной основой мира» (CША, СССР), полупериферией индустриализирующихся экономик и периферией неразвитых стран, изменяется в сторону создания глобальной экономики, в которой доминирует «глобальная триада» Северной Америки, ЕС и Восточной/Западной Азии . Было очевидно, что формирование электронных экономик, электронных финансовых структур, электронных денег, электронных правительств снимает вопрос о возможности автономного, не включенного в данную систему отношений существования национальных государств.

Об управлении всеми процессами в мире как глобальными свидетельствовала деятельность ряда международных организаций и институтов — прежде всего Международного валютного фонда, Всемирного банка и Всемирной торговой организации. О той же невозможности автономного существования и развития локальных структур свидетельствовало усиление к концу XX века роли в мировой экономике транснациональных компаний, способных контролировать более 90 % прямых зарубежных капиталовложений в странах Запада и практически 100 % инвестиций в странах с развивающимися экономиками. К началу III тысячелетия общая сумма слияний между фирмами различных стран и поглощений местных фирм иностранными составила 720 млрд долларов, и эти процессы не подвержены влиянию ни национальных правительств, ни локальных властей .

В 2000-е годы Россия впервые за новейшую историю пережила глубокий экономический кризис, который носил мировой характер. Кризис, возникший в американских банках на рынке ценных бумаг, не только быстро распространился в мировом масштабе, но и позволил выявить такой негативный фактор глобального развития, как взаимосвязанность всех процессов в современном мире как в экономической, так и в социально-политической сфере. Центром этого финансово-экономического кризиса стали три американских финансовых конгломерата — «Морган Стенли», «Мерил Линч» и «Голдман Сакс», участвовавших в различных формах в 4/5 всех мировых финансовых операций по слиянию и поглощению. И слывшая «весьма благоприятной в целом для всех высокоразвитых стран неолиберальная глобализация оказалась катастрофичной для многих периферийных стран»3 , экономики которых не прошли процесс восстановления до сего дня. И все-таки экономические кризисы многие исследователи, экономисты и политики были склонны оценивать как неизбежные издержки в целом позитивного процесса сближения экономик и возможности полной реализации международного разделения труда.

Сегодня же в контексте тех геополитических процессов, которые обусловлены обострением российскоукраинских отношений в связи с воссоединением Крыма с Россией, становится очевидным следующее: законами глобальных преобразований являются не только объективные законы, предполагающие естественное усиление взаимозависимости развития национальных экономик. Глобализацию невозможно рассматривать в контексте установок Всемирного банка только как «неизбежное явление в истории человечества, заключающееся в том, что мир в результате обмена товарами и продуктами, информацией, знаниями и культурными ценностями становится более взаимосвязанным» . Глобализация есть целенаправленный процесс, обеспеченный механизмами глобального управления, будь то МВФ или механизмы мирового рынка .

Она интересна для стран — мировых лидеров, которые и выступают в качестве субъектов глобализации. Естественно, что страны, инициировавшие процесс введения санкций против России, выступают за ее исключение из международной экономической системы, стремясь лишить возможности гармонично развиваться и пытаясь заставить направлять ресурсы в те области, которые прежде обеспечивались за счет международной торговли, инвестиций, международного разделения труда.

При этом, подчеркнем, Россия постоянно демонстрирует заинтересованность в сохранении сотрудничества и взаимопомощи со всеми странами мира, что полностью согласуется с ее национальными интересами. В подобном контексте технологическая, информационная взаимосвязанность как объективная тенденция развития современного мира может стать фундаментом для расширения взаимодействия России со всеми субъектами мирового развития на основе взаимного признания всеми участниками процесса национальных интересов друг друга.

А. В. Костина

Вокруг понятия «национальный интерес» идет много споров, в частности в связи с его определением, поскольку этот термин имеет различное содержание в зависимости от контекста и цели его употребления. Кроме того, не только среди политиков и руководителей, но и в научной литературе о международных отношениях нет единого мнения относительно целей и приоритетов национальных интересов. Национальный интерес может быть определен как «рамки, в которых руководители формируют и организовывают внешнюю политику». Национальный интерес подобно компасу направляет и определяет поведение государства на международной арене. В связи с этим понятие «национальный интерес» включает широкий круг вопросов, которые можно классифицировать по трем основным направлениям. 1. Безопасность, поскольку безопасность является первичной и основной потребностью, как для людей, так и для государств.

Безопасность страны и ее границ, защита общества от внутренних и внешних угроз — это основная цель любого государства. Безопасность означает не отсутствие угрозы, а, скорее, способность успешно с ней справляться и защищать страну и народ от рисков и достижение стабильности, необходимой для развития и прогресса в различных областях. Безопасность больше не ограничивается традиционной военной составляющей, сейчас этот термин включает широкий диапазон невоенных угроз. Например, не менее важными являются энергетическая и водная безопасность. 2. Экономическое развитие: достижение экономического роста и развития, самодостаточность основных потребностей и повышение уровня жизни и предоставляемых услуг входят в круг приоритетов национальных интересов. 3. Сохранение национальной идентичности, ценностей, традиций и культурного наследия также входит в круг приоритетов национального интереса

Хотя решение вопросов во всех трех направлениях должно идти параллельно, в большинстве случаев каждая из стран отдает приоритет только одному. Приоритетное направление зависит от страны, и даже от исторического периода развития страны. Ключевую роль в выявлении национальных интересов и расстановке приоритетов играет политическое руководство. Руководство прежде всего несет ответственность за определение и принятие политики, обеспечивающей национальные интересы. Но политики не работают в вакууме, внутренняя и внешняя обстановка влияют на их возможный выбор решений. Возможно, вопрос о пределах национальных интересов также важен. Другими словами, приемлема ли агрессия против суверенного государства ради национальных интересов другого, как это сделали США в Ираке? Не существует никаких сомнений, что право любой страны защищать свои национальные интересы должно осуществляться с уважением интересов других стран. Необходим баланс интересов, в рамках которого каждая нация может осуществлять деятельность по защите своих интересов. Такой баланс интересов является предпосылкой для мировой стабильности. Тем не менее общая тенденция международных отношений свидетельствует о неизбежном столкновении интересов между нациями, а также о конфликте между ними

Столкновение интересов и новая холодная война

Соединенные Штаты приняли глобальную стратегию распространения своего влияния и глобальной гегемонии. Несмотря на относительное снижение авторитета Америки и ее неудачи в решении многих международных и региональных кризисов, Вашингтон настаивает на продолжении экспансии в мире под прикрытием глобализации. Американская стратегия национальной безопасности 2015 года, объявленная Президентом США Бараком Обамой, подчеркивает, что укрепление политики американской власти в военном и экономическом отношении и сохранение американского лидерства в мире является ее главной целью. Для достижения этой цели Вашингтон действует в трех областях

Первая область — экономическая, в том числе попытки контролировать нефтяные и газовые источники и трубопроводы и влиять на энергетический рынок в качестве экспортера энергии на мировом энергетическом рынке. Соединенные Штаты очень быстро стали основным экспортером готовых нефтепродуктов, сжиженного природного газа и других нефтепродуктов, включая этанол, а также сырую нефть, при этом совокупный валовый экспорт всех этих продуктов достиг 5 млн баррелей в день (барр./день) в 2014 году. Хотя Соединенные Штаты и являются вторым крупнейшим потребителем энергии (около 50 % энергии страны вырабатывается из нефти и природного газа), некоторые данные свидетельствуют, что Соединенные Штаты сократили чистый импорт нефти (то есть общий чистый импорт сырой нефти и нефтепродуктов) на 8,7 млн барр./день за очень короткий период времени, а это больше, чем общий объем производства любой страны, кроме Соединенных Штатов, России и Саудовской Аравии. Всего восемь лет назад, в августе 2006 года, Соединенные Штаты импортировали чуть более 13,4 млн барр./день сырой нефти и нефтепродуктов; к середине 2014 года, этот показатель упал до 4,7 млн барр./день. Ожидается, что дефицит импорта нефти будет полностью закрыт к концу десятилетия, возможно к 2019 году или к 2018-му, и за это время Соединенные Штаты должны стать чистым экспортером сырой нефти и нефтепродуктов, вместе взятых. То есть Америка готова начать разрушительные изменения на глобальных нефтяных, торговых и инвестиционных рынках. И по мере развертывания этого процесса на фоне глобальной энергетической картины появятся новые победители и проигравшие. Некоторые считают, что Соединенные Штаты «срежиссировали» украинский кризис с основной целью — ударить по российской экономике, подорвав экспорт энергоносителей в Европу и повторив сценарий развала Советского Союза, когда резко упали цены на нефть, что повлияло на советские экономические возможности.

Это стало основным фактором, приведшим к распаду Советского Союза в начале 1990-х годов. Вашингтон пытается перекроить мировую энергетическую карту в связи с обнаружением больших запасов сланцевого масла и газа в Соединенных Штатах. Американские компании смогли произвести сланцевое масло в больших количествах при относительно низких ожидаемых затратах. Горючие сланцы образуют около 29 % от общего американского производства нефти, в то время как на долю сланцевого газа приходится около 40 % от общего объема производства природного газа в Соединенных Штатах по оценкам 2012 года, по сравнению с 1 % в 2000 году. Значение нефтяных и газовых трубопроводов возросло, они перестали быть просто способом передачи топлива и превратились в артерии жизни многих стран и инструмент, позволяющий увеличить свое влияние, это и объясняет политику США по отношению к некоторым регионам, богатым источниками энергии или служащим фактическим или потенциальным передаточным звеном энергии.

Некоторые объясняют политику США в отношении Сирии и их роль в эскалации конфликта в стране попыткой проложить линии энергопередачи через территорию Сирии. Согласно геологическому отчету США, в восточном бассейне Средиземного моря, включая побережье Ливана, Сирии, Палестины и Кипра, существует около 120 трлн кубических футов полезного газа. В случае американского контроля Сирии или некоторых ее частей эти природные резервы перейдут к Америке, в результате чего Россия и Иран не смогут работать и инвестировать в проекты помощи Ливану и Сирии по разведке и разработке своих ресурсов. Сирия также является ключом к Азии благодаря пути следования воображаемого маршрута, идущего от Ирана через Туркменистан в Китай и обратно из региона Каспийского моря, — маршрута, который может простираться от Ирана через Ирак, Сирию и Ливан к морю (Новый шелковый путь).

В регионе Каспийского моря Соединенные Штаты вкладывают инвестиции в такие проекты, как трубопровод Баку–Тбилиси–Джейхан для транспортировки нефти из Азербайджана на Средиземноморское побережье и оттуда в Европу через Грузию и Турцию. Соединенные Штаты поддержали еще один мегапроект — «Набукко», который включает строительство газопровода из трех стран в Центральной Азии: Казахстана, Узбекистана и Туркменистана, по западной части дна Каспийского моря до Азербайджана, а оттуда в Грузию, затем Турцию и далее в Европу, чтобы конкурировать с Россией на европейском рынке газа. Соединенные Штаты имеют серьезные опасения по поводу растущего влияния России на глобальном энергетическом рынке, так как Россия — без сомнения, крупнейший игрок в области энергетики. Энергетические ресурсы нефти и природного газа являются не только коммерческими товарами, но и стратегическими геополитическими ресурсами. Это объясняет стремление американских компаний инвестировать в энергетический сектор в Азербайджане и Центральной Азии. Дик Чейни, бывший американский вице-президент, в своей речи на саммите НАТО в 2006 году призвал диверсифицировать европейские источники энергии. Европейский Союз также неоднократно заявлял о намерении приуменьшить роль российской компании «Газпром» в Европе посредством привлечения других источников из Средней Азии и Кавказа.

В свете крайней напряженности, преследующей отношения между Россией и Западом, и взаимных санкций между двумя сторонами, так называемой войной санкций, Вашингтон и Брюссель снова завели разговор о необходимости диверсификации источников энергии для Европы. И Соединенные Штаты, и Европейский Союз настойчиво начали высказывать угрозы наказания и изоляции Москвы. Они предприняли ряд эскалационных действий, направленных на российский энергетический сектор и крупные компании в этой области. Европейский Союз обсудил возможность снижения своей зависимости от российского газа в попытке оказать давление на Россию и задушить ее экономику. ЕС подтвердил необходимость диверсификации источников энергии, поставляемых в Европу, совместно с Соединенными Штатами в рамках Трансатлантического соглашения о свободной торговле, включая поставку американского сланцевого газа в Европу и сотрудничество между двумя сторонами в области применения новых технологий по сохранению энергии. Также активизировались усилия по реализации проекта «Южный коридор», инициативы Европейской комиссии, для транспортировки энергетических ресурсов из Азербайджана, Туркменистана и других стран в Европу, минуя Россию.

Некоторые сомневаются, что в краткосрочной перспективе эти предложения могут быть реализованы. Альтернативным линиям энергии нужны значительные инвестиции и время. Американский нефтяной сланец и газ остаются намного дороже, чем российский газ, в то время как европейская экономика сталкивается с трудностями и не желает нести дополнительные расходы. Очевидно, что в ближайшем будущем Европа не сможет обойтись без российской энергии. С другой стороны, наращивание международной «поляризации» может привести к тому, что Россия обратит внимание на азиатские энергетические рынки. Приоритетом России будет усиление стратегического и экономического сотрудничества, уже существующего между Россией и азиатскими державами, в первую очередь Китаем и Индией.

Холодная война возвращается, но не по идеологическим соображениям, как это было между Советским Союзом и США, а в результате столкновения интересов между Россией и Западом. Существует и столкновение интересов между Соединенными Штатами и Китаем, особенно в области Южно-Китайского моря, где проходит треть мирового объема перевозок морских грузов. Количество нефти, перевозимой с Ближнего Востока в Восточную Азию, оценивается примерно в три раза больше, чем то количество, что перевозится через Суэцкий канал, и примерно в 15 раз больше по сравнению с нефтью, перевозимой через Панамский канал. Это количество составляет около двух третей поставок энергоносителей в Южную Корею, 60 % в Японию и на Тайвань, 80 % в Китай. Регион Южно-Китайского моря также содержит огромные запасы нефти и природного газа, которые оцениваются примерно в 7 млрд баррелей нефти и около 900 трлн кубических метров природного газа. В этом отношении Южно-Китайское море похоже на Персидский залив с точки зрения роли на мировом энергетическом рынке в ближайшем будущем. Не удивительно, что Вашингтон поощряет Вьетнам и Филиппины занять прочные позиции против Пекина в отношении спорных островов в Южно-Китайском море, особенно после того, как Китай начал использовать свои ресурсы посредством “China National Offshore Oil Company” (CNOOC) — китайской государственной компании, национализированной в мае 2014 года. Вторая область — военная, ей способствует менталитет и шаблонное мышление времен холодной войны, эта область проявляет себя в расширении НАТО, привлечении новых членов и партнеров и осуществлении новых функций. Наглядным примером является укрепление американской ПРО и усиление возможностей Альянса вблизи российской границы в Восточной Европе, особенно в Польше, странах Балтии, а также на Черном и Балтийском морях. Альянс недавно объявил о создании сил быстрого реагирования в несколько тысяч солдат в Восточной Европе. НАТО также собирается разместить пять военных баз в странах Восточной Европы и отправить им тяжелое вооружение, в том числе танки и бронемашины, в первый раз с тех пор, как эти страны стали частью западной системы ПРО и вступили в НАТО в 1999 и 2004 годах.

В Москве считают это нарушением обязательств НАТО от 1997 года в отношении России, в соответствии с которыми НАТО не должен размещать постоянные военные базы в Восточной и Центральной Европе. Карта партнеров НАТО значительно расширяется. На саммите НАТО в октябре 1993 года Соединенные Штаты начали программу «Партнерство ради мира» для установления обширных военных связей с Содружеством Независимых Государств. Программа стартовала в январе 1994 года, и соответственно СНГ присоединился к ней. В то же время в 1994 году НАТО инициировал Средиземноморский диалог, который в настоящее время включает в себя семь не входящих в НАТО стран Средиземноморского региона: Египет, Алжир, Израиль, Иордания, Мавритания, Марокко и Тунис. Десять лет спустя на саммите Альянса в 2004 году была запущена Стамбульская инициатива о сотрудничестве НАТО, предлагающая странам ближневосточного региона практическое двустороннее сотрудничество с НАТО в области безопасности.

