Памятник крестьянину в Тербунах , Липецкая обл., Россия

В психологии есть такой приём: чтобы излечить человека от какого-то невроза, комплекса, в основе которого всегда лежит ложная мысль, ищут в прошлой его жизни то, что стало причиной заболевания; больной осознав и проанализировав эту причину, по-новому пережив этот критический момент своей жизни, старается исторгнуть из сознания эту ложную идею и, напротив, утвердиться в правильной мысли. Что относится к отдельной личности, касается и всего общества.

Не секрет, что наше общество страдает комплексом неполноценности, какой-то внутренней неуверенностью. В чём причина этого? Какая ложная идея вошла в общественное сознание и отравила его? На причину этого заболевания в XIX веке указал великий русский писатель Ф.М. Достоевский. В «Дневнике писателя» за 1880 год он пишет, что два столетия в высшем обществе культивировалось «презрение к своему и своим», превозносилось всеевропейское, всё же национальное, русское объявлялось дикостью, невежеством и темнотой. Восприняв новейшие европейские идеи, «цивилизация», «прогресс», «социализм», -«мы до того уже оторвались от своей земли русской, что утратили всякое понятие о том, до какой степени такое учение рознится с душой народа русского. Впрочем, русский народный характер мы не только считали ни во что, но и не признавали в народе никакого характера».

Ещё раньше эту проблему понял и поставил перед русским обществом А.С. Пушкин. В своей знаменитой речи, произнесённой в 1880 году, Ф.М. Достоевский отметил, что «Пушкин первый своим глубоко прозорливым и гениальным умом и чисто русским сердцем своим отыскал и отметил главнейшее и болезненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от почвы общества, возвысившегося над народом». Ещё с петровских времён в русском обществе возник раскол, — появились люди, которые стали презирать все русское и превозносить всё европейское. Постепенно это высокомерное чувство оформилось в целую программу по так называемому «образованию» тёмного, невежественного, нецивилизованного народа. Достоевский от лица интеллигенции, заражённой европейским «просвещением», выразил эту позицию так; «…мы намерены образовать наш народ…

Образование же его мы… начнём, с чего сами начали, то есть на отрицании им всего его прошлого и на проклятии, которому он сам должен придать своё прошлое. Чуть мы выучим человека из народа грамоте, тотчас же и заставим его нюхнуть Европы, тотчас же начнём обольщать его Европой, ну хотя бы утончённостью быта, приличий, костюма, напитков, танцев, словом, заставим его устыдиться своего прежнего лаптя и квасу, устыдиться своих древних песен…Он застыдится своего прежнего и проклянёт его».

Надо отметить, что эта цель была во многом достигнута: не только высший слой общества, но и так называемые «народные массы» в своём большинстве презрели своё прошлое, чему во многом способствовала программа школьного образования как в XIX веке, вплоть до революции 1917 года, так и советская. Она была пронизана высокомерным отношением к крестьянству, обычные эпитеты по отношению к русскому крестьянину- «тёмный», «невежественный», «забитый». Это ненормальное положение по существу не изменилось до сих пор.

Известный современный исследователь русского крестьянства Марина Михайловна Громыко отмечает: «Отсутствие глубокого понимания деревни, её традиций, особенностей сельской жизни, недостаток настоящего уважения к крестьянину, его труду буквально пронизывает всю современную программу образования».

Должно констатировать, что современная школа не даёт знаний о своём народе, обычаях, обрядах, традициях, за исключением штрихов в курсах отечественной истории и литературы. Учащиеся изучают историю войн, революций, деяния царей, экономику, политику, но в стороне оказывается простой крестьянин, — тот, кто своей, казалось бы, незаметной, повседневной жизнью держал и скреплял всё русское общество, не позволяя ему разрушиться во время кризисов. Специальной дисциплины, предметом изучения которой был бы народ, в учебных планах школы нет. Поэтому нет и учебных пособий по этнологии русского народа. Восполнить этот пробел призвано учебное пособие «Будни и праздники русского крестьянина». Основная цель будущего издания — это, по выражению Ф.М. Достоевского, «понять свой народ и святую правду его», понять свой народ необходимо, чтобы «стать русским».

«Стать русским, — пишет Достоевский, значит перестать презирать народ свой. И сами мы поймём тогда, что многое из того, что мы презирали в народе нашем, есть не тьма, а именно свет, не глупость, а именно ум». Современное представление о жизни русского крестьянства строится в основном на стереотипах, которые в большинстве своём ложные. Они привнесены в общество людьми, далеко стоявшими от народной жизни, которые, если и не имели прямой цели очернить крестьянскую жизнь, то не знали её глубоко. Просто описать обряды, традиции, повседневную жизнь русского крестьянства ещё недостаточно.

Нужно за всей внешней стороной крестьянской жизни разглядеть и почувствовать дух народный. И только тот, кто соединится с духом народным, может стать истинно русским. Следует сразу отметить, что идея национализма ничего общего не имеет с духом русского народа. Русский дух и национализм диаметрально противоположны. Доказательством этому служит вся история России, которая объединила такое множество разных народов.

Достоевский отметил, что русский народ вмещает и носит в себе «силу любящего и всеединящего духа», этот дух глубоко присущ русскому народу, он есть его «инстинкт ко всемирной отзывчивости и к всеединению человечества»: «русская душа…гений русского народа, может быть наиболее способный, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное…». Всемирная отзывчивость — главнейшая способность русского народа. Именно эта национальная нравственная черта нашла своё полное выражение в творчестве А.С. Пушкина.

Достоевский особо подчёркивает, что в Пушкине не было высокомерия, которое желает «поднять народ и себя и осчастливить его этим поднятием … никогда ещё ни один русский писатель…не соединялся так задушевно и родственно с народом, как Пушкин». Именно потому, что он смог «задушевно и родственно» соединиться с народным духом, Александр Сергеевич, как никто другой, понял величие русского характера, красоту русского духа, что и отразил в своих произведениях. «Все эти типы положительной красоты.человека русского и души его, — пишет Достоевский, например, о Татьяне из романа «Евгений Онегин», — взяты всецело из народного духа…

Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь. Всем своим творчеством Пушкин как бы говорит: «уверуйте в дух народный и от него единого ждите спасения и будете спасены». Соединиться «задушевно и родственно» с духом народным необходимо каждому из нас, чтобы «стать русским». Осознание того, что весь образ жизни русского крестьянства, его традиции, обычаи, его мировоззрение, -всё-это родное, моё, и является целью учебного пособия «Будни и праздники русского крестьянина», предназначенного для учащихся 7-8 классов и рассчитанного на один учебный год. Задача, которая ставится перед учителем, — раскрыть духовную сторону крестьянской жизни, то есть показать отношение русского крестьянина к труду, праздникам, семье, к миру и вообще к жизни, — и донести до учащихся такие понятия, как крестьянин-поэт, крестьянин-философ.

Известный знаток крестьянства XIX века Г.И. Успенский отмечал, что крестьянин воспринимает свою жизнь не с практической стороны, а с поэтической. А те жизненные устои, радостное мировосприятие, космизм крестьянского мировоззрения, что составляло духовный стержень русского крестьянина, — всё это показывает его как истинного философа, ибо главная черта крестьянской жизни — цельность и мудрость всего жизненного уклада, Все предметы крестьянской жизни, с этой точки зрения, теряют свою грубую материальность и становятся философскими понятиями, — понятиями с большой буквы: например, «Дом» крестьянский -это символ всей вселенной; «Стол» в красном углу, под иконами, уподоблялся престолу Божьему или Божией ладони; «Печь», как живое доброе существо, была символом благополучия и семейного единства и т. д, Земледельческий труд в представлении крестьянина — это священнодействие, которое уподобляет человека Богу.

Праздники для крестьянина — это не просто время веселия и ничегонеделания, а долг, который нужно вернуть Богу, — долг благодарения Отцу Небесному за все Его благодеяния и дары. Семья и крестьянская община — это прообраз всечеловеческого братства. Вся жизнь крестьянина-христианина была пронизана светом Божественной Премудрости. Увидеть этот свет, почувствовать его в сердце — это и значит «стать русским», то есть стать причастным к вере своих отцов. «Назначение русского человека, — писал Ф.М. Достоевский, — есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, есечеловеком». В русском народе есть талант, данный от Бога — умение понять и принять другой народ на равных, как брата.

Благодаря этому таланту крепла и прирастала Россия. В полноте этот талант раскроется только, если сам народ излечится от комплекса неполноценности. Нужно исторгнуть из глубинных тайников своего сознания эту ложную мысль -высокомерное, презрительное отношение к своему народу, к его истории и жизни, — только так можно понять и осознать сердцем величие и духовную мощь русского характера. Фёдор Михайлович Достоевский писал, что Пушкин дал нам великую надежду: «…русское общество может быть излечено… если присоединится к правде народной». Итак, стать русским — это значит «задушевно и родственно» соединиться с народным духом.

НЕСКОЛЬКО ГЛАВ ИЗ УЧЕБНОГО ПОСОБИЯ

НАРОД-ЗЕМЛЕДЕЛЕЦ

Как рассказывает древнерусская летопись «Повесть временных лет», в далёкие времена славяне пришли из Азии в Европу и поселились на реке Дунай. Со временем они стали расселяться на север, на юг, на восток. Летописец называет славянские племена, пришедшие в Восточную Европу в первом тысячелетии нашей эры, ~ это поляне, древляне, кривичи, вятичи, северяне, словене и другие. На рубеже первого и второго тысячелетия, в связи с образованием единого государства — Киевская Русь, возникла древнерусская народность, дальнейшее развитие которой привело к образованию трёх родственных народов — русских, украинцев, белорусов.

С. Максимов — известный исследователь крестьянской жизни в XIX веке — писал: «Вся история русского народа — история народа земледельческого, воспитанного в мирных занятиях, в кротких нравах и в борьбе с суровой и дикой природой. С тех пор как помнит себя русский народ под настоящим своим именем, он был хлебопашцем». Столетиями русский человек осваивал территорию Восточной Европы, отвоёвывая у леса участки пахотной земли. В борьбе с лесом во многом формировался русский характер; его главные черты — сила, мощь, спокойствие, неторопливость, основательность, осторожность, — ибо правилом жизни в лесу было: «десять раз примерь — один раз отрежь». Лес играл большую роль в жизни русского человека.

С одной стороны, дремучий и непроходимый лес казался ему угрюмым сказочным царством, где хохотали лешие и свистели соловьи-разбойники, где стояла избушка Бабы-яги и таились лихие люди. Но, с другой стороны, лес-это друг: он кормил и защищал человека. Дерево было постоянным спутником наших предков; дерево сопровождало человека на протяжении всего жизненного пути — от люльки и игрушки до гробовой доски и могильного креста.

Слово «здоровый» и такие приветствия, как «здорово!», «здравствуй!» появились ещё в те времена, когда русские люди жили в лесу, и означают они «быть крепким и сильным как дерево». Но русский народ не был народом леса, он был земледельцем. Ему была нужна земля, которую он отвоёвывал у леса. По-разному называли людей, работающих на земле, — огнищанами, земскими, черносошными, смердами. Но после распространения христианства на Руси земледельцев стали называть «крестьянами» — это название происходит от слова «христианин», то есть «крещённый во Христа человек».

Итак, русский народ формировался как народ земледельческий по труду и как народ христианский по вере. Эти две стороны — труд на земле и христианская вера — определяли целостность и величие русского характера. О силе духа русского человека, крестьянина, мужика сам народ рассказывает в старинной былине так: Святогор-богатырь выехал во чисто поле погулять, кости поразмять, силой с кем-нибудь помериться. И встретился ему прохожий мужичок с сумочкой за плечами. Едет Святогор рысью, а прохожий идёт впереди.

Ноне может Святогор догнать прохожего. Закричал тут Святогор, да громким голосом: «Гой, прохожий человек! Подожди немножечко — не могу догнать тебя я на добром коне». Прохожий послушался, остановился, снял из-за плеч сумочку и положил её на землю. «Наезжает Святогор на эту сумочку; своей плёточкой он сумочку пощупывал: как урослая, та сумочка не тронется. Святогор перстом с коня её потрогивал: не сворохнется та сумочка, не шевельнется. Святогор с коня хватал её рукой, потягивал: как урослая, та сумка не поднимается.

Слез с коня тут Святогор, взялся за сумочку; он приладился, взялся руками обеими, во всю силу богатырскую натужился, от натуги по белу лицу ала кровь пошла, а поднял суму только на волос, по колена ж сам он в мать сыру землю угряз. Взговорит ли Святогор тут громким голосом: «Ты скажи же мне, прохожий, правду-истину, а и что, скажи ты, в сумочке накладено? Взговорил ему прохожий да на те слова: Тяга в сумочке от матери сырой земли.

- А ты сам кто есть? Как звать тебя по имени?