Она включает в себя Бахрейн, Катар, Кувейт и Эмираты. Помимо своих официальных партнеров, НАТО на индивидуальной основе сотрудничает с рядом стран, не входящих в члены Альянса. Они называются «партнеры по всему миру» или «глобальные партнеры» и включают Афганистан, Австралию, Ирак, Японию, Республику Корею, Монголию, Новую Зеландию и Пакистан. Некоторые из них активно способствовали операциям НАТО в военной или иной сфере. Американский министр оборонызаявил, что в 2012 году Соединенные Штаты намерены развернуть основную часть флота (до 60 %) между Тихим и Атлантическим океанами, 40 % придется на долю Тихого океана, швартуясь в максимально возможном количестве портов в зоне до Индийского океана; и параллельно с этим в их намерения входит укрепление военного партнерства для активизации роли Америки в этом жизненно важном для будущего США регионе. То есть часть новой американской военной стратегии, представленной Бараком Обамой, отводит стратегический приоритет Азии, а не Европе, в дополнение к Ближнему Востоку. В связи с этим в декабре 2013 года Вашингтон подписал с Вьетнамом соглашение о поддержке сил вьетнамской береговой охраны по защите своего суверенитета в Южно-Китайском море. Также Соединенными Штатами была достигнута договоренность об использовании филиппинских баз американскими кораблями и самолетами.

Третье направление американской глобальной стратегии — политические требования распространения демократии, насильственно в Ираке, посредством «цветных революций» в странах, окружающих Россию, и через «арабскую весну» в арабском регионе. Во время этого процесса Соединенные Штаты уничтожили национальный суверенитет многих арабских стран, в частности в Ливии, Сирии и Йемене, которые потеряли свою независимость и территориальную целостность. Вашингтон пытается разбить крупные объединения в арабском мире на небольшие религиозные, конфессиональные и сектантские группы, разжигая конфликты и гражданские войны в арабских государствах, что, в свою очередь, угрожает крупномасштабными региональными войнами.

А что вызывает еще большие опасения, так это американская поддержка террористических организаций и исламских экстремистских движений по свержению режимов, не нравящихся Вашингтону. С 1950-х годов и на протяжении более чем шести десятилетий США входил в союз с исламскими экстремистскими группами, якобы для противостояния коммунизму. Вашингтон и ряд европейских столиц, в частности Лондон, открыли двери и приняли «Братьев-мусульман», бежавших из Египта и других стран Ближнего Востока после совершения актов насилия и террора. Этот союз между Вашингтоном и экстремистскими группировками был усилен после советской интервенции в Афганистан, когда «Братья-мусульмане» сотрудничали с ЦРУ и подталкивали тысячи своих последователей на войну в Афганистане ради поддержания планов Вашингтона. Кроме того, Соединенные Штаты поддерживали создание новых террористических организаций, служащих американским интересам. Подобно тому как в свое время, в 1920-х годах, Британия поддержала создание «Братьев-мусульман» в Египте, чтобы разобщить египетское общество и инициировать египетское национальное движение с требованием независимости, так и ЦРУ создало «Аль-Каиду» и поддерживало бен Ладена во время операции по укреплению афганских моджахедов против Советского Союза. ЦРУ финансировало и обучало их, снабдило оружием для нанесения ударов по СССР.

Вашингтон и его союзник Пакистан выступали также за формирование «Талибана», чтобы обеспечить влияние этих двух стран на Кабул. Несмотря на распад Советского Союза и исчезновение «коммунистической угрозы» в начале 1990-х годов, западные политики не изменили своего отношения к исламским движениям. США и ЕС продолжают поддерживать эту группировку. В отличие от многих других стран, они отказываются включить «Братьевмусульман» в списки террористических организаций, разрешают им осуществлять свою деятельность на территории США и ЕС и служить группой давления в процессе принятия решений в Вашингтоне и Брюсселе. Некоторые из «Братьев-мусульман» стали влиятельными советниками президента Обамы и в органах ЕС. Соединенные Штаты помогли им достичь власти в Боснии, затем в Турции, и поощряют их притязания на власть в арабских странах, где с 2011 года произошел ряд революций

С другой стороны, Запад воспользовался нестабильностью в арабских странах, особенно в Сирии, и попытался избавиться от экстремистов, чье количество значительно увеличилось в Европе и стало предметом озабоченности, поощряя их пойти на джихад в Сирию. «Радио Свободная Европа» и имамы по всей Европе призывали молодых людей идти на Ближний Восток, особенно в Сирию. Эта операция известна как «Чистка Европы» от экстремистов, поощряя их добровольный уход на Ближний Восток. Она согласовывалась с повесткой дня «Братьев-мусульман», которые воспользовались возможностью взять под контроль власть в Сирии, Ливии и других странах и сформировали армию наемников под лозунгом «Джихад». Запад и Турция также поддержали «Исламское государство в Ираке и аль-Шаме» деньгами, оружием, информацией и подготовкой тысяч европейцев-экстремистов, которые влились в ряды ИГИЛ под предлогом свержения режима Башара альАсада. Ключевым поворотным моментом, приведшим к краху западных планов не только в Египте, но и во всем арабском регионе, стала революция 30 июня, свергнувшая власть «Братьев-мусульман» в Египте, что совпало с усилением влияния про-сирийских настроений в Сирии. Планы Запада провалились, и это привело к возвращению назад в Европу многих европейских экстремистов, подготовленных и имеющих боевые навыки использования оружия, что повлекло за собой деятельность террористической организации на территории ЕС.

Экстремисты из европейских стран, таких как Великобритания, Германия, Франция и Нидерланды, прошли подготовку в так называемых террористических лагерях лояльных к «Аль-Каиде» боевиков в северной Сирии, близ турецкой границы. Это было как бы репетицией методов, используемых полицией при террористических атаках в городах. Инцидент «Шарли Эдбо» четко показывает, что и до сих пор экстремисты во Франции и других европейских странах ожидают возможности напасть. Европейская мечта избавиться от экстремистов превратилась в кошмар, когда профессиональные террористы вернулись в Европу. Европейские страны не могут препятствовать их возвращению, потому что те являются европейскими гражданами, а следовательно, европейский дилеммой. Возвращающиеся из Сирии угрожают стабильности в Европе. Британский министр внутренних дел считает их основной террористической угрозой, с которой столкнулась Великобритания со времени нападения на Соединенные Штаты 11 сентября 2001 года. В Лондоне произошли десятки терактов, в том числе попытки атак с применением огнестрельного оружия на улицах, заговор с целью взорвать Лондонскую биржу, планы крушения пассажирского самолета и др. Несмотря на строгие и жесткие меры безопасности, принятые в европейских столицах для противостояния угрозе террора, включая аресты, судебные процессы, депортацию опасных лиц, изъятие паспортов и авиабилетов, терроризм все еще угрожает европейской безопасности, стабильности и жизни граждан.

На пути к многополярному миру

После двух десятилетий абсолютной американской гегемонии в международных и региональных делах в контексте однополярного мира международная система претерпела глубокие изменения в направлении многополярности с начала текущего десятилетия. На мировую арену возвращается Россия, чтобы играть ключевую роль и оказывать влияние на международную политику, стали более заметными подъем и влияние Китая и ряда азиатских стран на международную систему, особенно в экономической области. Кажется, что «стареет» не только Европа, как заявил бывший американский президент Буш, симптомы старения проявляются и в Америке. Великие экономические и военные державы выходят за рамки Европы и Северной Америки, баланс экономической мощи явно смещен в сторону азиатского континента, азиатских тигров или азиатских драконов, а вторая по величине мировая экономика Китая сильно конкурирует с Соединенными Штатами и может обойти их и подняться на первое место. Китай стремится перевести свою экономическую мощь в военную.

Глобальные военные расходы Китая вторые по величине, с большим отрывом после Соединенных Штатов, а их военные отрасли быстро растут. Страна последовательно развивает военные технологии. Кроме того, с 1960-х годов Китай является военной ядерной державой. Россия и Китай возглавляют группу стран, противостоящих американскому высокомерию и двойным стандартам в борьбе с международными и региональными кризисами. Эти две страны несколько раз смогли обуздать Соединенные Штаты и противостоять их действиям; особенно во время кризиса в Южной Осетии в 2008 году, сирийского кризиса в марте 2011 года и украинского кризиса, начавшегося в конце 2013 года и до сих пор оказывающего влияние не только на российские отношения с Западом, но на всю международную систему, которая является свидетелем новой эры холодной войны.

Усиливает эту тенденцию и относительный спад американского влияния по нескольким причинам, среди наиболее важных — экономические проблемы в свете финансового кризиса 2008 года и социальное насилие после обострения вопроса о расовой дискриминации в отношении афроамериканцев, а также провал американских военных кампаний в Афганистане, Ираке, кампании против Исламского государства, снижение доверия и авторитета президента Обамы после его неспособности выполнить свои обещания. Переход к многополярному миру — факт, который нельзя проигнорировать, а однополярность уходит в прошлое. Появляется новое международное противостояние прагматических интересов двух блоков. Присоединение к любому из блоков происходит добровольно — на основе совпадения интересов и видений, а не на идеологической основе, как это было во времена холодной войны. Первый блок включает Соединенные Штаты и их партнеров в Европе и Азии. Второй — Россию, Китай и их партнеров в Азии и Латинской Америке, тех, кого не устраивает американская политика, кто стремится к лучшему положению в более сбалансированном и справедливом международном порядке.

Нурхан эль-Шейх

При осмыслении культурологических характеристик современности все явственнее осознается ее кризисно-переходное состояние. Это понимание приводит к выводу, что западная цивилизация движется в тупиковом направлении, что “the West is not the best”. Исследователи определили три опорные точки западной культуры: это Логос (исток которого лежит в греческой философии — «любви к мудрости»), то есть акцентированность интеллектуальной основы; римское право (закон и порядок) как социальная основа и христианство как духовная основа. Однако эти несущие опоры, с одной стороны, неравноценны, с другой — каждая из них в своей проявленности изначально обладает некой спецификой. Греческой мудрости и рафинированности сопутствовали явные черты декаданса — разъедающий скептицизм, упадок нравов, недостаточная сила государственной воли. Последнее способствовало завоеванию греков римлянами, чья воля к господству и имперская сила сочетались с продуманными нормативами социального упорядочивания.

Отличаясь практической хваткой и самоуверенностью, они завоевывали все новые и новые земли, распространяя на них свой закон и порядок, ощущая за собой мощь империи, которая преобразовывала окружающий разнообразный мир в одномерный — и в политическом смысле, и в хозяйственно-административном. Поскольку для процветания римскому народу был необходим постоянный приток добываемых мечом ресурсов, то собственная культура Рима сосредоточилась на формировании солдат империи и хватких администраторов. Убедившись на примере греков в несовместимости рефлектирующей образованности и неуемной напористости, мудрости и могущества, римский социум отдал предпочтение напористым, восполняя недостаток собственных интеллектуальных ресурсов их покупкой в Греции и других странах. Наблюдая разворот современной культурной ситуации, нельзя не заметить параллели с описанной дуальной структурой, при которой роль Рима играют Соединенные Штаты, а роль Греции — Западная Европа.

Обратимся к третьей опоре — духовной. Если Греция и Рим, несмотря на описанные выше различия, все же обнаруживают несомненное сходство — экстравертный характер, то в христианстве воплощена интенция интроверсии, что создало противостояние, которое усиливалось трансцендентной устремленностью христианства, обращенностью к иному, высшему измерению бытия в противовес фиксации на делах и успехах земных, характерной для Античности. Эту разницу отмечают все чаще. Так, французский философ Жак Эллюль пишет: «Философское совершенство греческого гения и институциональное совершенство римской культуры представляют собой то же самое движение, тот же самый порыв… тогда как христианство выступает его абсолютной противоположностью…», подчеркивая далее, что логика развития Запада влечет культуру по пути вытеснения духовности христианства языческим тяготением к земным благам, к успеху любой ценой и в итоге — к торжеству бездуховности. В этом контексте выход из кризиса способны найти страны с ориентацией на внутреннее, а не внешнее, на ценности, а не цели (в терминах веберовского культурологического анализа). К таким странам относится, безусловно, и Россия. Существует и другой вектор осмысления текущей кризисной ситуации, похожий на описанный пример, но с несколько иной акцентировкой. А именно: катализирующим фактором кризиса является расхождение между доминирующими рациональными интенциями современной западной цивилизации и внерациональными началами — религиозными, нравственными, этическими. Осмысление данного критического расхождения прослеживается с начала прошлого века.

В это время существовавшее ранее восторженное преклонение перед рациональностью, воплощенной в научно-техническом прогрессе, начинает постепенно ослабевать. Пересмотр рациональных начал в наиболее радикальной форме кристаллизуется как идея саморазрушения техногенной цивилизации. Эта концепция цивилизационной динамики, восходящая к теориям Ницше и Хайдеггера, наиболее развернуто впервые обосновывается Шпенглером, показывающим западную цивилизацию как находящуюся на стадии умирания, заката. Причина такого состояния связана именно с кризисом нравственного начала, проявляющимся в мировых и локальных войнах, разгуле жестокости, массовых психозах. Культурная агония Запада инициирована бездушным техницизмом, при котором массовая культура и спорт заменяют высокое искусство, приводя к затуханию творческого начала.

Рациональный формат мышления на данном этапе осознается как не способный объяснить живую меняющуюся реальность, как жесткий мертвый конструкт, который не может быть инструментарием, позволяющим человеку решать возникающие перед ним глобальные проблемы культурного, экономического, политического и другого характера. В художественном творчестве первой половины ХХ века обнаруживается и формирующееся противостояние рациональной доминанте. Так, описывая суть романтизма в искусстве данного периода, Н. Бердяев говорил, что этот романтизм является направленной против технизации реакцией природно-органической составляющей культуры. Интуитивная по происхождению и символическая по способу выражения, эта реакция была апелляцией к запредельному, иррациональному как форме, противостоящей рациональному. В импрессионизме такая апелляция выражена размыванием предметности светом и цветом, в модерне она проявлена в соединении органического с условным: в архитектурном декоре и орнаменте — в акцентировке органических форм; в поэтическом творчестве — в мощном движении символистов (А. Блок, В. Иванов, Ф. Сологуб, Ш. Бодлер, М. Метерлинк, П. Верлен, А. Рембо и др.), в чьих текстах проступает отказ от социальной детерминированности, склонность к мистицизму, отторжение рационального. Критическое осмысление рационального усилилось после открытия бессознательного как мощной двигательной силы. Психика человека оказалась руководима не столько сознанием, сколько бессознательным, активно участвующим как в личностной, так и в культурной динамике.

Недооценка бессознательных процессов, попытка подавить их приводит к обратному эффекту: «Если девальвация создающего символы бессознательного несет с собой резкий разрыв между рациональным сознанием и бессознательным, то эго-сознание, само того не замечая, будет подавлено теми самыми силами, которые оно отрицает и стремится изгнать». Однако тенденция к рационализации мышления, усилению техногенной составляющей современной жизни продолжает нарастать. Западная цивилизация не смогла отказаться от удобств, которые несет человеку техника, меняющая мир под его потребности. Представляется, что причина такого положения дел коренится в специфике доминирующей на Западе культурной интенции: с эпохи Возрождения для европейской ментальности характерно противопоставление субъекта и оппозиционного, внешнего по отношению к нему мира.

В то же время отличительной чертой русской ментальности является осмысление человека как растворенной в мире или коллективном целом личности. Изначальная разомкнутость в мир русского человека порождает и специфический путь становления личности, при котором первичной формой познания является познание мира, и только после этого становится возможным познание самого себя.

При такой последовательности внешний мир не отчуждается от субъекта, а неразрывно с ним соединен. Распространение именно такого подхода есть способ построить иные отношения с природой, миром, социумом, при которых гармоничное сосуществование будет выступать основой для культуры нового типа. Таким образом, исследование показало не только правильность утверждения “The West is not the best”, но и дало возможность осознать ответственность, лежащую на России, которая благодаря имманентно присущим ей характеристикам вполне может в наступившем веке стать носительницей миссии духовного обновления и просвещения.

В. В. Горшкова

Страстный обвинитель искусственно создаваемой стратегической нестабильности «как глобальной нестабильности современного мира в целом, так и стратегической социальной нестабильности, связанной с реформами и модернизациями в отдельных странах, в том числе и в России» А. С. Панарин (1940–2003) строил свою аналитику «на попытках объяснения ментальности и поведения сильных (агрессоров) и слабых (жертв) в ходе совместного производства ими ситуации стратегической нестабильности» . Стратегическая нестабильность порождается дестабилизацией ситуации сильными и сама порождает фундаментальную неопределенность слабых.

1. Вызовы цивилизационного времени как императивы нестабильности. Вызовы с легкой руки английского историка А. Тойнби, сформулировавшего социологический закон «вызова–ответа», признаются объективными, неотвратимыми и якобы не зависящими от людей, то есть императивами, что должно успокоить слабых. А ответы — это субъективные факторы, меры, якобы принимаемые сильными, призванные создать иллюзию участия слабых в принятии судьбоносных решений. При этом всячески игнорируется, что любое событие, называемое вызовом, должно пройти экспертизу со стороны и сильных, и слабых на предмет соответствия/несоответствия (аутентичности) современному моменту (требованиям внешнего, западноевропейского, и метавнешнего, американского, цивилизационного времени), а ответы — экспертизу на предмет их адекватности нашим внутренним возможностям и способностям. Главными вызовами всему эволюционному процессу человечества, как считал выдающийся философ и социолог А. А. Зиновьев (1922–2006), явились западнизация, американизация и глобализация, инициаторами которых стал западный мир. С их началом «человечество вступило в эпоху новой глобальной войны нового типа… Это война гораздо более глубокая и масштабная — это война эволюционная, война за всю последующую эволюцию человечества… Коварство войны нового типа состоит в том, что она не воспринимается как война.

Более того, она преподносится в пропаганде и воспринимается массами людей как стремление избежать войны» . В этой войне Россия остается противником Запада, как был СССР, который тоже пытался развиваться иным путем, качественно отличным от того, какой навязывается «западнистским сверхобществом». Следующим этапом идущей мировой войны, считал А. А. Зиновьев, будет война против мусульманского (арабского) мира. Затем предстоит война западного мира с Китаем, и важно установить, какая судьба ожидает нашу страну в этой войне. Таким образом, нестабильность эволюции всего человечества уже запланирована стратегами Запада на весь XXI век. Эта угроза является постоянным фактором дестабилизации сознания молодежи. Следовательно, вызовы цивилизационного (в отличие от природно-эволюционного) времени, являясь императивами нестабильности, формируются сильной властью, сильной элитой, сильной идеологией, сильной альтернативой настоящего будущему и прошлому. Они нуждаются в постоянной экспертизе, детекции ошибок и ловушек. Молодежь, если она сильна, сможет принять участие в общественной экспертизе аутентичности вызовов и адекватности ответов. Однако «роевое» состояние сознания, вызванное постоянным фактором дестабилизации, приводит к раздвоению сознания молодого поколения.

2. Молодое поколение: транзитивная общность или «плюральный субъект»? «Роевое» состояние сознания и поведения молодежи, то есть состояние фундаментальной неопределенности как состояние социокультурного шока, легко превращается то ли в транзитивную общность, в возрастную переходность, в значимого субъекта производства и производственных отношений (М. К. Горшков, Ф. Э. Шереги), то ли в феномен «плюрального субъекта», где человек становится «манипулируемым существом», а «общий вектор социальной, политической и идеологической жизни подчиняется дирижерским движениям вождя» (Л. В. Скворцов)4 . Однако авторы и первой, и второй точек зрения упускают из вида очень важный факт, что новая картина жизни, в которую погружает нас «рыночный либерализм», является также дестабилизационной: она чревата опаснейшим расколом человечества на избранных и неизбранных, отлучением неизбранного большинства от цивилизованного существования и, как следствие, глобальной гражданской войной. Возможно, образцом такой войны может послужить ситуация на Украине, где гражданское население Киева и северо-запада, превращенное в условиях информационного террора и блокады в «плюрального субъекта», пока выступает на стороне хунты, захватившей власть.

А гражданское население юго-востока, образовавшее ополчение, оторвавшись от мирного индустриального труда, противостоит им. При этом внешнее влияние Западной Европы и метавнешнее (глобальное) воздействие США проявляются пока в экономических и политических санкциях против России, естественно выступающей в защиту русских на Украине, но существует уже и военная помощь США хунте наемниками и вооружением. Выход из этого тупика один: мирное возвращение воспитания молодежи к модели просвещения на новой основе. Там человек выступает не как алчный потребитель благ, «потребительский человек», «поденщик повседневности», а в первую очередь как творец-производитель, творец богатства, главная производительная сила и патриот своей Родины, вдохновленный ее возможностями собственного развития и красотой идентичности с нею, как «очарованный странник прогресса», как цивилизационный субъект и транзитивная общность, а не «плюральный субъект».

3. Культура времени и культурно-временной подход — методология и метод аналитики аутентичности вызовов цивилизационного времени и адекватности ответов на них. Создавая эту методологию, основанную на диалектико-триалектической парадигме социального времяведения , мы пытаемся доказать, что соответствие/несоответствие макропроцессов современности, например геополитики и геоэкономики, можно объяснить при помощи диалектики, используя ее опережающую функцию в умозрительном времяведении на коллективно-пространственной горизонтали макросистем.

Вместе с тем для анализа микропроцесса требуется триалектика (взаимодополняемость) внутреннего, внешнего и метавнешнего в сравнительном времяведении на индивидуальновременной вертикали: целостности настоящего как синтеза преемственности прошлого и целесообразности будущего.

Исключительно важно при этом использовать феномен синергии времени — свойство времени быть самотрансцендентным (самоорганизующимся, синергетическим, кумулятивным), «присутствующее» в образе времени в качестве легитимизации прошлого и будущего как актуального в настоящем и являющееся определяющим компонентом окружающей среды, датчиком времени в ней, времязадатчиком. Транзит образа прошлого в настоящее происходит при помощи кумулятивности образа времени, который является неорганическим, духовным катализатором энергии человеческой культуры, открытой В. И. Вернадским (1863–1945). Эта энергия придает образу времени в культуре смысловую времяцелостность, выражающуюся в единстве культуры самосознания, культуры индивидуального поведения и культуры коллективной деятельности молодого поколения как цивилизационного субъекта.

О. В. Каширина

Рассмотрение права как элемента культуры неразрывно связано с такими категориями, как «национальное» или «цивилизационное». Обе категории предполагают определенную множественность и многообразие проявлений, по крайней мере с учетом их исторического развития. Рассмотреть становление национальных правовых систем, составивших «правовые цивилизации», наиболее наглядно на примере Европы.

При всем многообразии существующих взглядов исследователей всемирной истории права представляется справедливым, что подлинное становление самостоятельных национальных правовых систем связано с распадом Римской империи и возникновением на европейском континенте независимых государств, способных заключать договоры с империей.

Именно тогда возникает принцип “Par in parem non habеt imperium” («Равный над равным не имеет власти»). Международный договор — это результат согласования воли государств, закрепленный в правовой форме. Принимая во внимание уровень правовой культуры Римской империи, ее контрагентом в равноправных или относительно равноправных отношениях могло быть государство, жизнь в котором строилась на правилах (возможно, и обычаях), которые могут быть оценены как правовые. Дальнейшее становление государств в Европе привело к формированию различных правовых систем. Это различие проявляется не только в делении на право континентальное и англосаксонское. На континенте также складываются самостоятельные правовые системы. Позже, в колониальную и постколониальную эпохи, они оказали существенное влияние на формирование права в колониях.

Сложившиеся различия неоднородны по своему характеру, а их существование производно от тех обстоятельств, которые формируют культуру народов, их нравы и социальное поведение. Исторический опыт дает примеры, когда одни государства «заимствовали» отдельные источники права у других государств. Однако рецепция иностранной нормы не означает восприятия иностранного права как такового. Прямым свидетельством тому служит то, что практика применения заимствованных источников не повторялась в судебных решениях. Классическими в связи с этим стали примеры принятия в Бельгии французского Кодекса Наполеона, а в Турции — закона об обязательствах Швейцарии. В обоих случаях правоприменение отражает национальные особенности. В странах «общего права» прецеденты носят более национальный характер. Однако не только рецепция норм права, но и иные попытки восприятия чужих доктрин не создают «правовых клонов».

Так, после Второй мировой войны Конституция Японии разрабатывалась под сильным американским влиянием, однако как роль Основного закона, так и дальнейшее развитие права в США и Японии сегодня вряд ли можно назвать родственными явлениями. Различия правовых систем зависят и от сферы регулирования. Особенно это проявляется в сфере публичного права, на содержание которого оказывают влияние не только культурная и как ее часть правовая традиции, но и политическая обстановка в стране. Например, установление в 1930-е годы фашистской диктатуры в таких государствах, как Италия и Германия, не соответствовало правовым традициям этих государств, однако приход к власти политических сил того времени установил в них бесчеловечный правопорядок.

Вместе с тем исторический опыт указывает на то, что значительные социальные изменения, происходящие в государствах, могут породить политические, экономические и идеологические изменения, находящие закрепление в праве, и одновременно сохранять действие правовых институтов, традиционных для этих государств. Возникновение СССР и в последующем стран народной демократии установило в них практически новый правопорядок в сфере регулирования экономики.

Однако наряду со сложившимся новым хозяйственным правом, основанным главным образом на правительственных постановлениях, в этих государствах продолжало действовать гражданское законодательство, традиционное для континентальной системы права. После окончания Второй мировой войны начался новый этап формирования правовых систем, причем как на национальном, так и на международном уровне. Наряду с формированием правопорядка, обеспечивающего мир народам, в качестве высшей ценности провозглашаются права человека. Ключевым принципом развития правовых систем стали не столько национальные особенности и традиции, сколько складывающаяся биполярность мира, в основе которой лежала идеология, в первую очередь коммунистическая.

Она распространилась на страны с населением, превышающим 1,5 млрд человек. Элементом противостояния двух систем стали различия в подходах к трактовке самого понятия «права человека». Распад социалистического лагеря, казалось, мог бы обеспечить единое понимание прав человека и соответственно единый подход к правоприменению. Более того, европейское понимание прав человека могло бы претендовать на мировое лидерство, особенно принимая во внимание, что сложившееся в этой сфере регулирование основано как на материально-правовом регулировании — Всеобщей декларации прав человека, так и на процессуальной практике Европейского суда по правам человека. Но события последних десятилетий свидетельствуют об ином — западноевропейский подход не стал образцом для остального мира.

С исторических позиций видно, что нормы и ценности европейской цивилизации, получившие развитие в XVIII–XIX веках, не приобрели иммунитета от тоталитаризма, поразившего Европу в XX веке. Правовая политика и законодательство многих государств на этапе режима тоталитаризма рядились в одежды нравственности, провозглашая насилие, обеспечивающее их интересы, проявлением «высшей нравственности», хотя, по сути дела, распространяли безнравственность. В чем же заключается значение декларации? Возможно, в том, что она, отражая исторический опыт человечества, прямо провозгласила в качестве высших ценностей права человека, соблюдение которых способно уберечь человечество от войн и массовых нарушений основных прав и свобод. Положения декларации исходят из универсального понимания прав человека, отражающего такие категории, как равенство, совесть, справедливость, относя их ко всем странам и народам, то есть из универсального понимания гуманизма. Эти ценности на Земле назовет «всяк сущий язык».

Однако народы стран, входящих в ООН, даже в условиях глобализирующего мира неизбежно вкладывают в них содержание, отражающее особенности как национальных традиций, так и более общие — цивилизационные. Эти особые морально-нравственные установки, существуя в сознании, неизбежно переносятся в принимаемое законодательство и, что особенно важно, в правоприменительную практику. Как в политике, так и в области права вопросы морали и нравственности имеют разную шкалу ценностей. Представляется, что ситуация с Всеобщей декларацией прав человека имеет те же корни. Различия в национальном законодательстве, касающемся прав человека, могут быть порождены целенаправленной политикой режима, действующего вопреки букве и духу декларации. Однако различия в национальных стандартах защиты прав человека, толковании положений декларации могут быть обусловлены не злым умыслом властей, обвиняемых в тех или иных акциях или установлении правил, ограничивающих свободу поступков человека. Причины в данном случае могут быть обусловлены и стремлением обеспечить общественное благо. Вопрос в том, где проходит грань, которая позволяет создать гармонию, баланс прав и интересов.

С точки зрения права здесь возникает извечная дилемма между реализацией человеком его права и публичным порядком, выраженным в представлениях о национальных интересах и национальной безопасности, экономических возможностях государства, общественной нравственности и т. д. Согласно ч. 2 ст. 29 декларации права человека могут подвергаться ограничениям в установленном законом порядке «исключительно с целью обеспечения должного признания и уважения прав и свобод других и удовлетворения справедливых требований морали, общественного порядка и общего благосостояния в демократическом обществе». Эта достаточно общая и мягкая формула на практике приобретает определенные правовые формы. Реальная жизнь в различных государствах мира изобилует примерами ограничений прав, провозглашенных в декларации. Это ограничения касаются и свободы слова, и права на свободное передвижение, и права на невмешательство в личную жизнь, и права на неприкосновенность личности. Лукавит тот, кто претендует на некую эталонность в этих вопросах.

Перечисленная группа ограничений по сути интернациональна, и обращение к ним сопряжено главным образом с особыми или чрезвычайными ситуациями, в том числе международного характера, например в контексте борьбы с терроризмом. Однако принятие этих ограничений (хотя и объяснимо) должно иметь четкие правовые основания в национальном законодательстве, а не носить произвольный характер, основанный лишь на политических и административных усмотрениях. Как следует из приведенной ч. 2 ст. 29 декларации, любые ограничения должны быть обоснованными, что налагает на власть особую ответственность. Кроме того, гарантией от подавления прав могут и должны быть не только демократические институты государства и права, но и развитые институты гражданского общества.

Сложный баланс универсализма гуманных ценностей, цивилизационных особенностей, формирующих публичный порядок в праве, и наконец влияние внешних факторов в любом случае не должны служить поводом для ущемления прав человека. Правовая политика государства — члена ООН не может строиться вне правового поля, где следование общепризнанным нормам и принципам международного права является непременным условием членства в ООН и самого существования мирового сообщества. В связи с этим Всеобщая декларация прав человека является концептуальной основой развития двух ветвей права — международной и национальной. Согласно ч. 4 ст. 15 Конституции РФ «общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора».

Закрепленный в Конституции РФ примат международного права является нормой для современных демократических государств. Вместе с тем само международное право есть продукт согласования воли государств, где исключено чье-либо доминирование. Сложность процесса согласования воли государств нашла отражение в структуре международно-правового регулирования в области прав человека.

Современное международно-правовое регулирование основано как на универсальных документах, составляющих наряду с Всеобщей декларацией прав человека Международный билль о правах человека, так и на региональном регулировании. К нему относятся Европейская система защиты прав человека, Межамериканская конвенция по правам человека и Африканская хартия прав человека и прав народов. Следует отметить, что содержание, круг региональных участников, а главное — эффективность действия Межамериканской конвенции и Африканской хартии существенно отличаются от Европейской системы защиты прав человека. Различия в регулировании защиты прав человека на универсальном и региональном уровнях стимулировали идею принятия максимально универсальных стандартов.