- Я Микула есть, мужик, я Селянинович, я Микула — меня любит мать сыра земля».

Святогор-богатырь, обладая невероятной силой (при первой встрече он сажает Илью Муромца вместе с конем в свой карман), не может преодолеть тягу земли, что находится в крестьянской суме.

Почему же мужик эту землю носит за своими плечами легко? Потому что не только земля любит его, но и он любит землю. Для русского крестьянина земля — Мать-кормилица, живое существо. С землёй были связаны такие священные понятия, как Родина, Отчизна, земля предков. Земля объединяла народ, давала ему силу, оберегала. Путешественники, воины, купцы брали с собой в путь горсть родной земли, как оберег, а по возвращении домой кланялись земле, целовали её.

В Древней Руси человек, чтобы доказать правдивость своих слов, даже ел землю. Во время земельных споров крестьянин, чтобы доказать своё право на спорный участок земли, клал себе на голову кусок дёрна и проходил с ним по меже. Землёй клялись, и даже просили у неё прощения. Русский крестьянин прочно стоял на земле, но все устремления его были направлены к небу. В этом выразилась мудрость всего уклада крестьянской жизни. Русский народ говорил: «Трижды человек дивен бывает — родится, женится, умирает» . Рождение, свадьба, смерть составляли круг земной жизни человека.

РОДИНЫ

В русских семьях особенно ждали рождения мальчиков, потому что мальчик — это будущий помощник в семье. В народе говорили: «мальчик родится на подмогу, девочка — на потеху».

Перед родами роженица просила прощения у всех родных и даже соседей — «за всё, чем обидела». Женщина молилась Божией Матери, а перед самыми родами причащалась в храме. Чаще всего роды проходили вне избы, обычно в натопленной бане. Принимала роды повивальная бабка (повитуха) — опытная в своем деле женщина.

В народе считали, что «всякая замкнутость мешает быстроте родов», поэтому перед самыми родами развязывали все узелки не только на одежде роженицы, но и у всех домочадцев, распускали роженице волосы, раскрывали все двери, ворота, шкафы, сундуки. В критических ситуациях обращались к священнику с просьбой раскрыть Царские врата в церкви. У русских был обычай заворачивать ребенка сразу же после родов в отцовскую рубашку.

Это было связано с верой в магическую силу родительских вещей. Объясняли этот обычай, как желание закрепить любовь отца к ребёнку, чтобы ребёнок был спокоен, чтобы был счастлив, кроме того, это служило защитой для новорожденного от злых духов. Первое купание новорожденного происходило в день родов. В течение трех дней повитуха жила у роженицы. Она помогала матери и ребенку — купала их, вела хозяйство. Обычно на третий день совершался обряд «размывания рук»; водой троекратно мать и повитуха поливали друг другу на руки и взаимно просили прощения. За свой труд повитуха получала вознаграждение, обычно это были мыло, полотенце, хлеб, немного денег. В ближайшие после родов дни ребёнка несли в церковь крестить.

Имя ребёнку, как правило, давал сам священник — по Святцам, то есть в честь того святого, память которого отмечалась или в самый день крещений, или в ближайший к нему. Обычно родители ребёнка приглашали в кумовья, т. е. в крёстные отца и мать, кого-либо из родственников. На сороковой день после рождения совершался обряд первого подпоясывания: крёстная мать приносила крестнику поясок и с пожеланием «быстро расти и быть здоровым» подпоясывала его. Первый год жизни ребёнка заканчивался обрядом первого пострижения: крёстные выстригали прядь волос или две пряди крест-накрест, затем его в первый раз стригли.

СВАДЬБА

К браку на Руси всегда относились очень ответственно, поскольку женились и выходили замуж, как правило, один раз в жизни. Свадьбы «играли» обычно осенью и зимой, когда все сельскохозяйственные работы были закончены.

Свадебный обряд представлял собой продолжительное театрализованное действо с большим количеством участников. Здесь было всё песни, плачи, присказки, игры, танцы. Свадьба начиналась со сватовства. Невесту, как правило, выбирали родители. Воля родителей почиталась их детьми, считали, что брак, заключенный без согласия родителей, будет несчастен.

Родственники жениха посылали сваху в дом невесты. В Рязанской губернии перед уходом свахи четыре ножки стола связывали кушаком, чтобы свадьба лучше связалась». Когда сваха входила в дом невесты, она подходила к печи и бряцала печной заслонкой, садилась на длинную лавку под матицу. Все эти действия указывали хозяевам о цели прихода гостей.

Сваха говорила: «Не пол топтать, не язык чесать, мы пришли дело делать — невесту искать» или — «У вас есть цветочек, а у нас есть садочек. Нельзя ли нам этот цветочек перевести в наш садочек?» За сватовством следовал сговор. На нём назначался день свадьбы, расписывались свадебные чины. В свадебном обряде жених и невеста именовались князем и княгиней. Им полагалась особая княжеская свита-поезжане. Главным распорядителем на свадьбе назначался дружко, он должен был знать все обычаи, уметь балагурить и веселить участников. Во время сговора обсуждалось приданое невесты. Как правило, в него входили: перина, подушки, одеяло, одежда девушки, запас тканей, деньги, тогда тёлка или овца.

После сговора начинался период подготовки к свадьбе. Теперь невеста называлась «сговорёнкой», она должна была сидеть дома и заниматься подготовкой приданого, а родители невесты шли осматривать хозяйство жениха, знакомились с той семьей, куда они отдавали свою дочь. Следующий этап свадьбы носил название «смотрины». Одна из родственниц выводила девушку на «смотр».

Для смотрин выбирались лучшие девичьи наряды. Невеста также показывала свое трудолюбие и мастерство: шила, пряла и делала разные работы. Следующие этапы свадьбы носили названия «богомолье», «руко-битьё», «запой». Они могли проходить в один день или в разные. На богомолье стороны жениха и невесты собирались вместе и молились перед иконами о благополучном завершении дела. Во время рукобитья отцы невесты и жениха, как при торговых сделках в крестьянском быту, били рука об руку, при этом руки были обернуты вплатки или полы кафтана, что означало «дело сделано».

Рукобитье окончательно закрепляло сватовство. После него отказаться от соглашения было уже нельзя. Достигнутое согласие сторон обычно заканчивалось пиршеством — запоем, которое еще называли «пропиванием невесты». Невеста подносила гостям на пиру свои дары и угощала теином. Дарами были платки, рубахи, полотенца. Во время раздачи даров невеста причитала: «не пропивай, кормилец батюшко.. .».