При этом подчас игнорировался тот факт, что выработка единых стандартов всегда сопряжена с необходимостью коррекции национальных правопорядков. В условиях глобализации, когда преодолено противостояние биполярного мира, аргументы в пользу единообразного понимания прав человека усилились. Однако в настоящее время идеологическая, культурнонравственная, этнорелигиозная и правовая карты мира иные, чем во времена создания Международного билля о правах человека. Современный мир определяется как многополярный, в котором единые процессы глобализма (в основном в сфере экономики, информатики, науки) встречаются с усиливающимися тенденциями сохранения национальных и цивилизационных ценностей в сфере морали, нравственности, права. В современных условиях, когда голоса многих государств, в первую очередь стран Азии, приобрели иное, чем в 1940-х годах, звучание, процесс выработки единых стандартов прав человека и механизмов их обеспечения представляется более сложным, требующим учета особенностей цивилизационного развития всех государств мирового сообщества

А. Г. Лисицын-Светланов

Мировое сообщество сталкивается сегодня с уникальной комбинацией глобальных вызовов. В частности, одна группа вызовов связана с имеющими планетарный характер естественными проблемами. Специалисты ведут дискуссии по поводу того, в какой мере такие процессы, как интенсивно происходящие изменения климатических условий или деградация окружающей среды, являются результатами человеческой деятельности. Однако каким бы ни был ответ на этот вопрос, он не изменяет того факта, что человечеству приходится искать ответ на острые проблемы, имеющие прежде всего природный, а не социальный характер.

Вторая группа глобальных вызовов относится к нарушению сбалансированности интересов (интуитивно ощущаемому всеми) основных участников мирового процесса, прежде всего различных национальных государств и их объединений. Социальная природа этих вызовов очевидна: речь идет о болезненном процессе изменения самой конфигурации мирового сообщества. Именно второму кругу вопросов мне и хотелось бы посвятить свои размышления.

Общеизвестен факт: крах мирового социализма во второй половине 1980-х — начале 1990-х годов кардинальным образом изменил условия функционирования мирового сообщества во всех сферах: политической, экономической, социальной, культурной. Казалось бы, мир в результате устранения раскола на капиталистический и социалистический лагери должен был стать гармоничным по сути, лишенным межгосударственных противоречий. Эта благостная перспектива связывалась с превращением рынка в универсальную форму организации хозяйственной жизни, а демократии — жизни политической. В условиях однотипности экономических и политических систем ясной представлялась и перспектива формирования однородной рыночной среды, распространяющейся на весь мир, равно как и постепенное усиление роли межгосударственных и надгосударственных политических механизмов. В сущности, такая перспектива с той или иной степенью категоричности была представлена в многочисленных исследованиях, предметом которых стал процесс глобализации.

На практике все развивалось иначе. Мы имели возможность убедиться в том, что процесс глобальной реструктуризации мирового сообщества оказался далеко не бесконфликтным. Создание однородной рыночной среды то здесь, то там наталкивается на несовпадающие интересы стран. Вместо прежнего противостояния двух социально-экономических систем усилилась дифференциация национальных интересов, стали формироваться новые коалиции государств. Значение геополитических соображений при принятии решений по фундаментальным вопросам мировой политики резко возросло. На мировой арене появились силы, о существовании которых прежде мало кто догадывался. Складывается впечатление, что ломка мирового порядка, инициированная уходом социализма в историческое небытие, просто разрушила прежде существовавшее равновесие, не создав нового. Возникает вопрос о причинах такого хода событий. Поиск ответа на него призван не просто удовлетворить наше любопытство, но и помочь как в прогнозировании возможных сценариев развития событий, так и в поиске оптимальных решений. Вопрос о природе интересов, движущих участниками мирового процесса, очевидно, является решающим.

Проблема, однако, состоит в том, что, активно оперируя понятием «интерес», исследователи далеко не всегда опираются на более или менее стройную модель, позволяющую объяснить механизмы его формирования. В результате дело сводится к общим призывам о необходимости учета интересов различных участников того или иного процесса, важности применения с этой целью эффективных механизмов их согласования. Проблема интересов в экономической науке (по понятным причинам) является ключевой, и именно поэтому ее изучению уделялось и уделяется большое внимание. Это обстоятельство и подтолкнуло меня сформулировать возможные подходы к поставленным выше вопросам, касающимся нынешней ситуации в мировом сообществе. Начать следует с того, что интересующая нас тема хорошо разработана в экономической теории применительно к уровню индивидуума. Модель формулируется следующим образом. Каждый человек обладает системой предпочтений, позволяющей ему ранжировать (то есть выстраивать по степени предпочтительности) все мыслимые состояния «окружающего мира».

Стоящая перед индивидом задача заключается в том, чтобы выйти на такое состояние «окружающего мира», которое обеспечивает максимизацию уровня благосостояния при имеющихся у него ресурсах. Понятие индивидуального интереса, таким образом, оказывается тождественным понятию оптимального выбора, имеющему четкое количественное представление. Но как быть с группами и их интересами? Этот вопрос для наших рассуждений является ключевым: ведь мировое сообщество представляет собой сложнейшую конфигурацию групп разного масштаба и значимости. Причем состав этих групп не является неизменным. Это значит, что необходимо разобраться и в том, какие силы приводят к возникновению групп, формированию их интересов, а подчас и к их исчезновению.

Соблазнительна попытка распространить на группу вышеупомянутый подход к индивидуальным интересам. Если предположить, что группа, подобно индивидууму, обладает собственной системой предпочтений и собственными ресурсами, то подход к решению проблем индивидуального и социального выбора окажется идентичным. Но здесь возникают три непростые проблемы. Первая связана с необходимостью ответа на вопрос: должны ли мы просто постулировать существование у группы некой системы предпочтений (так называемый холистский подход) или выводить такую систему из индивидуальных предпочтений членов группы? Наш жизненный опыт подсказывает, что групповые решения не могут быть независимыми от преференций составляющих группу лиц.

Однако знаменитая «теорема о возможности» К. Эрроу свидетельствует о том, что однозначное согласование этих двух видов предпочтений возможно только в одном случае — когда предпочтения одного из членов группы (он был назван «диктатором») в отношении возможных состояний «окружающего мира» распространяются на группу в целом. В свою очередь, подход с позиций холизма оказывается бесплодным в практическом отношении и, кроме того, создает большое пространство для произвольных трактовок сути групповых предпочтений. Вторая проблема касается определения ресурсных возможностей группы. Дело в том, что применение в чистом виде того же подхода к интересам группы, что и к индивидуальным интересам, требовало бы исходить из того, что собственность членов группы является ее собственностью.

Если же допустить возможность самостоятельного принятия каждым членом группы решения в отношении того, какие средства он готов передать в ее распоряжение, то мы неизбежно наталкиваемся на необходимость дать объяснение, каким образом члены группы договариваются о величине таких вкладов. Тем самым нарушается внутренняя непротиворечивость подхода: для объяснения механизма принятия решений группой приходится «перескочить» через проблему принятия решения о величине средств, выделяемых на функционирование группы ее членами. Третья проблема состоит в том, что подход с позиций существования особых групповых преференций в любом его варианте ничего не дает с точки зрения объяснения механизмов возникновения и распада групп. Между тем из собственного опыта мы знаем, что каждая группа имеет дату «рождения», а некоторые — и дату «смерти». Альтернативный подход к проблеме социального выбора состоит в том, чтобы рассматривать интерес группы как результат согласования индивидуальных интересов ее членов.

Здесь на место представления о способности группы самостоятельно ранжировать различные состояния «окружающего мира» приходит взгляд на общественный выбор как своеобразную точку, в которой пересекаются индивидуальные интересы. Но согласование требует наличия алгоритма согласования, который сам может быть согласован только членами группы. С логической точки зрения налицо очевидная тавтология. Кроме того, сама «точка» согласования интересов не является единственной: при разных алгоритмах принятия решений результат будет различным. Казалось бы, этих обстоятельств вполне достаточно, чтобы отказаться от такой интерпретации проблемы социального выбора. Но неожиданно оказывается, что тавтологичность логической конструкции может быть не только недостатком, но и достоинством.

В подтверждение этого странного утверждения сошлемся на практический опыт. Учреждение многих организаций начинается с принятия уставных документов, определяющих порядок принятия решений. Обратим внимание и на то, что отсутствие «жесткой привязки» к точке согласования индивидуальных интересов позволяет дать логичное объяснение причинам наблюдаемых на практике корректировок алгоритмов принятия решения в рамках групп, а также самому их появлению на свет и распаду. Хорошим примером инструмента социального выбора, обеспечивающего согласование интересов участников общественного разделения труда и товарного обмена, является рынок.

Принятие решений рынком базируется на признании частной собственности товаропроизводителей и обязательности выполнения ими взятых на себя обязательств. Обмен, основанный на этих принципах, в данном случае представляет собой тот самый алгоритм принятия решений, о котором речь шла выше. Но рынок выявляет только часть предпочтений индивидов, а именно ту, которая характеризует их, пользуясь известным выражением А. Смита, как «экономических людей», ориентирующихся в своих действиях исключительно на собственное благосостояние в узко эгоистическом смысле слова. При таком подходе завершенность согласования интересов находит в рыночной экономике свое проявление в достижении общего равновесия. Это состояние, как известно, характеризуется так называемой Парето-эффективностью: из него нельзя перейти к другому состоянию, не ухудшив положения хотя бы одного из членов социума. Не случайно общее равновесие в условиях совершенной конкуренции является для «экономических людей» чем-то вроде земного воплощения рая. Здесь важно отметить, что если бы природа людей сводилась к природе «экономического человека», то у национального государства не было бы места в современном мире.

В этом случае не существовало бы никаких препятствий для учреждения единой мировой валюты, формирования единой планетарной власти, обеспечивающей на единообразных основах защиту частной собственности, соблюдение условий заключенных сделок и выполнение прочих функций, являющихся сегодня функциями национальных государств. Для людей не имело бы никакого значения, на какой территории проживать и с кем преимущественно общаться. Им было бы также абсолютно все равно, в какой части мира производственная деятельность процветает, а в какой приходит в упадок. Тем самым в полной мере подтвердилась бы мысль К. Маркса о том, что в буржуазном обществе частные интересы «разделяют каждую нацию на столько же наций, сколько в ней имеется взрослых людей» .

Дело обстоит принципиально иным образом именно потому, что «экономическая ДНК» человека не обрывается там, где заканчивается сфера интересов «экономического человека» А. Смита. В систему предпочтений каждого индивида входит и отношение к таким характеристикам «окружающего мира», которые не связаны с уровнем его благосостояния как «экономического человека». Каждого из нас в той или иной степени интересует не только собственное благосостояние в узком смысле слова, но и благосостояние окружающих нас людей, гармоничность отношений в обществе. Но эта часть индивидуальных предпочтений не выявляется рынком, поскольку соответствующие блага невозможно сделать объектом товарного обмена. К такого рода «нерыночным благам» относится и система ценностей, формирующаяся в результате длительного общения людей друг с другом, которое на определенном этапе приводит к формированию национальных государств. Общие ценности сближают людей, проживающих в одном государстве, и нередко отличают их от людей в других государствах. Не случайно, например, мы наблюдаем разное, «усредненное» по членам социума, отношение к дифференциации доходов: достаточно сослаться на различия в подходе к этому вопросу в США, с одной стороны, и Скандинавских странах — с другой. Само наличие не вовлекаемых в рыночный оборот индивидуальных предпочтений означает, что согласованное представление граждан любой страны об экономическом оптимуме в общем случае не совпадает с рыночным оптимумом, причем масштаб расхождения зависит от того, какое место в системе предпочтений членов социума занимают нерыночные, ценностные компоненты.

Этот разрыв так или иначе «закрывается» деятельностью государства (ведь эта деятельность не сводится только к тому, чтобы обеспечить защиту прав собственности и соблюдение условий заключенных сделок), а также различных институтов гражданского общества. Именно поэтому меры экономической политики, используемые для коррекции действия рыночного механизма, неверно трактовать как «вмешательство» государства в (объективные) рыночные процессы по политическим (вроде как субъективным) взглядам. Планетарное сообщество является своего рода «мегагруппой», члены которой — не только (и не столько) отдельные жители планеты Земля, но и разные созданные ими группы, в числе которых особое место занимают национальные государства.

Все эти многочисленные группы движимы собственными устремлениями, поэтому в сфере международных отношений возникает необходимость их согласования. Различия проявляются в сфере международных экономических связей, например относительно масштабов и скорости процессов либерализации движения товаров, услуг и капитала. Точно так же они неизбежны и в политической сфере, где конкурируют различные модели демократии, позиции по правам человека, этнических групп, наций. Ценностные, культурные составляющие систем индивидуальных предпочтений не остаются неизменными; они трансформируются и под влиянием взаимодействия с ценностями других народов.

Но этот процесс крайне медленный, и попытки его форсирования, как свидетельствует история, ни к чему хорошему не приводят. Сегодня мегагруппа под названием мировое сообщество находится в процессе коренной трансформации. Формируются новые коалиции, изменяется соотношение сил. Мы являемся свидетелями того, что не только ушло в прошлое прежнее равновесие на мировой арене, но и налицо кризис многих институтов, обеспечивавших решение глобальных проблем. Для достижения нового равновесия необходимо утверждение на практике общепризнанного механизма согласования интересов. Но сделать это непросто.

Ситуация носит игровой характер, причем степень неопределенности для участников «игры» резко возрастает. В условиях, когда многие из прежних правил поведения поставлены под сомнение, а новые еще не сформировались, возникает соблазн использования методов жесткого давления, информационной борьбы без правил с целью внести раскол в ряды оппонентов. В таких условиях велика опасность выхода ситуации из-под контроля. Совет может быть только один: участники «игры» должны уделять особое внимание оценке рисков, связанных с их действиями, и прилагать максимум усилий для согласования, а затем и неукоснительного следования согласованным принципам поведения.

А. Д. Некипелов

Сегодняшний мир уже вступил в эпоху глобализации, но по-прежнему сохраняет многие типичные черты, характерные для прошлых столетий. Когда мы говорим о мире, то имеем в виду прежде всего правительства и то, как они проявляют себя на международной арене, преследуя свои национальные интересы. Каждое независимое государство имеет право на отстаивание своих интересов на международной арене, если оно соблюдает международное законодательство и действует, не нарушая постулатов ООН.

Тем не менее страны, имеющие господство на мировой арене и стремящиеся сохранить его любой ценой, даже путем войны, воспринимают это право как проблему и реальную угрозу. В реальной политике Запад XXI века — это, по сути, Соединенные Штаты Америки, которые, в свою очередь, получают поддержку от своего верного сторонника и союзника — Великобритании (так было и во второй половине ХХ в.). В действительности оба государства могут быть описаны как родственные по духу и как ядро англосаксонского мира. С тревогой и подозрением смотрит Запад на страны, которые называют Востоком или, говоря современным языком, Азией2 . Россия для Лондона и Вашингтона — главный представитель Азии, поэтому она никогда не станет частью Европы. Такое восприятие России сложилось исторически, о чем свидетельствуют исследования западников, посвященные России и русскому народу.

Когда в 1553 году между Лондоном и Москвой установились дипломатические отношения, британцы, находясь под сильным влиянием ментальной географии древнегреческих и древнеримских философов, разделявших мировое пространство на Запад и Восток, цивилизацию и варварство, а также будучи уверены в мировом англосаксонском господстве, воспринимали Россию и русских как воплощение «азиатского варварства» и «азиатского деспотизма»3 . В частности, один британский исследователь отмечал: «Даже в природе их [русских] алфавита чувствуется варварство, и это отвратительно»4 . К XIX веку волна русофобских настроений прокатилась по всей Британии, особенно они были сильны в Лондоне. Британские политики считали Россию варварской и деспотической силой, которая ставила под угрозу безопасность и стабильность Европы5 . Парламентарий Дэвид Уркварт относился к России как к «воплощению дьявола» , в то же время другой парламентарий сэр Чарльз Дильке считал русский народ низшей расой по отношению к англосаксонцам и называл их «веселыми пигмеями» .

Более того, страх перед Россией отчетливо виден в британских исследованиях: например, английский офицер, оказавшийся в русской армии, писал о русских солдатах: «Их невозможно победить, их можно только убить»8 . Во время Октябрьской революции 1917 года негативное восприятие России в среде британских офицеров значительно усилилось. Британский офицер, генерал-майор Эдвард Спирс, служивший в Париже, сообщал о том, как большевики сжигают людей заживо, выбрасывают детей из поездов на полном ходу и убивают больных ослабевших людей топорами9 . Уинстон Черчилль не без тревоги говорил: «Призрак русского медведя идет через необъятное заснеженное поле»10. Многие британские политики считали, что поведение большевиков в первые дни после революции — яркий пример варварства России.

Несмотря на союзничество с Россией в период Второй мировой войны, британские политики продолжали воспринимать Россию как дикую страну. Уинстон Черчилль не раз отмечал, что «русские — это вовсе не люди»12, и высказывал серьезные опасения, что «случится непоправимая катастрофа, если русское варварство распространится на культуру и независимость древних европейских государств»13. В конце 1945 года британский военный атташе в Варшаве так прокомментировал поведение русских солдат в столице Польши: «Глупо ожидать англосаксонских манер от примитивных азиатов»14. Кроме того, американское правительство целенаправленно продвигало в массы беспощадные суждения о России и русских и их поведении в годы войны.

Так, один американский военнопленный, освобожденный красноармейцами, жаловался на еду, которую ему давали русские; он требовал, чтобы к американским солдатам относились «как к белым людям и давали им нормальное питание, а не капустный суп» . Восприятие американцами России как низшей, варварской страны, несущей угрозу свободе и цивилизации всего мира, сохранилось у американцев и во время холодной войны. В период холодной войны США старались показывать советскую Россию как злостную угрозу миру и цивилизации. Кульминацией стало выступление Рональда Рейгана, в котором он назвал Советский Союз «империей зла». Несмотря на крушение Советского Союза и окончание холодной войны, США сохранили недоверие к России, что отразилось в «Руководстве по планированию защиты Пентагона», опубликованном в 1992 году (известном как «Доктрина Вулфовица» по имени автора Пола Вулфовица).

Этот документ подчеркивает необходимость американского унилатерализма и призывает прибегнуть к военным действиям, если потребуется доказать глобальное господство Вашингтона после распада Советского Союза. В доктрине говорится: «Нашей главной задачей является предотвращение появления нового соперника как на постсоветском пространстве, так и в любом другом месте земного шара, который будет представлять угрозу, схожую с той, что представлял для нашей страны СССР. Мы должны понимать, что изменения в России не являются необратимыми и что, несмотря на серьезные проблемы, Россия остается сильнейшей военной державой в Евразии и единственным государством, способным разрушить США» .

Эта доктрина легла в основу проекта будущей экспансии НАТО на восток, за восточные границы Германии. Между 1999 и 2004 годами НАТО под управлением США расширило свое присутствие в Европе до западных границ с Российской Федерацией. Кроме того, западный военный союз строит щит противоракетной обороны в Европе, компоненты которого будут расположены в Средиземном, Черном морях, Польше и Румынии. Присутствие НАТО на границе с Россией и строительство противоракетного щита в Европе представляют вероятную угрозу российской национальной безопасности и российскому стратегическому обеспечению безопасности. С приходом к власти в 2000 году В. Путина Россия резко изменила свою политику на международной арене. Сегодня российская экономика представляет собой мощную структуру, а правительство Российской Федерации активно отстаивает свои интересы на международной арене (на что имеет право каждое государство). Повысился уровень жизни российского народа, у россиян появилось то, что для них всегда было наиболее важным, — стабильность, защищенность, уверенность в завтрашнем дне. Россия восстановила былой статус супердержавы и таким образом обрела крайне неудобное для американского и британского правительств положение.

Непрекращающаяся вражда и недоверие Запада по отношению к России объясняют нынешнее серьезное противостояние между Западом и Россией. Ни при каких обстоятельствах Москва не допустит экспансию НАТО вблизи своих границ, особенно на Украину. Возмущенные тем, как Россия противостоит экспансии НАТО и мировому господству Запада, США и Великобритания проводят жесткую политику в отношении России и президента В. Путина, обвиняя последнего в тирании. Запад до сих пор не может простить России ее вмешательство в войну с Грузией в 2008 году, несмотря на то что в этом конфликте Россия защищала свои национальные интересы и безопасность (помешав тем самым попыткам США временно включить страны Южного Кавказа в НАТО).

Не могут простить России и поддержку, которую она оказывает легитимному президенту Башару Асаду и правительству Сирии в конфликте с исламистскими боевиками. Абсолютно неприемлемо для Запада то, что Россия занимает бескомпромиссную позицию в отношении Украины после спровоцированного Западом переворота в феврале 2014 года и свержения демократически избранного украинского лидера Виктора Януковича (мешая тем самым стремлению НАТО временно включить Украину в свой состав). Чтобы достичь геостратегической цели включения Украины в состав НАТО, таким образом завершив окружение России в Восточной Европе западным военным альянсом (что в случае достижения этой цели сильно ослабит положение России в Европе и соответственно в мире), а также чтобы установить противоядерный щит в Европе (что, образно говоря, лишит Россию стратегически важного ядерного сдерживающего фактора), Запад обвиняет Россию в варварстве и агрессии в Европе и призывает НАТО к увеличению затрат на оборону. Для Вашингтона и Лондона важно раздуть общественный резонанс вокруг какого-нибудь инцидента, чтобы убедить другие страны в том, что Россия проводит политику тирании и агрессии, и чтобы мировая общественность поддержала их в борьбе с агрессором.

Таким образом, они способствуют достижению своих глобальных целей по ослаблению позиции России на международной арене. Язык, который сегодня используют американские и британские ведущие политики и журналисты, когда говорят о России, удивительно похож на тот, с помощью которого описывали Россию британские политические деятели в XVI веке — в нем отчетливо прослеживаются расистские настроения. Редакция “The Washington Post” призвала Запад к сдерживанию «нового русского варварства» , при этом генерал в отставке в интервью “Fox News” говорил, что американское правительство должно начинать «убивать русских» на Украине . Министр обороны Великобритании М. Фэллон высказал мнение, что Россия — «это такая же большая угроза для Европы,

как и исламские государства»1 , а министр иностранных дел Великобритании Филип Хэммонд добавил, что «в течение 50 лет поведение России постоянно напоминает миру о потенциальной угрозе его безопасности»2 . Необходимо отметить, что упоминание о России как о «варварской» стране в британской прессе имело место и в годы, предшествующие украинскому кризису. К примеру, в 2008 году в газете “The Independent” появилась статья под названием «Российское варварство нельзя оставлять без внимания»3 . Два главных лидера западного мира — Барак Обама и Дэвид Кэмерон, давая оценку России, идут по пути своих предшественников. Президент Обама высказал мнение, что США возглавляют мировое противостояние «российской агрессии по отношению к Украине, которая являет собой угрозу для всего мира» . Премьер-министр Кэмерон со своей стороны обратился к государствам — членам НАТО с просьбой «единогласно отзываться об агрессии России» .

Формулировки, которые используют западные политики, высказываясь о России в украинском кризисе, предельно провокационные и изобилуют расистскими предрассудками: в частности, что Россия является варварской страной и представляет угрозу миру и свободе Европы и всего мира. Сегодня западные политики утверждают, что они используют понятия «русское варварство» и «русская угроза» по отношению к русскому правительству, а не к русскому народу в целом. Но ведь русское правительство состоит из русских людей!

И как мы видели ранее, мнение Запада о России, по сути, повторяет восприятие XIX века, особенно когда речь идет об украинском кризисе. Многие ли политики и журналисты на Западе позволяют себе говорить о «еврейском варварстве» или «еврейской угрозе» в свете осуждения израильских военных действий в секторе Газа? Такие отзывы были бы справедливо восприняты мировой общественностью как расизм и отсутствие толерантности. Так почему же Запад позволяет говорить о «русском варварстве» и «русской угрозе» в адрес России? Ведь нет никакой разницы. Расизм есть расизм, и ему не должно быть места в мире, тем более в 2015 году, который ознаменован 70-й годовщиной освобождения от нацизма.

Таким образом, Запад, изображая Россию как угрозу миру, использует выражения, свойственные расизму. Западные политики и журналисты не имеют моральных устоев и без угрызений совести используют такие выражения, как «русское варварство» и «русская агрессия». Они без колебаний обвиняют Россию в трагических событиях, которые на самом деле используются лишь для того, чтобы разжечь антироссийские настроения и усилить русофобию. К примеру, через несколько часов после крушения малайзийского авиалайнера MH-17 в Восточной Украине в июле 2014 года западные журналисты обвинили Россию в этой трагедии, но они не имели никакого отношения к расследованию трагедии и соответственно никаких оснований для подобных обвинений. Простые обыватели в США и Британии попали под влияние этих обвинительных статей в адрес России и стали воспринимать русских людей как жестоких, беспринципных и хладнокровных, способных сбить самолет с 298 мирными гражданами на борту.

В свое время уже выдвигались обвинения в антисемитизме в адрес журналистов и политиков Запада, некорректно отзывающихся о событиях в Израиле, пришло время уличить Запад в расизме по отношению к России. Роль западных СМИ — быть инструментом воздействия на общественность в отношении России. Несмотря на то что западные политики и журналисты на каждом углу кричат о свободе слова и независимости средств массовой информации, на деле все оказывается совсем не так. Как сказал бывший лидер боснийских сербов Радован Караджич, роль западных СМИ в «демонизации» сербов во время гражданской войны в Боснии была значительной, и западные журналисты «наделали больше вреда для сербов, нежели натовские бомбы»6 . Иначе говоря, американские и британские СМИ неукоснительно выполняют задачи Госдепартамента и Министерства иностранных дел. Журналисты США и Британии активно участвуют в передаче официальных настроений правительств своих стран .

Западные СМИ являются одним из самых мощных орудий в арсенале Запада. Во время гражданских столкновений в Югославии западные журналисты, чтобы помочь западному правительству достичь поставленных геостратегических целей на Балканах, убеждали общественность в том, что сербы (которые исторически тесно связаны с Россией) были «неонацистами в Европе», и поэтому для искоренения «нацизма» в Европе члены НАТО взяли на себя обязательства по проведению военных действий против сербов8 . В случае с Россией западные СМИ успешно продвинулись в убеждении общественности в том, что Россия — это «агрессор» по отношению к Украине, а Запад борется за ее свободу и процветание. Соцопрос, опубликованный на “YouGov”, показывает, что 72 % британцев считают, что Россия представляет «угрозу для Запада», 46 % верят в то, что западная политика по отношению к России «недостаточно жесткая»9 . В другом соцопросе на “YouGov” 42 % британцев убеждены в том, что Россия «переживает экономический кризис из-за санкций Запада»10 и 62 % британцев поддерживают санкции Запада в отношении России.

Главное отличие сегодняшних выпадов Запада против России от выпадов во время холодной войны заключается в том, что сейчас в России у власти находится сильный, целеустремленный лидер, жестко отстаивающий позицию своей страны на международной арене (Запад в период холодной войны привык к слабому президенту 1990-х гг. Борису Ельцину). Британская газета “The Spectator” опубликовала статью о В. Путине, которая называлась «Новый план Владимира Путина по завоеванию мирового господства»1 , а в CNN появилась статья под заголовком «Путин — олицетворение зла»2 . Вице-президент США Джо Байден сообщил средствам массовой информации, что во время встречи с президентом Путиным он сказал российскому лидеру: «У вас нет души»3 . А если задуматься — позволили бы себе западные СМИ опубликовать статью под названием «Новый план Биньямина Нетаньяху по завоеванию мирового господства»? Думаю, нет.

Такое название, очевидно, посчитали бы антисемитским. Но почему-то все молчат о том, что в названиях приведенных выше статей сквозит русофобия. Еще одним способом эффективного воздействия на общественное сознание Запада является сравнение президента Путина с Адольфом Гитлером. Сообщается, что во время встречи с европейскими лидерами в Брюсселе премьер-министр Кэмерон позволил себе такое высказывание: «Мы столкнулись с риском повторения роковых ошибок, допущенных в Мюнхене в 1938 году. Мы не можем знать, что произойдет дальше. Сейчас мы не должны идти на поводу у Путина. Он уже захватил Крым, и мы не можем допустить, чтобы он захватил всю страну» .

Британский принц Чарльз, по некоторым сведениям, сказал женщине, которая потеряла родных во время холокоста, что «Путин делает примерно то же самое, что в свое время делал Гитлер»5 . В США сенатор Джон Маккейн заявил: «Путину позволили войти в суверенное государство от имени русскоязычных людей, а разве это не то же самое, что делал Гитлер во время Второй мировой войны?»6 . Збигнев Бжезинский, бывший советник по национальной безопасности в администрации Джона Картера, имеющий вес среди американских представителей власти, следующим образом описывал Путина: «Комичная пародия на Муссолини и копия Гитлера»7 . Кроме того, “Forbes” опубликовал статью, содержащую рассуждения на тему того, является ли Путин вторым Гитлером. В конце статьи автор пришел к выводу, что является, и заключил: «Путин… ведет себя так, будто он правит миром. Только, к сожалению, не хватает голоса Черчилля, который звучал бы как тревожный звонок и побуждение демократического мира к действиям»8 . Сравнение президента Путина с Гитле-

ром порождает страх в сознании простых обывателей Британии и США, что помогает правительствам этих стран получать поддержку своего народа в действиях, направленных против Москвы. То, что мы сегодня наблюдаем в мире (и то, что на самом деле происходило со времен распада Советского Союза), — это попытка Запада укрепить свои господствующие позиции путем подавления стран, которые проявляют независимость и находятся в конфликте с интересами Вашингтона. Сербы в Хорватии и Боснии подверглись нападению, потому что хотели сохранить нерушимость Югославии (и потому что были исторически близки России). США бомбили Сербию в 1999 году, чтобы закрепить свои позиции на Балканах (американская военная база в Косово и военный лагерь «Бондстил» являются самыми масштабными плацдармами со времен Вьетнама).

Сирия попала под удар, потому что является главным противником Израиля и союзником и близким другом России, таким образом укрепляя положение Москвы на Ближнем Востоке (так же как связь с Израилем и Саудовской Аравией укрепляет положение США в этом регионе). Именно западные СМИ в большой мере способствуют созданию негативного имиджа стран (и лидеров этих стран), которые мешают Западу. По отношению к России и русским Запад использует старые расистские лозунги, чтобы дискредитировать российское правительство на международной арене и достичь своих целей по ослаблению России и ее влияния в Европе и чтобы в конечном счете Америка сохранила свое господство на мировой арене. Парадокс тактики Запада по отношению к России заключается в том, что, обвиняя Москву в агрессии и варварстве, Вашингтон и Лондон используют расистскую терминологию, что, по сути, заставляет усомниться в их собственной цивилизованности.

О какой цивилизации может идти речь, когда, нарушая все международные законы ООН, США бомбят и/или вторгаются в независимые государства — Сирию, Ирак, Ливию, когда в Сирии и на Украине они свергают законное правительство, принося гибель тысячам невинных людей, когда устанавливают тесные союзнические отношения с Саудовской Аравией с ее нетолерантным, жестоким, экстремистским правительством.

Русофобия живет и процветает в Вашингтоне и Лондоне. Это яркий пример того, как и США, и Британия не гнушаются ничем в своей борьбе за господствующее положение в мире. Удивительно то, что это имеет место в цивилизованном мире в эпоху глобализации. Для США и Британии их интересы превыше всего. Именно этим объясняется постоянный конфликт ядерных держав Запада и России, который представляет потенциальную угрозу для всего человечества.