День перед свадьбой назывался «девичником». Невеста последний раз собиралась со своими подругами и прощалась со своей девичьей жизнью, символом чего была так называемая «красота». Красотой могли быть ленточка-косоплётка, кудель, разукрашенное деревце (часто ёлочка), венок из цветов и лент, платок. Невеста передавала красоту другой девушке. Наступал день венчания и свадьбы. Жених приезжал за невестой, и они ехали в церковь, где совершался обряд венчания. После венчания начинался свадебный пир. Когда молодые входили в юбу, их обсыпали зерном. Первый стол в доме молодых обычно назывался «свадебным».

Молодые, как правило, ничего не ели. В их честь произносили величания, пожелания добра и счастья. Вскоре их уводили в другое помещение и кормили, ужином. Там же невесте заплетали две косы и, уложив вокруг головы, надевали женский головной убор. Этот обряд знаменовал пере-кодневесты в группу замужних женщин.

Накрывали второй стол, называемый «горным», за которым молодая одаривала родственников мужа, Обычно свадебные торжества продолжались от трех дней до недели.

ПОХОРОННО-ПОМИНАЛЬНЫЕ ОБРЯДЫ И ОБЫЧАИ

Погребальный обряд русских складывался в течение длительного периода, В его основе лежит христианский похоронный ритуал, в котором сохранились некоторые языческие обряды и поверья. Сочетанию христианских и языческих традиций способствовали общие идеи — вера в загробный мир, в продолжающуюся жизнь души и в необходимость заботиться о душах умерших родственников. Христианская обрядность запрещала сожжение умерших.

Хоронить следовало в земле, положив покойного «головою на запад». Пожилые люди готовились к смерти заранее: готовили так называемую «смертную одежду», в некоторых местах делали гробы, совершали богоугодные дела — раздавали милостыню, прощали долги. Около умирающего собиралось все семейство, ему подносили иконы, и он каждого благословлял особо. Приглашали священника для исповеди и причастия. Верили, что душа того, кто перед смертью исповедался в грехах и причастился, восходит в рай. Когда наступала смерть, родственники начинали громко причитать.

Часто для этого приглашали особых плакальщиц. Причитания исполнялись в течение всего похоронного обряда. Часто погребальной одеждой становилась одежда венчальная. Существовала поговорка: «В чем венчаться, в том и скончаться».

После обмывания и обряжения покойного клали на лавку в передний угол, зажигали лампадку перед иконами и начинали молиться, обычно читали Псалтырь. Выносили умершего обязательно ногами вперед. В церкви происходило отпевание. Затем гроб несли к месту погребения. Все прощались с усопшим. Гроб закрывали и на полотенцах или веревках опускали в яму.

Все участники похорон бросали в могилу горсть земли. Этот обычай был распространен повсеместно. На могилу ставили деревянный крест. Русский обычай предписывал подавать на похоронах милостыню ради умершего. Тот, кто брал милостыню, должен был молиться за покойного. Верили, что до Страшного суда участь умерших могла измениться: если совершать поминовение умерших в домашних молитвах и в церкви, то грешники могут освободиться от вечных мучений. Считали также, что заупокойный колокольный звон мог вызволить погибшую душу из ада.

По народным верованиям, душу грешника можно спасти («вымолить»), если постоянно молиться за нее в течение сорока дней после смерти. Существовал обычай «тайной милостыни»: незаметно приносили соседям или бедным людям хлеб, деньги, платки, свечи и другие вещи. Те, кто обнаруживал такие дары, понимал, что нужно помолиться за безымянного.

После погребения обязательно устраивали поминальный стол, где ритуальными блюдами были кутья, мёд, каши, кисель. Во время поминального обеда оставляли место для покойника, клали для него ложку и ломоть хлеба. Начинался поминальный стол обязательно с кутьи. Поминовение по усопшим справляли на 9, 20 и 40-й дни, в годовщинунв праздники.

Многие заказывали обедни в продолжение 40 дней и «сорокоусты». Во многих губерниях, в том числе Рязанской, был обычай: наследующий день после смерти ставили на божницу чашку с водой и блином или куском хлеба. Этот хлеб через сутки подавали нищим, а воду выливали за окно. Так продолжалось сорок дней. Необычайно сильна была вера в то, что поминания облегчают страдания умершей души. 9-й и 20-й дни отмечались скромно, в семейном кругу. Особой торжественностью выделялся 40-й день после смерти, так называемые «сорочины», когда, по народным представлениям, душа посещапа дом в последний раз.

В православной традиции есть ежегодные общие поминальные дни: суббота мясопустная, т. е. суббота перед сырной неделей, или Масленицей; суббота Троицкая — накануне праздника Пятидесятницы; субботы «родительские» — в Великий пост (недели 2, 3, 4-я), Радоница (вторник Фоминой недели) и Дмитриевская суббота (перед 6 ноября), накануне дня святого вмч. Димитрия Солунского. Обязательно в эти дни посещали кладбища.

В последнее время интерес к крестьянству как в обществе, так и в научной среде неуклонно возрастает. Появилась даже такая наука, как крестьяноведение, а такое понятие, как «крестьянская цивилизация», которое используют некоторые учёные, показывает всю значимость и масштабность поставленной проблемы.

Чем дальше общество идёт по пути технического прогресса, тем все острее чувствуется потребность понять истоки формирования самого общества как народа, что в значительной степени связано с жизнью крестьянства. «Корни народа — в земле» — это можно понимать как аллегорически, так и буквально. Забывать, что земля — наш дом, наша Мать, нельзя.

Общественный интерес к проблеме крестьянства поэтому глубоко закономерен, так как именно крестьянин жил с чувством сыновней привязанности к земле. Этим чувством определялись сила и мощь народа, его радость и счастье. Что защищали русские люди, например, в эпоху Смутного времени, в Отечественную войну 1812 года, во Вторую мировую войну, несмотря на разные времена и разные общественные формации? — свою землю.

Человек, потерявший чувство своей земли, отрывается от своих корней, становится «перекати-полем», -что, в свою очередь, грозит разрушением единства народа. Напомнить обществу, и особенно молодому поколению, об истоках русского народа — задача на современном этапе первостепенной важности.