Маркус Пападопулос

Три взаимосвязанных процесса являются определяющими для современного мира – глобализация, регионализация и национализм [Kacowicz, 1998]. С точки зрения процессов регионализации Европа представляет собой особое «место»: именно здесь регионализация, впоследствии охватившая другие континенты, начала развиваться после окончания Второй мировой войны, и именно здесь в настоящее время сложилась наиболее плотная институциональная среда, которая является следствием формирования регионов различного генезиса и территориального охвата, находящихся на разных фазах регионального строительства.

Границы регионов «секут» друг друга, что ведет к связыванию пространства и формированию многоуровневых структур управления. В этой статье я не ставлю задачи описать все процессы регионального строительства в Европе. Цель состоит в том, чтобы, базируясь на теории нового регионализма и подходе многоуровневого управления, показать различные фазы «региональности». Теоретические предпосылки: новый регионализм и многоуровневое управление.

Теория нового регионализма (ТНР) базируется на концепции «региональности», которая описывает и объясняет процессы регионализации в рамках определенного географического пространства. Исследования в области «нового регионализма» начались с середины 80-х гг. прошлого века и, как показывают Хеттне и Седербаум, были связаны с глубинными структурными трансформациями глобальной системы, включающими: (1) отход от биполярной системы и движение в сторону многополярности; (2) относительное сокращение роли США как гегемона в глобальной политике [Hettne and Söderbaum, 2001]; (3) эрозию вестфальского государства-нации и диффузию власти – последняя в нарастающих масштабах переходит как наверх, к наднациональным и межгосударственным организациям и структурам, так и вниз, к регионам, местным сообществам, институтам гражданского общества [Colomer, 2007]. Именно поэтому в последней четверти ХХ в. резко возрос интерес к деятельности всевозможных межгосударственных и внутригосударственных объединений регионального плана. ТНР определяет регионализм как программу и стратегию действий, которая может привести к процессу институционального строительства, а регионализация фиксирует этот эмпирический процесс, заостряя внимание на (измеряемом) росте сотрудничества, углублении интеграционных процессов, повышению степени связности и комплементарности пространства.

Очевидно, что понятие «регион» будет фундаментальным для ТНР. Так, необходимо выделить регионы, иными словами, формулировать суждения относительно того, в какой степени определенное географическое пространство представляет собой отдельное сообщество. Основная цель ТНР заключается в описании и объяснении процесса регионализации с точки зрения уровня «региональности» (regionness), то есть процесса, когда территория из пассивного объекта трансформируется в активный субъект, способный артикулировать интересы формирующегося региона. Таким образом, «региональность» подразумевает, что регион может быть таковым в большей или меньшей степени; уровень «региональности» может как нарастать, так и сокращаться. Крайне важной особенностью ТНР является его принципиально не «государствоцентричный» характер. ТНР не рассматривает регионы исключительно как группы стран и предполагает, что граница региона может проходить по территории страны, так что одна ее часть будет принадлежать региону, а другая – нет [Hettne and Söderbaum, 2001]. Если «региональность» не абсолютна, а относительна, логично предположить, что в процессе формирования региона можно выделить фазы (или ступени). Хеттне и Седербаум выделяют пять таких фаз: 1. Региональное пространство (Regional space) – здесь исходной предпосылкой ТНР выступает примат географического пространства для формирования региона: функционирующее сообщество по определению не может существовать без территории. 2. Региональный комплекс (Regional complex) – интенсификация социальных контактов и трансакций между ранее изолированными группами способствует появлению «региональности», хотя и на низком уровне. 3. Региональное общество (Regional society) – именно на этом уровне развивается процесс регионализации: различные негосударственные акторы в рамках данного географического пространства начинают взаимодействие, следуя определенным формальным и неформальным правилам, создавая тем самым более или менее плотную институциональную среду.

При этом нарастание взаимодействий идет в различных областях – в экономике, политике, культуре. Речь, таким образом, идет о комплексной регионализации, включающей многие измерения. 4. Региональное сообщество (Regional community) – этот уровень «региональности» описывает процесс, при котором регион прогрессивно становится активным субъектом со своей особенной идентичностью, институциональной средой, легитимностью и способностью к принятию решений. 5. Регион-государство (Region-state) – достижение этого, пятого, уровня «региональности» выглядит маловероятным, однако его не следует считать идентичным процессу (и результату) формирования государства или строительства нации. Теоретически окончательным результатом могло бы стать появление «региона-государства», по территориальному охвату и культурному разнообразию сравнимому с империей, но никак не с государствомнацией. «Регион-государство» никогда не достигнет (и такая задача даже не ставится) уровня гомогенности и суверенности, сравнимого с государством вестфальского типа [Hettne and Söderbaum, 2001].

ТНР описывает и объясняет процессы, развивающиеся в различных частях света; в данной работе речь идет о пространстве Западной Европы, где регионы с разным уровнем «региональности» не только представлены в великом множестве, но и – что чрезвычайно важно – частично «накладываются» друг на друга и пересекаются. В этой связи объяснения со стороны подхода многоуровнего управления являются важным дополнением к объяснениям и описаниям теории нового регионализма.

Еще в начале 90-х гг. прошлого века Гэри Маркс заметил, что в Европейском Союзе мы наблюдаем «систему постоянных переговоров между правительствами нескольких территориальных уровней» [Marks, 1993]. Через несколько лет подход многоуровневого управления (МУУ) был признан исследователями в качестве многообещающего объяснительного инструмента [Hooghe, Marks, 2001]. Это признание может, по крайней мере, отчасти, объясняться как очевидными ограничениями объяснительной силы нормативных теорий, так и данными эмпирических исследований европейской интеграции, которые показали не сдвиг суверенитета с национального на наднациональный уровень, но наличие сложных политических процессов разделения (dividing and sharing) компетенций между различными уровнями управления. Подход МУУ концентрирует внимание на множественности акторов, включая региональные и национальные власти, Европейскую комиссию и Европарламент, а также на способах их взаимодействия, которые определяются как сети и переговоры [Benz and Zimmer, 2010]. Многоуровневая система управления – это адаптация принятия решений к ситуации наличия территорий, находящихся под множественными юрисдикциями. Вестфальский подход к суверенитету более не в состоянии ни описывать, ни объяснять происходящего в Евросоюзе с его системой разделенных суверенитетов. Европейская полития представляет собой сложную многоуровневую институциональную конфигурацию, которая не описывается нормативными теоретическими моделями, используемыми в международных отношениях и сравнительной политологии [Scharpf, 2001].

В ЕС многоуровневое управление принимает самые различные формы. Один и тот же актор играет различные роли на различных институциональных «площадках» и использует разные стратегии. Эти «площадки» в принципе автономны, однако в действительности они стратегически связаны. Это означает, что ключевые акторы принимают во внимание результаты взаимодействия на всех уровнях, однако придают этим уровням разный «вес» с точки зрения их приоритетности. К примеру, Европейская комиссия – участник, то есть значимый актор почти всех региональных образований в Западной Европе, однако стратегия и тактика ее поведения в разных образованиях может серьезно различаться. То же касается и национальных правительств стран-членов ЕС. ЕС как макрорегиональная «площадка».

Региональная интеграция представляет собой крайне сложный и многоплановый процесс, так что дать ей консенсусное определение – даже при самом минималистском подходе – не представляется возможным. Более перспективно выделение ее основных отличительных признаков: региональная интеграция включает политический компонент, она имеет добровольный характер и предусматривает элементы наднационального управления [Wivel, 2000, р. 15]. Чарльз Пентланд определял политическую интеграцию как «процесс, при котором группа людей, организованных первоначально в два или более независимых государств-наций, создают политическое целое, которое в определенном смысле может быть описано как сообщество» [Pentland, 1973]. Чрезвычайно важно, что интеграция – результат стратегического выбора, сделанного странами-участницами процесса, и этот выбор рационален. Сказанное не означает, что он императивен или оптимален для государств; государства-участники действуют рационально в том смысле, что они «чувствительны к издержкам» [Waltz, 1986, р. 331]. Таким образом, предполагается, что государства делают выбор в пользу региональной интеграции, поскольку ожидают от этого сокращения издержек и роста выгод [Wivel, 2000, р. 18]. Если использовать фазы «региональности», предложенные Хеттне и Седербаумом, можно предположить, что Европейский Союз находится в четвертой фазе «регионального сообщества». Спецификой Европейского Союза, определяющей его успехи и трудности дальнейшей интеграции, является то, что это недемократический союз демократических государств. Объединяя демократические государства, сам Европейский Союз принципиально не является демократическим образованием. Более того, по мере развития интеграции так называемый демократический дефицит нарастает. Создание и развитие Европейского Союза – это многоступенчатый процесс взаимодействия национальных лидеров демократических государств Европы по поиску взаимоприемлемых компромиссов.

Компромисс и поиск компромиссов – как между странами, так и между различными интересами внутри стран – ключевая характеристика европейской интеграции, объясняющая историю ЕС, институты и то, как они работают. Необходимость нахождения и поддержания консенсуса также объясняет ограниченный характер демократического контроля над деятельностью Европейского Союза [Бусыгина, Филиппов, 2009]. Важно подчеркнуть, что лидеры разных стран ЕС или даже лидеры одной и той же страны всегда преследовали разные цели в процессе интеграции. Фактически, за пределами самых общих деклараций, единства целей никогда отмечено не было, поэтому для успеха интеграционного процесса было крайне важно выстроить институциональный механизм, позволяющий находить компромисс и развивать интеграцию, невзирая на противоречия между участниками.

В разные периоды основа компромисса была принципиально разной. Так, изначальным стимулом для интеграции послужила проблема послевоенной Германии. Государства Европы, и прежде всего Франция столкнулись в этот период с дилеммой: как создать условия для скорейшего восстановления Германии, и как при этом не потерять над ней контроль? Возникла необходимость найти новую форму взаимоотношений, которая была бы способна гарантировать, что сильная Германия не станет в очередной раз угрозой для Европы и мира. Непосредственным (техническим) решением этого вопроса стала постановка под общий контроль производства угля и стали, которые в то время были основным стратегическим сырьем. Впоследствии интеграция долгие годы строилась вокруг решения сугубо прагматических экономических задач, таких как стабильность денежной политики, сокращение дефицита бюджетов, снижение раздутых социальных гарантий и расходов. В последние годы в Западной Европе все чаще раздаются призывы развивать интеграцию в Европе как противовес доминированию США на мировой арене. Основная проблема любой попытки интеграции между суверенными странами заключается в преодолении недоверия сторон.

Для этого необходимы надежные и добросовестные гарантии выполнения достигнутых договоренностей. Если договоренности в самом деле выполняются, с течением времени доверие сторон возрастает. Практическая сложность заключается в том, что необходимо одновременно выработать компромисс по созданию сравнительно эффективных форм интеграции и гарантий сохранения контроля каждого государства-участника над деятельностью союза. Другими словами, необходимо создать и поддерживать относительно сильные наднациональные органы, которые тем не менее оставались бы под контролем национальных лидеров. Основным методом решения этой проблемы для Евросоюза стала попытка опираться на институты выработки компромиссов и поиска консенсуса, ставящие все страны Союза в как можно более равное положение. Конечно, на практике, Германия и Франция традиционно определяли и даже доминировали в процессе интеграции, но и эти страны делали это по большей мере неформально, как правило, формируя коалиции в свою поддержку и соглашаясь на необходимые уступки.

Важно подчеркнуть, что реальные гарантии подконтрольности действий союза и ограниченности его решений только тем, на что согласились лидеры всех государств, создать очень трудно, если вообще возможно. Сами по себе институты поиска консенсуса обычно приводят стороны в тупик: выработать какое-либо решение невозможно. Тем более все труднее обеспечивать такие гарантии по мере углубления и расширения интеграции. Поэтому разумно ожидать, что национальные лидеры не смогут прийти к необходимому компромиссу за пределами узкого круга вопросов. Не случайно на каждом этапе европейской интеграции сторонние наблюдатели оценивали ее дальнейшие перспективы весьма скептически. Тем не менее, интеграция успешно продолжалась. Однако в других регионах похожие попытки интеграции скорее подтверждают прогнозы скептиков, поскольку приводили только к весьма ограниченным достижениям [Бусыгина, Филиппов, 2010]. История европейской интеграции – это история серии соглашений и договоров между национальными элитами. Интеграция строилась шаг за шагом, развиваясь, углубляясь и расширяясь с каждым новым договором. Даже предложенная к обсуждению и ратификации Конституция на самом деле представляла собой Конституционный договор, а не Конституцию в традиционном понимании.

Продвижение в деле формирования общей идентичности связано, прежде всего, с тремя договорами: Маастрихтским, Амстердамским и Лиссабонским. Так, Маастрихтский договор учредил институт гражданства ЕС. Заключенный вслед за Маастрихтским Амстердамский договор (1997 г.) предусматривал ряд дополнительных мер, направленных в первую очередь на демократизацию ЕС. Он установил неоспоримую обязанность всех государств-членов строго соблюдать и охранять фундаментальные права человека. провозгласил превращение ЕС в «пространство свободы, безопасности и справедливости». Существенное продвижение в построении общей идентичности произошло после ратификации Лиссабонского договора в 2009 г. В договоре впервые делается ясное заявление относительно ценностей и целей ЕС (ст. 2, 3). «Ценности» ЕС определены как уважение человеческого достоинства, свободы, демократии, равенства, верховенства закона и уважение прав человека, в том числе, права принадлежать к меньшинствам.

Все эти ценности действительно разделяются гражданами стран-членов ЕС. Что нового внес договор? Во-первых, это само понятие «ценности» – раньше это называлось «принципы». Во-вторых, некоторые ценности действительно совсем новые – это человеческое достоинство и равенство. Что же касается целей ЕС, то новыми (или измененными) стали следующие: сохранение мира, его ценностей и благополучия граждан, улучшение качества окружающей среды, уважение культурного и лингвистического разнообразия, обеспечение и поддержание европейского культурного наследия. Типы мезорегиональных объединений в Западной Европе. Помимо Европейского Союза, на территории Западной Европы существует (и сосуществует) множество мезорегиональных объединений, которые включают как страны-члены Евросоюза, так и страны, в него не входящие. При этом крайне важной чертой регионализации на большом пространстве Западной Европы является то, что границы этих объединений «секут» друг друга, иными словами, одно государство может входить сразу в несколько объединений и мезо, и макроуровня. Такая организация пространства как раз и описывается с помощью подхода многоуровневого управления.

Если в основу типологии объединений положить фазы «региональности» Хеттне и Седербаума (по мере убывания «региональности»), то мы увидим, что на пространствах Западной Европы сосуществуют: (1) региональные сообщества: «еврозона» и Шенгенское соглашение; (2) региональные общества: Балтийский регион, Скандинавия; (3) региональный комплекс: Северное измерение; (4) региональное пространство: сотрудничество причерноморских государств. «Еврозона» (или «зона евро») – это хорошо известный валютный союз 19 стран-членов Евросоюза, которые приняли решение об использовании евро в качестве общей валюты. Еврозона включает Австрию, Бельгию, Кипр, Эстонию, Финляндию, Францию, Германию, Грецию, Ирландию, Италию, Латвию, Литву, Люксембург, Мальту, Нидерланды, Португалию, Словакию, Словению и Испанию. Малые европейские страны – Андорра, Монако, Сан-Марино и Ватикан заключили с ЕС формальные соглашения об использовании евро как официальной валюты (в дополнение к национальной). Косово и Черногория ввели евро в одностороннем порядке и формально не входят в пространство «еврозоны». Валютная политика «еврозоны» определяется Европейским центральным банком, основная задача которого заключается в контроле уровня инфляции. «Еврозона» – это пример наиболее «продвинутого» интеграционного объединения. В Шенгенскую зону входит 22 страны – члена Евросоюза, которые отменили паспортный и иной пограничный контроль на своих внутренних границах. Фактически общая визовая политика делает Шенгенскую зону своего рода единым государством в отношении перемещения внутри ее территории. Четыре страны-члена ЕС – Болгария, Хорватия, Кипр и Румыния готовятся к присоединению к Шенгену, и только две других – Великобритания и Ирландия – сделали принципиально иной выбор и сознательно остаются вне Шенгенского соглашения. Исландия, Лихтенштейн, Норвегия и Швейцария, не будучи членами Евросоюза, подписали отдельные соглашения и присоединились к Шенгену. Кроме того, Монако, Сан-Марино и Ватикан по факту также участвуют в соглашении.