И.А. Алексеев

Ф.М. Достоевский

Поскольку в системе правосудия не только отражается механизм государственного устройства, но и наиболее обнаженно проявляется драматическое состояние общественных отношений и с особой остротой встают нравственные проблемы эпохи, то проблема правосудия не могла не привлечь пристального внимания Достоевского и Толстого – писателей, пытающихся разобраться в хаосе русской общественной жизни переломного времени. Многие исследователи в той или иной связи говорили о перекличках двух судов – в «Братьях Карамазовых» и в «Воскресении», – но все же тема эта в литературоведении не исчерпана. Близость Толстого и Достоевского в постановке этой острейшей проблемы поразительна. А разница в том, что все внимание Толстого сконцентрировано на социальном.

Он разоблачает корень зла, который видит в существующих формах жизни, в социальных условиях, в государственном устройстве, и его позиция более жесткая и радикальная, чем позиция Достоевского. Как отмечает Н. Бердяев, Толстой смотрит на зло рационалистически. Его вывод прост и ясен, и он всецело лежит в плоскости социальной: нужно уничтожить условия, которые порождают преступления. Достоевский воспринимал зло иначе. В «Братьях Карамазовых» описанию самой процедуры суда предшествует описание атмосферы, царящей в зале. Толпа ждет душещипательного зрелища, забывая при этом о том, что решается судьба человека.

В «Дневнике писателя» Достоевский пишет: «Зло таится в человеке глубже, чем предполагают обычно». Он не согласен с тем, что «если общество устроить нормально, то разом все преступления исчезнут… и все в один миг станут праведными». В толпе у Достоевского в концентрированном виде проявляется метафизическое зло, присущее человеческой природе, поэтому человек человека судить не может, как не может он спастись только своими силами, спастись без Спасителя.

Толстой метафизического зла не знал. Он сужает круг: в центре его внимания вершители правосудия и их жертва, и именно субъективные качества судейских не дают им права судить других. Образы детей в «Воскресении» (ребенка, спавшего на полу камеры среди нечистот, и ребенка на руках матери, которого Нехлюдов видит в своем имении) перекликаются с образом страдающего ребенка из сновидения Дмитрия Карамазова. Но у Достоевского за трагическим образом социальной несправедливости, рождающей нравственный отклик у Мити, тот же, что и у Нехлюдова, встает другое: «За «дите» и пойду <на каторгу>, потому что все за всех виноваты» .

И это уже «неэвклидова геометрия». У Достоевского идея деятельного добра сопрягается с идеей совиновности людей и ответственности их друг за друга. Зачарованность Достоевского метафизическим вопросом, сопряженным с тайной бытия и тайной человеческой души, была связана с чувством сверхразумной реальности, которого у Толстого не было. Суть религиозного сознания Толстого проницательно уловил Н. Бердяев: «Он гениально изобличил чудовищную неправду и мертвенность казенного, официального христианства…

Но сила Толстого в деле религиозного возрождения исключительно отрицательно-критическая… Для Толстого существует не Христос, а лишь учение Христа, заповеди Христа… Он принимает христианство безлично, отвлеченно, без Христа, без всякого лика»2 . По мнению Бердяева, для Толстого характерно сочетание страстного поиска смысла жизни с отсутствием сознания трансцендентного, того сознания и той способности прикоснуться к мирам иным, которое в полной мере было присуще Достоевскому и сообщало его социальнофилософскому осмыслению проблем действительности особое звучание и особый смысл.

Е. Кузьменко

Музыкальная пародия в «Бесах»

Достоевский в романе «Бесы» подробно описал музыкальное произведение «Франко-прусская война» , подобно тому, как музыковеды словами описывают музыку, разъясняя ее смысл слушателям. Автор доклада – композитор – эту музыку «озвучил», то есть смысл слов перевел в звуки и таким образом представил именно Достоевского в качестве композитора, а себя в качестве аранжировщика . В докладе – наши соображения о том, почему музыкальное произведение Достоевского оказалось именно таким, и о его месте, как это ни странно, в истории музыки. Жанр. Во-первых, это батальная музыка, которая стала популярна в Европе начиная с XVIII в. Самое раннее из известных сочинений принадлежит сыну И. С. Баха, Карлу Филиппу Эммануилу. А самое популярное западноевропейское произведение такого рода – «Победа Веллингтона, или Битва при Виттории» – написал Бетховен в 1813 г. В России первые музыкальные баталии появились в начале XIX в.

Расцвет этого жанра был связан с Отечественной войной 1812 г. Как правило, батальные музыкальные пьесы включали много цитат. Это было необходимо, чтобы «документально» обозначить действующих лиц. Обычно в этой функции использовались национальные гимны и народные песни. Классический пример – упомянутая бетховенская «Битва при Виттории», в которой звучат «Правь, Британия» и «Мальбрук в поход собрался». Англичан здесь характеризует гимн, а французов – песня. В отличие от Бетховена, у Достоевского во «Франко-прусской войне» французов характеризует гимн («Марсельеза»), а пруссаков – песня «Ах, мой милый Августин». Почему? «Марсельеза» была французским гимном очень короткое время: от Великой французской революции до узурпации власти Наполеоном (с 1793 по 1799 г.). И снова стала гимном именно во время франко-прусской войны (в 1870)! Таким образом, Достоевский впервые в истории отечественной музыки использовал мелодию «Марсельезы» в музыкальном произведении в качестве гимна. Дата публикации «Бесов» – 1872 г.

Следующее использование «Марсельезы» в качестве гимна, характеризующего французов в батальной музыке, находим у П. Чайковского в увертюре «1812 год», которая была написана на 11 лет позже, в 1883 г., к открытию храма Христа Спасителя. То есть здесь мы имеем приоритет Достоевского в истории музыки. «Гимн Пруссии» использовал мелодию английского гимна; ее же использовала «Молитва русских» на стихи В. Жуковского, употреблявшаяся в качестве русского гимна в 1815–1833 гг., до написания А. Львовым «Боже, Царя храни!». Поэтому для характеристики пруссаков Достоевский взял народную песню «Ах, мой милый Августин». Если у Чайковского «1812 год» – это батальная музыка «всерьез», то у Достоевского – батальная пародия. В русском обществе к французам после 1812 г. относились без почтения, а после Крымской войны – без симпатии.

К немцам же сначала отношение было скептическим, а после того как стали известны подробности кровожадного и циничного поведения победителей франко-прусской войны – появились опаска и неприязнь. Поэтому, отражая ход сражений и победу немецкого оружия, Достоевский преподносит это в пародийном виде. Родоначальником русской музыкальной пародии считается М. Мусоргский. Возможно, Достоевский был с ним знаком через участника «Могучей кучки» Ц. Кюи, который, как и писатель, был выпускником Инженерного училища. Мусоргский создал несколько произведений, где осмеял некоторых своих коллегсовременников (романсы «Классик», «Семинарист» и сюита «Раек»). Однако это были вокальные сочинения, в которых пародийность выражалась и в музыке, и в словах. Достоевский же первым написал чисто инструментальную пародию (т. е. словами, но без слов). И в этом тоже его музыкальный приоритет.

А. Микита

Ф.М. Достоевский

В течение 1876–1878 гг. читатели имели возможность следить за творческой полемикой Толстого и Достоевского на страницах журналов и в отдельных публикациях. Полемика эта перешагнула границы диспута о восточном вопросе (проблематику Балканской войны 1876–1877 гг.) и приняла глобальный (геополитический и вневременной) характер. Полярные позиции писателей по поводу одного из «вечных» вопросов человечества не обрели законченной формы. Они отражали определенный этап в развитии их мысли. Всегда ли война бедствие? Характеризуя смерть как позорное явление, Достоевский, однако, считает, что война «справедливая», когда ее «идея свята», имеет для нравственного уровня общества оздоровительный характер. Указывая на постоянно возрастающее движение русских офицеров и солдат в армию Черняева, Достоевский возражает тем, кто утверждает, что к Черняеву идут «потерянные люди, которым дома нечего делать» . Дискутируя с воображаемым оппонентом, он говорит о геройски пролитой крови, славящей русское имя в Европе. Он считает, что «не всегда война бич, иногда и спасение». «Подвиг самопожертвования кровью своею за все то, что мы почитаем святым, конечно, нравственнее всего буржуазного катехизиса» . Иначе смотрел на военные события этого времени Л. Н. Толстой.

Он относился к славянскому вопросу и движению русских добровольцев резко саркастически, как к «большому вздору», и наделял подвижников нелестными эпитетами: «ошалевшие», «беснующиеся в маленьком кружке», «представляющие себе, что с ними беснуется вся Россия, весь народ…» На самом деле они возбуждаются не народным одушевлением, а «одурманенным криком» толпы, при котором теряются права рассудка. Они одурманиваются официальной ложью в оценке поведения турок и сербов, в освещении событий войны. Толстой с горечью пишет, что разжиревших сербов «шли спасать худые и чахлые русские мужики.

И для этих жирных сербов отбирали копейки под предлогом божьего дела у голодных русских людей» . Для Толстого любая война – бедствие и страдание, «мщение и убийство». Летом 1877 г. в последней части «Анны Карениной» Толстой отказывает славянскому движению в народном характере, считая добровольцев краснобаями, бездельниками и авантюристами. Старичок-военный утверждает в романе, что из его города пошел воевать «только один солдат, бессрочный, пьяница и вор, которого никто уже не брал в работники». В «Дневнике писателя» за август 1877 года Достоевский подвергает резкой критике высказанную в эпилоге «Анны Карениной» позицию Толстого в отношении русских добровольцев: «Утверждать, что прошлогодние добровольцы были сплошь гуляки, пьяницы и люди потерянные, – по меньшей мере не имеет смысла» . В очередной раз он подчеркивает народный характер Русско-турецкой войны: «…крестьяне в волостях жертвуют по силе своей деньги, подводы, и вдруг эти тысячи людей, как один человек, восклицают: “Да что жертвы, что подводы, мы все пойдем воевать!”» . И. А. Ильин назвал антивоенную доктрину Толстого «разновидностью правового, государственного и патриотического нигилизма»7 .

«Страдание есть зло – вот главная, невидимая, предпосылка его премудрости… надо запретить одному причинять страдания другому, неважно, делается им это в воспитательных целях или в целях самозащиты»8 . «Так духовный нигилизм становится неизбежным следствием сентиментального гедонизма, – резюмирует Ильин, – а вся так называемая теория “непротивления злу насилием” – полным выражением обоих» . Проблематика войны в творческом диалоге Толстого и Достоевского тесно связана с осознанным выбором приоритета в пользу личных или общественных интересов.

В июне 1876 г., размышляя о том, вступится ли Россия за славян, Достоевский восклицает: «Вопрос ли это? Для всякого русского это не может и не должно составлять вопроса. Россия поступит честно…». Жертва в помощь сербам есть материальное выражение глубины народного сострадания. «Вся земля русская заговорила и вдруг свое главное слово сказала. Солдат, купец, профессор, старушка Божия – все в одно слово… “на православное дело”…» . В ходе этой войны светлее, чем когда-либо на Руси, воссиял образ «лучшего человека»! Яркой иллюстрацией этого явилась история о старике-солдате, ушедшего вместе с малолетней дочерью сражаться с турками: «Хоть милостынею, а дойду до извергов и там сложу свои кости, а добрые люди приютят мое дитя…» . В отличие от Достоевского, Толстой отдает преимущество личному (гармонии души) перед общественным. «Сентиментальный морализм», по Ильину, есть венец мирской премудрости Толстого. Участие в войне он считает недостойным для христианина. Человеку важнее достигнуть внутреннего мира, живя по заповеди «непротивления злу насилием».

В «Дневнике писателя» Достоевский с горячностью оспаривает такую позицию Левина, доводя ее до абсурда. Он создает в своем воображении «толстовскую» сцену, в которой Левин не решается заколоть «турку», убивающего ребенка, а уходит к Кити . Однако жизнь и творчество Толстого оказывались порой шире провозглашаемых им идей. Отрицательно или, в лучшем случае, равнодушно относящийся к восточному вопросу, Толстой вдруг рвется на передовую, да так, что, по воспоминаниям вдовы писателя, близким едва удается уговорить его остаться. Сближает позиции Толстого и Достоевского мечта о достижении Царства Божьего на земле.

У Достоевского тоска о земном рае нашла отражение в фантастическом рассказе «Сон смешного человека», в котором впервые ясно прозвучала мысль о коллективной духовности: «все отвечают за всех». Вслед за Достоевским Толстой считает, что моральное перерождение людей способно решить социальные проблемы человечества и достигнуть мировой гармонии на этой земле. Христос у него – моралист (без чудес), пророк. Миросозерцание Толстого человекоцентрично и рационалистично. Забота о своей душе и приведет, в конечном счете, к земному раю. Взгляды Достоевского, в отличие от Толстого, христоцентричны. Узко-этнические (южные славяне) и конфессиональные (православные христиане) интересы перерастают у него в интересы «всечеловеческие»: любя Родину, русское сердце любит всю планету.