И «еврозона», и зона Шенгена могут быть отнесены к «региональным сообществам» – имея собственные интересы (вовсе не обязательно совпадающие с интересами ЕС в целом), эти регионы стали активными субъектами со своей институциональной средой, легитимностью и способностью к принятию решений. Сказанное, однако, не означает, что оба сообщества уверенно идут по пути дальнейшего усиления «региональности». Напротив, как показали «кризис «еврозоны» и «кризис беженцев», европейские «региональные сообщества» – это довольно хрупкие конструкции; общие вызовы, асимметричные по определению, поскольку разные члены сообществ должны нести разную «нагрузку», ведут к резкому ослаблению солидарности внутри сообществ с попытками вернуться к статус-кво, существовавшему до формирования «региональных сообществ». Региональные общества: Регион Балтийского моря, Скандинавия/Северная Европа. В отличие от «региональных сообществ», становление гораздо менее институционализированного «регионального общества» – Региона Балтийского моря – выглядело практически естественным проектом, который был мотивирован не задачами углубления интеграции, но самой географией. После окончания холодной войны и распада СССР наиболее активными акторами строительства нового региона вокруг Балтики стали Германия и Дания. Интересно, что довольно долго дебатировался вопрос о названии региона. Были представлены различные проекты регионального строительства под названиями Новая Ганза, Mare Balticum (Балтийское море), Евробалтийский регион, Скандо-балтийское пространство, наконец, Регион Балтийского моря (the Baltic Sea Region). Несмотря на различные названия, все эти проекты были центрированы вокруг Балтийского моря как своего рода географической основы. Балтийское море, расположенное в центре региона, стало символом единства и сыграло важную символическую роль в процессе конструирования нового региона.

Первоначально регион существовал скорее как намерение окружающих Балтийское море государств, так что институционализация была крайне важна с точки зрения реального регионального строительства. В 1992 г. по инициативе Германии и Дании был создан Совет государств Балтийского моря, в который вошли 11 стран – Германия, Дания, Исландия, Норвегия, Швеция, Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, Россия и Польша. За исключением Норвегии и Исландии, все эти страны расположены вокруг Балтики. Учреждение Совета было своего рода признанием существования региона, а сам Совет стал его символом и мотором развития. Много позже, в 2007 году, Евросоюз принял региональную Стратегию Балтийского региона (Baltic Sea Strategy). Примечательно, что ни один другой регион Западной Европы не получает столько позитивных оценок, прежде всего со стороны политиков. Балтийский регион часто называют «модельным» регионом Европы, примером для других регионов с точки зрения достижений в региональном сотрудничестве и сплоченности. Более того, регион называют даже «центром роста» Европы будущего. Однако это именно политические оценки; известно, что условия становления и поддержания каждого региона и его «региональности» уникальны, а, значит, уникальны и сами регионы, так что никаких «модельных» регионов в Европе нет, есть лишь полезные практики, которые другие регионы могут взять на вооружение. Еще одним примером «регионального общества является регион Скандинавии (Северной Европы), в состав которого входят Швеция, Норвегия, Исландия, Дания и Финляндия. Как писал «Экономист», «северные страны нашли магический способ соединить высокие налоги и щедрую социальную систему с быстрыми темпами экономического роста и низкой безработицей» [The World in 2007].

Скандинавская модель «государства всеобщего благосостояния» (welfare state) основана на исключительном доминировании государства в социальной политике, универсальных правах в области социальной защиты всего населения и всеобщем равенстве. Историческое наследие Скандинавских стран – низкий уровень поляризации общества, то есть относительно невыраженные классовые и гендерные расколы, а также небольшие различия в уровне доходов. Исторически для Скандинавских стран был характерен мирный процесс фундаментальной трансформации общества от сельского полуфеодального к обществу всеобщего благосостояния, а его уникальными чертами были подъем класса независимых крестьян и мирная аграрная революция. Это принципиально отличает данную группу стран от других государств Западной Европы [Alestalo et al., 2009].

Многостороннее региональное сотрудничество Скандинавских стран является старейшим в Европе. Оно имеет глубокие исторические корни, однако его институционализация началась только после Второй мировой войны. Особенностью сотрудничества является его фокус на механизмах координации и консультации при полном сохранении суверенитета государств. Четыре фактора обусловили формирование «регионального общества» на Севере Западной Европы: (1) общие исторические и культурные традиции, а также близкие по происхождению языки (кроме финского) обусловили транснациональные контакты; (2) институты регионального сотрудничества с момента своего появления воспринимались и элитами, и населением как однозначно выгодные; (3) геополитическая близость этой группы стран к крупным европейским центрам силы (прежде всего, Германии) способствовала консолидации северной идентичности и (4) намерению действовать слаженно в европейской и мировой политике [Etzold, 2013]. Региональный комплекс: Северное измерение. Инициатива ЕС «Северное измерение» (СИ) была выдвинута Финляндией в 1997 г. и принята Европейской комиссией в качестве стратегии ЕС в 1999 г. первоначально на период с 2000 по 2003 гг. Важнейшей составной частью «Северного измерения» является развитие трансграничного сотрудничества между сопредельными административными единицами стран-участниц. В соответствии с документами ЕС, оно охватывает территории Финляндии, Швеции, Норвегии, Исландии, стран Балтии и Польши, а также Карелию, Мурманскую, Архангельскую, Ленинградскую, Псковскую, Новгородскую, Вологодскую, Калининградскую области Российской Федерации и Санкт-Петербург. Уникальность программы «Северное измерение» состоит в том, что сотрудничество между странами-участницами осуществляется «горизонтально» и «вертикально» на нескольких уровнях: государственном, региональном, локальном. СИ основано на принципе партнерства по различным направлениям – в области защиты окружающей среды, транспортной и пограничной инфраструктуры, здравоохранения. В ноябре 2009 г. в рамках обновленного «Северного измерения» был образован Институт «Северного измерения» (ИСИ), который представляет собой сетевой университетский проект. Участниками проекта выступают институты и университеты странпартнеров «Северного измерения». Целью проекта является продвижение тематики «Северного измерения» в сфере науки, образования и исследований. Критически важно, что СИ строго отделено от проблематики «высокой политики».

Его развитие показывает, что напряжение в области «высокой политики» не обязательно должно резко сократить возможности практического сотрудничества на нижних уровнях. Различные формы межрегионального сотрудничества в рамках «Северного измерения» продвинулись гораздо дальше, чем полагали критики этой инициативы. Несмотря на многочисленные трудности, инициатива не была серьезно затронута ухудшением отношений между Россией и ЕС, и, что наиболее важно, Россия не вышла из инициативы, сохранив свои обязательства. Как считает ряд исследователей, «Северное измерение» было прежде всего попыткой преодолеть нарастающее размежевание между ЕС и Россией посредством совместного решения практических функциональных проблем, а не еще одним каналом борьбы за «высокую» политику. Безопасность и вопросы политики были либо исключены из повестки дня, или обсуждались в самом ограниченном объеме. Возможно, наиболее удачным было решение не поднимать в рамках СИ вопросов поставок нефти и газа; в Экологическое партнерство в рамках СИ были включены лишь ядерная безопасность и энергосбережение.

С самого начала СИ было ориентировано на партнерский и равноправный подход, было открытым для равноправного участия стран–не членов ЕС [Lannon, Van Elsuwege, 2004]. Для всех участвующих стран вовлеченность в инициативу создает возможность обсуждения интересующих всех проблем на равноправной основе. Так что партнерский и равноправный подход фактически гарантировал, что СИ будет заниматься ограниченным числом вопросов, «приемлемых» для всех участников. С течением времени Финляндия начала прилагать усилия к трансформации образа СИ от внешнеполитического проекта к проекту сотрудничества, который в равной степени принадлежал странам-партнерам и ЕС [Vysotskaya, 2008]. Такого рода инициативы и проекты неслучайно разворачиваются на субнациональном уровне – этого требует, помимо прочего, технология практически ориентированного сотрудничества.

Попытки согласовать подобные проекты между национальными правительствами неизбежно влекут за собой огромные «трансакционные» издержки. Межрегиональные контакты, напротив, позволяют сохранить издержки низкими; сотрудничество развивается как «общая практика», вне «высокого» политического контекста. Будущее «Северного измерения» могло бы заключаться в поддержании определенной степени автономии от внешней политики ЕС; СИ уже имеет важные инновации и отличия от традиционных инструментов внешней политики, что облегчает достижение автономии. «Северное измерение» – это комбинация партнерского, равноправного и многоуровневого подходов, и такая уникальная комбинация создает «особую форму субсидиарности», которая заключается в том, что страны-члены ЕС формулируют и реализуют внешнюю политику в сотрудничестве с внешними акторами, способными генерировать необходимую «мощность» для решения отдельных проблем [Filtenborg et al., 2002]. Субсидиарность такого рода позволит ЕС проводить многоуровневую внешнюю политику. В то же время «наиболее заинтересованные» страны-члены («the member states most concerned») смогут избежать противоречий «высокой политики», сосредоточившись на тех областях сотрудничества, где вовлеченность региональных и субрегиональных акторов приведет к созданию добавленной стоимости. Принцип субсидиарности в применении к СИ принципиально отличается от концепций «Европы разных скоростей» или «Европы региональных блоков». Возможно, его легче всего объяснить через подход многоуровневого управления, который предполагает, что акторы могут воздействовать на процесс принятия решений в ЕС через разнообразные каналы – от работы с европейскими институтами до непрямого действия через региональные, национальные и субнациональные структуры. Формирующаяся таким образом политика есть «результат накладывающихся друг на друга компетенций, напряженностей и конфликтов в системе многоуровневого управления» [Marks et al., 1996]. С применением субсидиарной логики к СИ можно ожидать, что процесс принятия решений по частным, «локализованным» вопросам будет децентрализованным, т.е. рассредоточенным между различными институциональными уровнями – региональным, национальным, субнациональным.

При этом наднациональные институты будут сохранять ответственность за формулирование общей политики в отношении России. Таким образом, разные вопросы будут входить в компетенцию различных игроков в зависимости от степени их важности и наличия общего интереса. Региональное пространство: сотрудничество причерноморских государств. Понятие «Большое Причерноморье» для обозначения крупного региона, объединяющего страны, потенциально имеющие общие интересы, прежде всего в сфере экономики и безопасности, связанные общностью исторических и культурных традиций, появилось сравнительно недавно [Язькова, 2006, с. 30]. По утверждению А.А. Язьковой, геополитическое положение Причерноморья до сих пор остается неопределенным, что дает возможность рассматривать его как «ничейную полосу», «пограничье», регион, которому присуще состояние «имманентной нестабильности», порождаемой несовпадением интересов и усиливающимся противоборством внешних сил [Язькова, 2006, с. 31]. В 1990 г. тогдашний президент Турции Т. Озал предложил программу взаимодействия и сотрудничества черноморских государств.

В это время их насчитывалось всего четыре – СССР, Турция, Румыния и Болгария, а в 1992 г. Договор о Черноморском экономическом сотрудничестве подписали уже 11 стран «Большого Причерноморья» (сегодня их 12). На базе Договора в 1999 г. была создана Организация черноморского экономического сотрудничества (ОЧЭС), объединяющая 12 государств Причерноморья и Южных Балкан. Что же касается Европейского Союза, то он достаточно долго не проявлял интереса к Черноморскому региону. Только в ноябре 1997 г. появился первый документ – «Заявление Еврокомиссии по региональному сотрудничеству в районе Черного моря». Далее были подписаны двусторонние соглашения о сотрудничестве с рядом причерноморских стран, и эти страны были включены в Европейскую политику соседства (ЕПС). После вступления Румынии и Болгарии в ЕС (2007 г.) интерес Евросоюза к региону существенно повысился, была выдвинута специальная региональная инициатива – «Черноморская синергия». Она предусматривала развитие регионального сотрудничества в рамках трех партнерств – окружающая среда, транспорт и энергетика. Казалось бы, предпосылки для сотрудничества вокруг Черного моря объективно существуют, однако факторов, работающих против сотрудничества, оказалось гораздо больше. Так, ранее относительно спокойный и даже периферийный регион Черного моря за истекшие после распада СССР два с половиной десятилетия стал местом многосторонних противоречий и конфликтов. При этом накал и интенсивность конфликтов со временем не только не снижается, но даже растет: речь идет прежде всего о конфликтах России и Украины, а также конфликте между Россией и Турцией. Факторы, определяющие конфликтность в регионе, являются экзогенными (то есть внешними) по отношению к самому региону; речь идет о конфликтах более высокого уровня, которые оказывают негативное и стратегически устойчивое влияние на процесс регионального строительства.

Заключение. В процессе повышения уровня «региональности» территория из пассивного объекта трансформируется в активный субъект, способный артикулировать интересы формирующегося региона. В Европе такие процессы протекают одновременно, охватывая различные территории, что ведет к формированию структур многоуровневого управления. Тем не менее, как показывает европейский опыт, процессы регионального строительства не являются линейными и однонаправленными – от меньшего уровня «региональности» к большему. На разных пространствах Европы их развитие в высшей степени асимметрично. Некоторые регионы уже достигли уровня «региональных сообществ», для других пределом является уровень «регионального комплекса», наконец, третьи, в силу факторов, экзогенных по отношению к региону, оказываются «обречены» на существование в виду «регионального пространства». Такая асимметрия сохранится и в будущем.

И.М. БУСЫГИНА

В центре внимания научного направления «Международные экономические и политические исследования» Института экономики РАН традиционно находится постсоциалистический мир. Направление фактически стало преемником Института международных экономических и политических исследований РАН (до 1990 г. – Институт мировой социалистической системы АН СССР), объединившегося в 2005 г. с Институтом экономики РАН.

Коллектив ученых, хорошо представляющих себе реалии прежней мировой социалистической системы, составил костяк исследователей, работающих по научному направлению «Международные экономические и политические исследования» и профессионально занимающихся анализом развернувшихся в постсоциалистическом мире процессов 1. Одно из конкурентных преимуществ направления на рынке научных разработок – активность квалифицированных специалистов-страноведов, многие из которых являются выпускниками кафедры географии мирового хозяйства географического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова и ее предшественницы – кафедры экономической географии зарубежных социалистических стран. Конец ХХ в., когда международное экономическое и политическое сообщество столкнулось с принципиально новым явлением – постсоциалистическими трансформациями, ознаменовался во всем мире повышением внимания к региону Центрально-Восточной Европы (ЦВЕ).