Решение восточного вопроса важно не только для южных славян, России и Европы, но и для всей земли. Перешагнув геополитическое пространство, христианская мысль Достоевского переходит в разряд вневременных, «вечных», надмирных – «новая земля». По словам Иустина (Поповича), славянство во Христе способно пройти путь от всеславянства к всечеловечеству, к братству в служении Богу и людям. Достоевский, по его мнению, «принадлежит всем мирам и всем людям, ибо он как всечеловек необъятен и неисчерпаем. Этот человек – для всех всечеловек и всем он родной: родной сербам, родной болгарам, родной грекам, родной французам, родной он всем людям на всех континентах. Он – в каждом из нас, и каждый из нас может найти себя в нем»

С.Р. Шаваринская

Ф.М.Достоевский

Абстрактно-трафаретные представления о Достоевском, с некоторой исключительностью подчеркивающие почти лишь одну бурную и буйно-хаотическую сторону его творения и его личности — эти представления, во многом, конечно, опирающиеся на истину, в значительной степени, однако, если не исчезают, то самым радикальным образом видоизменяются или преображаются, если мы ближе подойдем к повседневному — и вместе с тем интимному (иногда до глубины интимному) образу Достоевского, как он запечатлен в его замечательных по живости и непосредственности письмах) и в воспоминаниях близко его знавших (и любивших и понимавших его) людей, не говоря уже о величайших его творениях. «Достоевский и простые люди», «Достоевский и молодежь», «Достоевский и читатели «Дневника Писателя» — такие и сходные темы естественно вырастают, напр.. из изучения того непосредственного контакта, который он имел (особенно в его последние годы) с рядом своих современников, — контакта, отчасти запечатленного для потомства.

Есть. например, одна тема, которая всё время выступает и из писем Достоевского, и из воспоминаний о нем близких лиц (как она, впрочем, находит очень явственное выражение и в его произведениях — напр., в «Дневнике Писателя», в «Подростке», особенно в «Братьях Карамазовых»), на которую, странным образом, недостаточно обращено внимания; это — его стремление к «благообразию», к «благолепию» духовному, к духовной трезвенности и простоте. Это, более того, — одна из неотъемлемых черт его духовного облика, наряду с возбужденностью и любовью — казалось бы, даже предпочтением — к изображению неуравновешенно-истерических переживаний и характеров.

Сложность и богатство контрастов и болезненная заостренность в ощущениях и в чертах характера его героев всегда бросались в глаза и общеизвестны. Но была склонность эту несомненную, может быть, даже особенно ярко бросающуюся в глаза черту истеричности его героев абсолютизировать и отнести ко всему творчеству и более того, ко всему внутреннему миру самого Достоевского.

Между тем, и во внутренней его жизни, и в его творчестве были некоторые доминанты, которые ничего общего с «истерией» или болезненной неуравновешенностью не имеют. Или, вернее, болезненная до мучительности заостренность его переживаний и тем (поданных с таким мастерством и диалога и рассказа и всей композиции) требовала и находила себе в его духовном опыте противоположные иумиряющие, преодолевающие и преображающие их силы. Отсюда объясняется эта столь знакомая нам сложность (и глубина!) столь контрастирующая, казалось бы. черты его облика, каким рисуют нам близко его знавшие и понявшие его — и полюбившие его — лица, с какими он встает перед нами из самых интимных и задушевных высказываний его творчества.

Прибавим к этому и физическую болезненность и весь груз и бремя всего им пережитого (из которого он. однако, почерпал так много истинного знания человека и глубокой мудрости жизненной) — всё это образовало некий « футляр ». некую внешнюю замученность и измученность. Особенно истощаюше действовало на него его творчество. в которое он вложил свои лучшие силы и которое брало столько сил! Усталый, измученный человек. И все это просветлялось и оживлялось вспыхивающими неожиданно искрами огромной и живой доброты и участия к людям. Итак, угловатый, угрюмый, иногда даже тяжелый в общении, раздражительный, взволнованный и вместе с тем — нежный, добрый, пылающий, горячий сердцем, полный бесконечного сострадания — таков Достоевский.

И еще: «жестокий» в свих писаниях, хотящий заставить нас страдать, чтобы и мы страдали и сострадали и пытались утишить страдания тех, кого он изображает, или хотя бы только пожалели их (ибо этим нечто дается и им. и нам самим). И тут мы подошли к чему-то решающему и центральному в этой видимой сложности — к некой основной вдохновляющей стихии, и как всё это.может быть, странно, но подлинно! И как может Достоевский написать такие слова в одном (особенно им любимом) из своих произведений: «Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия человеческого»?) Это — мысль героя, но видно, что и самого Достоевского. Что это значит?

Не совпадает ли это с тем впечатлением, которое вынесла на первой же встрече с ним его скромная « сотрудница » — корректорша типографии, где печатался «Дневник Писателя», — оставившая самые, может быть, замечательные по яркости, проникновенности и глубине записки о своих встречах с Достоевским : « Кто знает, — пишет она, — может быть, именно он вывел нас всех из нормы и до того пронизал нам душу любовной жалостью, состраданием ко всему страдающему, что нам… всё больное, забитое и приниженное стало близко и родственно, как свое! ». Этими словами — и самого Достоевского, передающего мысли одного из любимых своих героев, и его корректорши о нем самом — подкрепленными со зсех сторон, мы вводимся в самую глубь, в самый центр призвания и служения и внутренней жизни Достоевского.

Жестокими картинами своих романов и повестей он теребит нас, он мучит нас… чтобы и мы сострадали. В этом тереблении, тревоженпи нас страданиями других — его призвание и его великсе служение. Ибо (меняя несколько слова Достоевского в «Идиоте») в этом сострадании — норма (слова Достоевского : « единственный, может быть, закон ») бытия человеческого. Сразу встали перед нами оба полюса жизни Достоевского : угловатость, угрюмость, болезненная раздражительность (но ведь он был больной человек) и — более того, зсякие недостатки, ошибки, временные падения в жизни, и — захваченность вот этим основным содержанием, этим свидетельством, основной проповедью, которая есть дело его жизни. Он служит, он призван служить л не только своему таланту, своему творчеству, но более того — Истине, жизненной Истине, которая дает смысл жизни и из которой оплодотворяется творчество и рождается жизнь. Истине, которая вдохновляет л покоряет себе и его творчество и просветляет страдания.