Этот регион уже на протяжении более полувека служит объектом изучения коллектива специалистов Центра восточноевропейских исследований, входящего в научное направление «Международные экономические и политические исследования» ИЭ РАН. В последнюю четверть века ученые Центра в своих трудах детально прослеживают ход и результаты экономических, политических и социальных преобразований в регионе, начавшихся в конце 1980-х годов и продолжающихся до сих пор. Проходящие процессы и действующие тенденции изучаются в контексте новой геополитической ситуации в регионе, исследуются последствия восточного вектора расширения ЕС для экономики его стран, анализируется влияние системных трансформаций и расползания ЕС на отношения стран ЦВЕ с Россией, включая региональные и международные аспекты их взаимодействия. Трансформационные процессы исследуются на трех уровнях: – страновом (анализируются национальные модели трансформации в постсоциалистических государствах во всех основных аспектах – экономическом, социально-политическом, внешнеэкономическом);

– региональном (в наибольшей степени исследуются процессы в трех основных ареалах постсоциалистического мира – постсоветское пространство, Центрально-Восточная Европа, Восточная и Юго-Восточная Азия; особое внимание уделяется трансформации отношений между странами указанных регионов); – глобальном (исследуются изменения соотношения экономических и политических сил на международной арене под воздействием трансформаций, происходящих на национальном и региональном уровнях, формирование основными геополитическими центрами пространств влияния за счет постсоциалистических стран). Яркий пример сплетения в одном регионе проблем трансформации всех уровней – ситуация на Балканах. Изучение процессов в странах Центрально-Восточной Европы чрезвычайно интересно ввиду реализации этими странами практически в чистом виде перехода к рынку и демократии через заимствование институтов, существующих на Западе. О ходе трансформации в регионе создана богатая научная литература. При этом в России, к сожалению, цитируются в основном статьи западных аналитиков, нередко искажающих характер преобразований в странах ЦВЕ, а также источники реальных достижений и причины возникающих проблем в их экономике.

Сотрудники Центра восточноевропейских исследований, соглашаясь с тем, что все страны ЦВЕ, как и Россия, прошли через этап «шоковой терапии», убедительно опровергают в своих трудах тезис о ее повсеместном жестком и стремительном проведении. Достаточно вспомнить, например, что либерализация цен в Польше проводилась постепенно, а темпы роста потребления в течение полутора лет после либерализации превышали темпы роста ВВП. Польский подход к приватизации, которая признавалась экспертами МВФ «нерешительной», а также внимание, которое в ходе трансформации было уделено в стране роли государства в управлении экономикой, созданию экономических основ развития малого бизнеса, повышению роли местного самоуправления, не были предусмотрены шоковой терапией. В еще большей степени противоречили принципам неолиберализма практические шаги на пути трансформации в Словении – стране с самой благополучной экономикой в регионе до начала мирового кризиса. Перспектива членства в ЕС стимулировала в странах ЦВЕ сложные институциональные преобразования. Создавались новые структуры и правовые основы, способствующие развитию бизнеса и конкурентной среды. В экономической политике усилилась рыночная ориентация, была проведена либерализация торговли, рынков капитала и рабочей силы.

Очевидные плюсы проделанного пути для стран ЦВЕ – объединение обществ вокруг «европейской идеи», четкое структурирование программ развития, повышение прозрачности принимаемых решений, получение финансовой помощи из фондов ЕС. Среди положительных моментов для субъектов рыночных отношений из новых стран-членов – возможность выхода их продукции на рынки ЕС без таможенных пошлин и нетарифных ограничений, упрощение системы сертификации, доступ к европейскому рынку общественных заказов, прямым иностранным инвестициям и ресурсам финансового рынка, возможность использования европейских фондов для финансирования и поддержки проектов (особенно инфраструктурных и в случае малых и средних предприятий), доступ к программам ЕС по поддержке научных исследований и прикладных разработок. Следует признать, что большинство преимуществ от работы на общем рынке страны ЦВЕ получили еще на «предвступительном» этапе, и с этой точки зрения обретение статуса полноправных членов ЕС не многое поменяло в их положении [Страны Центральной и Юго-Восточной Европы в период …, 2006]. Анализ стратегии ЕС по подготовке стран-кандидатов к присоединению выявил политическую обусловленность практически каждого экономического шага, предпринимаемого Евросоюзом, безусловность приоритета для ЕС принятия европейского законодательства любой страной, желающей достичь углубленных форм интеграции с ним, уникальность проекта «Большая Европа» и практическую невозможность дальнейшего масштабного расширения европейского интеграционного объединения. Последнее предопределяет ситуацию в треугольнике Россия – постсоветское пространство – ЕС.

Все сказанное о положительном опыте пути, проделанного новыми членами Европейского Союза, не означает, однако, бесконфликтности и беспроблемности осуществленного перехода. Уже первые годы членства в ЕС выявили серьезные проблемы в развитии стран ЦВЕ. Очевидно, что трансформация через копирование западноевропейской общественной модели, обеспечив быстрое формальное внедрение рыночных и демократических институтов, не могла гарантировать появление эффективных систем принуждения к выполнению широкими слоями общества принятых норм и правил ЕС [Демократическое правовое государство …, 2005]. Демонтаж прежнего автократического режима, оформление правовых основ новой демократической системы, проведение первых демократических выборов в парламент, учреждение новых политических структур и институтов произошли очень быстро. Это стало возможным благодаря достигнутому между частью старой и новой политической элитой консенсусу относительно направлений политических и экономических реформ. Однако налаживание новых политических институтов в соответствии с демократическими нормами и процедурами оказалось сложным процессом, его и по сей день нельзя признать завершенным. В силу отсутствия демократических традиций еще более медленными темпами, чем в Центральной Европе, эти процессы развивались в странах Юго-Восточной Европы.

Особая, крайне тяжелая ситуация сложилась в государствах Западных Балкан. Трансформация как условие членства в ЕС обеспечила не только смену экономической и общественной системы в странах ЦВЕ, но и привела их к ориентации после распада СССР на новый центр геополитического и геоэкономического притяжения в лице Европейского Союза, серьезнейшим образом повлияв на принципы и методы его функционирования. Расширение ЕС на восток, в результате которого число его членов увеличилось на треть при пятипроцентном увеличении ВВП, привело к резкому росту гетерогенности интеграционного объединения, существенно осложнило управление экономическим и валютным союзом. Стартовые позиции новых членов ЕС практически по всем параметрам находились далеко позади позиций «старых», присоединились к Евросоюзу они на значительно менее благоприятных условиях, чем в свое время Ирландия, Греция, Испания и Португалия. В таких условиях создать из экономического пространства ЕС подлинно единый внутренний рынок вряд ли возможно даже при полном отсутствии барьеров на пути движения товаров, услуг, капиталов и физических лиц. Мониторинг институциональных реформ в ЕС – важная сфера исследований Центра восточноевропейских исследований. Повышенное внимание сотрудников Центра обращено на драматические последствия мирового финансового кризиса и долгового кризиса в «еврозоне» для социально-экономического развития ЦВЕ [Князев…, 2013].

Анализу причин слабой устойчивости экономики стран региона к воздействию внешних шоков, не в последнюю очередь вследствие их евроинтеграции, посвящены опубликованные коллективом Центра монографии 2010-х годов [Центральная и Восточная Европа перед…, 2012; Центральная и Восточная Европа: последствия..., 2014; Центральная и Восточная Европа: уроки..., 2011; Центрально-Восточная Европа: из кризиса..., 2014; ЦентральноВосточная Европа: развитие..., 2016]. К важным результатам привело исследование учеными Центра прямых иностранных инвестиций в ЦВЕ, которые рассматривались в качестве одной из главных основ модернизации и развития экономики [Прямые иностранные..., 2006]. Проведенный анализ показал, что инвестиции способствовали увеличению основного капитала и существенному ускорению экономического роста. Однако прямые иностранные инвестиции не содействовали модернизации экономики, так как привлекались преимущественно в форме создания транснациональными компаниями филиалов и дочерних предприятий, которые слабо интегрируются в национальную экономику. Основная их часть сконцентрировалась в сфере финансовых услуг, торговли и оборота недвижимости, а также в узком круге отраслей реального сектора. В промышленности инвестиции были вложены преимущественно в организацию сборочных производств, встроенных в международные цепочки добавленной стоимости. Национальная составляющая в валовой добавленной стоимости в случае таких производств крайне мала. Основные выводы, к которым пришли ученые Центра в процессе исследования социально-экономических результатов трансформации и евроинтеграции стран ЦВЕ, сводятся к следующему. В годы трансформации и подготовки к членству в ЕС страны ЦВЕ приняли модель экономического роста, которая может быть условно названа «интеграционной». Модель базировалась на лежавшей в основе концепции Вашингтонского консенсуса неоклассической экономической парадигме и характеризовалась полной либерализацией экономической деятельности, снятием всех ограничений на движение капитала, товаров, услуг и рабочей силы.

Внешняя либерализация – один из основных столпов принятой модели – сопровождалась крупномасштабным (в относительных показателях) притоком в регион иностранных, в основном западноевропейских, товаров, инвестиций и финансового капитала. В условиях возникшей сильнейшей конкуренции на внутреннем рынке со стороны иностранных компаний многие национальные производства, лишенные в соответствии с правилами ЕС государственной поддержки, были разрушены. Не имея отечественных инновационных секторов и производственных кластеров, способных выдерживать конкуренцию на мировом рынке, страны ЦВЕ попытались повысить свою внешнюю конкурентоспособность за счет неоднозначных для экономического роста факторов.

Первым из них стало снижение уровня затрат на рабочую силу в единице более или менее стандартной продукции с низкой добавленной стоимостью, вторым – неизбирательное привлечение прямых иностранных инвестиций путем обеспечения привилегированного доступа западноевропейских инвесторов к приватизации национальных активов, предоставления иностранным инвесторам различного рода льгот и субсидий, снижения налоговой нагрузки на компании, главным бенефициаром которого также стали иностранные инвесторы. Экономия на оплате труда в интересах повышения конкурентоспособности производимых товаров и услуг привела к росту чистого экспорта, однако существенно снизила совокупный внутренний спрос, который пришлось стимулировать кредитной экспансией западноевропейских банков. Ее остановка в условиях мирового финансового и европейского долгового кризисов существенно подорвала возможности экономического роста в регионе. Снижение корпоративных налогов как элемент стимулирования притока иностранного капитала привело почти во всех странах ЦВЕ к росту дефицита государственных бюджетов. В результате щедрость по отношению к иностранному бизнесу обернулась необходимостью урезания не только государственных социальных расходов, но и объемов финансирования тех видов деятельности, от которых напрямую зависит экономический рост (образование, научные исследования) [Налоговая политика…, 2011]. Полная внешняя либерализация привела к хроническим внешним дисбалансам в экономике менее развитых и конкурентоспособных государств ЦВЕ, а приток на их рынки спекулятивного капитала способствовал образованию пузырей на внутренних рынках, что также ослабило устойчивость экономического роста.

При этом независимо от изменений его динамики в странах ЦВЕ стали постоянными такие негативные явления, как высокая безработица и большая эмиграция населения, особенно молодежи, растущее неравенство доходов, радикальное снижение доступности и качества публичных услуг. Средства структурных фондов ЕС и Фонда сплочения, выделенные новым странам-членам в объеме 2,6 % их совокупного ВВП в бюджетный период ЕС 2007–2013 гг., не смогли остановить тенденцию к нарастанию гетерогенности европейского пространства. Средства фондов направляются

преимущественно на решение экологических проблем и развитие инфраструктуры. Предоставление средств обусловлено необходимостью национального софинансирования, что нередко блокирует возможности реализации необходимых странам проектов. Размеры субсидий в расчете на душу населения оказываются много больше в странах ЦВЕ с относительно высокими показателями развития, что приводит к усилению неоднородности в регионе. Различия между демонстрирующей динамичный экономический рост Польшей и существенно отстающей Болгарией становятся соразмерными разрыву между Германией и Грецией. Опыт последних лет показал неспособность сложившейся в странах ЦВЕ модели экономического роста обеспечивать те темпы развития, которые необходимы для преодоления исторически унаследованной экономической и социальной периферийности [Глинкина и др., 2014].

Ограниченность потенциала торговых и финансовых связей с западноевропейскими странами как источника догоняющего развития стран ЦВЕ сегодня стала очевидной. Более того, опыт показал, что европейская экономическая интеграция несет в себе серьезные риски для стран ЦВЕ как ее экономически слабых участников. Получая выгоды от тесных связей с более развитыми партнерами по ЕС в период стабильного развития европейской экономики, эти страны становились все более зависимыми от Западной Европы в финансировании экономического роста, привлечения долгосрочных инвестиций и сбыта произведенной продукции. Кроме того, несмотря на продолжительный период относительно динамичного экономического роста, страны ЦВЕ накопили множество внутренних проблем структурного характера.

В силу сочетания этих факторов Центрально-Восточная Европа острее других регионов мира реагирует на нестабильность европейской экономики, товарных рынков и потоков капитала. Падение деловой активности в Западной Европе выбивает изпод экономического роста в странах ЦВЕ опору на экспорт, а проблемы западноевропейских банков — на иностранный финансовый капитал. Показательно, что наибольшую устойчивость демонстрирует экономика Польши, наименее интегрированная в рынок ЕС (наряду с румынской). Анализируя экономические и социально-политические процессы, проходящие в странах ЦВЕ, ученые Центра прежде всего ищут новые возможности для осуществления Россией эффективного сотрудничества с этими государствами. Более двадцати лет в Центре реализуется исследовательский проект «Россия и Центрально-Восточная Европа». По теме проекта опубликованы несколько фундаментальных монографий [Основные тенденции.., 2015 и др.], регулярно выпускаются сборники статей о текущем состоянии, тенденциях и проблемах в отношениях России со странами ЦВЕ, проведены международные конференции и «круглые столы», подготовлены десятки информационно-аналитических материалов для министерств и ведомств РФ, занимающихся практическими вопросами взаимоотношений России и стран ЦВЕ, где на основе проведенного анализа делаются выводы о возможных форматах и направлениях развития сотрудничества России со странами ЦВЕ в будущем.

Связь между внешней политикой ЕС и внешнеэкономической деятельностью стран-членов со всей наглядностью проявилась с нарастанием геополитической напряженности в последние годы и ухудшением отношений между Западом и Россией из-за кризиса на Украине. По этой важной теме Центр провел специальное исследование, результаты которого опубликованы в научном докладе «Страны Центрально-Восточной Европы в санкционной войне Запада против России: политические позиции и экономические последствия» [Страны Центрально-Восточной Европы в санкционной…, 2015]. Особую роль в российской политике на восточноевропейском направлении играет Польша. Именно поэтому важными событиями в научной жизни России следует считать выход монографий, посвященных российскопольским отношениям конца ХХ – начала XXI вв. [Бухарин 2007, 2013], в которых обосновывается большое значение для России отношений с Польшей в силу ее важного геополитического и геоэкономического положения, значительного хозяйственного, научного и культурного потенциала, а также комплекса сложных проблем взаимоотношений – наследия недавнего и исторического прошлого. * * * Таковы основные научные цели и некоторые результаты деятельности направления «Международные экономические и политические исследования» Института экономики РАН, раскрывающие сложную взаимозависимость различных уровней трансформаций, происходящих в постсоциалистическом мире и непосредственно влияющих на Россию.

Научные разработки направления вооружают органы законодательной и исполнительной власти Российской Федерации знанием международного опыта как успешных, так и провальных попыток решения актуальных для России экономических, политических и социальных задач. Эти знания необходимы при выработке стратегий экономического развития России и укрепления ее международных экономических и политических позиций. Они позволяют принимающим решения государственным органам проводить эффективную корректировку российской стратегии трансформации и модернизации, а также внешнеэкономической стратегии и политики.

Вопрос о том, смогут ли новые члены ЕС адаптироваться к современной ситуации, и сумеет ли ЕС пережить объективно необходимую трансформацию, остается открытым. Следовательно, Центрально-Восточная Европа, как и на протяжении предыдущих десятилетий, будет играть в мировой политике неизмеримо большую роль, чем ее экономическая мощь, что требует продолжения тщательного научного анализа проходящих в регионе процессов. И здесь уместно еще раз подчеркнуть, что неоценимый вклад в научные достижения направления «Международные экономические и политические исследования» Института экономики РАН много лет вносят ученые-географы, получившие высококачественное образование и защитившие диссертации в стенах Московского государственного университета, воспитанные требовательными и одновременно терпеливыми преподавателями кафедры географии мирового хозяйства.

С.П. ГЛИНКИНА, Н.В. КУЛИКОВА