Но раньше остановимся на этом обуревающем душу Достоевского море страданий. Оно вполне реально. Оно настолько остро и захватывающе жизненно изображено, что более чувствительные, юные еще души, по прочтении в первый раз «Преступления и Наказания», чувствовали себя в течение ряда дней как бы больными, как бы частью этого болезненного мира скорби, исступленности, преступлений и угрызений и мук совести — так необыкновенно реально это представлено. Это — не «сюжет». Это — вторгающаяся в душу реальная действительность темного ужаса, разврата и преступления. Действительность, сделавшаяся, например, т еп е р ь особенно осязательной через тюремный гнет большевизма, под который попал целый народ, и более того — целые народы, и через систематическое развращение и попытки духовного убийства, совершающегося в гигантских размерах над целыми народами. Теперь царство Лжи, Зла и Страдания придвинулось еще более вплотную, соединилось еще с ужасом духовного насилия над человеком. Теперь море зла и страдания, нарисованное Достоевским, стало еще более реально, еще ближе к действительности.

Тогда, когда он писал «Преступление и Наказание» или « Бесы», это было всё — правда, но может быть, несколько сконденсированная правда. Теперь в Советской России реальность зла и насилия и лжи духовной достигли таких размеров, что эта реальность зла не уступает в окружающей жизни конденсации зла в романах Достоевского.

И становится теперь особенно ясно : ответ на эту реальность не может быть схемой. Схема, теория — самая почтенная и благоговейная — бессильна перед жизненной реальностью зла. Ответ может дать только Реальность, только победная, захватывающая Реальность — не благочестивые мечты и самоутешения, а то Иное, что вырастает в самых страданиях, среди насилия и зла и смерти и побеждает их, исцеляя душу. И об этом — особенно об этом — с неподражаемой силой свидетельствовал Достоевский. Пророки — не только те, кто видит будущее. Пророки и те, которые видят самые корни, переплетающиеся корни, и глубины, и задние фоны и глубинной, казалось бы, бессмыслицы, и конечного смысла бытия. Те, которые видят пропасть (а мы. шагающие по самому краю ее, часто не видим ее) и ужас пропасти и падения. Это теперь очень многие стали видеть — такие, например, писатели, как Камю и Хемингвей, да и мы вообще, когда задумаемся над очередной газетой, и вдруг предстанет перед нашими глазами картина так легко теперь — человеческими руками — осуществимой мировой катастрофы.

Но особенно судорожно-заостренно, бешенновзвинченно захвачены этим кризисом представители той полу-взбеленившейся, неистовой части молодежи, что потеряла веру в жизнь, и всякий смысл и внутренние препоны жизни, и жаждет только отдаться стихийному, стадному началу, или — что еще хуже — сознательно поклониться Хаосу (последнее, к счастью, относится только к далеко не такой уже большей части молодежи). Всё это неимоверно ярко и конкретно видел и предвидел Достоевский (и запечатлел это, напр., в своих « Бесах » или в сзосем очерке « Влас » ). Но он видел не только исторические факты будущего (коренящиеся уже с современной ему жизни), но — гораздо более зорким, пронзительно зорким образом — и самые основные данные жизни вообще, и увидал — пропасть. И никакой внешний «прогресс » тут не поможет.

Молодой самоубийца (см. « Письмо самоубийцы » в « Дневнике Писателя ») не может наслаждаться жизнью в виду надвигающегося Ничто. Достоевский увидел эту конечную пропасть с несравненной яркостью и чувствовал жажду преодоления ее. но он увидел и заполнение пропасти. Никто и ничто не может ее заполнить, преодолеть и отменить ее. кроме безмерного божественного сострадания. Ибо есть Прорыв Оттуда. Иногда это неожиданно раскрывается нам у самого края пропасти» (см. очерк «Влас» в «Дневнике Писателя»).

Этот Прорыв есть самоотдание Вошедшего в наши страдания, страждущего вместе с нами, взявшего на Себя глубину страдания нашего, милосердного и ггрошающего нас Бога. Новозаветное откровение Бога, открывшееся до глубины и безмерности снисхождения «в лице Иисуса Христа» — вот ответ, полученный и Достоевским.

Внутренняя встреча, внутренип контакт с божественным (то. что называют «мистическим опытом»). всё это корень и основа подлинной веры. Это так ясно из истории новозаветной проповеди. Первые ее носители говорили « о том. что мы видели и слышали и осязали руками своими », и это было : « Слово Жизни ». « Ибо Жизнь явилась нам, и мы видели и свидетельствуем и возвещаем вам ту Вечную Жизнь, что была у Отца и теперь явилась нам » (1-ое Послание Иоанна, 1, 1-2). Здесь, в этих словах описан и представлен самый корень христианского благовестил : они видели… Вечную Жизнь.

Вот это ощущение Превозмогающего Присутствия характерно для христианства, характерно вообще для мистического опыта. Весь христианский опыт, вся христианская проповедь, всё христианство построены на нем. Они еще не знают ясно, но уже чувствуют Присутствие Божественного, — неясно, но почти с самого начала. Они бросают всё — и сети и лодку( а сыны Зеведеевы — и отца своего, Зеведея, с работниками) и идут за Ним. Петр, пораженный чудом неимоверного улова, восклицает в лодке, «припавши к коленям Иисусовым » : « Господи, выйди от меня : я — грешный человек».

« Ибо страх (thambos) обуял его и всех бывших с ним » (Лук., 5, 8-9). Сотник восклицает : « Господи, я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи слово, и исцелится отрок мой » (Матф. 8.8). Мытарь Закхей принимает Его в дом свой со словами : « Господи, вот половину имения своего я отдам нищим, а если я кого либо обидел, возвращу вчетверо » (Лук. 19, 8). Это — внутренний переворот. Грешная жена обливает слезами Его ноги и обтирае’т своими волосами и целует Его ноги и мажет их драгоценным миром (Лук. 7. 37-38). Два ученика, к которым Он присоединился по дороге в Эммаус. сначала не узнавали Его. а узнали Его за трапезой в преломлении хлеба.

«И открылись глаза их, и они увидели Его. и Он стал невидим для них. И они говорили друг другу : « Не горело ли сердие наше, когда Он объяснял нам Писание по дороге0» (Луки 24.31-32). Исцеленный слепорожденный говорит Ему : « Верую, Господи ». и поклонился Ему (Иоан.. 9, 35-36). У апостола Павла вся его внутренняя жизнь основана на этом, всю жизнь его пронизаюшем (после его обращения) опыте внутренне»! духовной « захваченности ». «покоренноет и» его Владыкой и Господом: «Как и я захвачен, покорен (katelemphthen) Христом Иисусом (Филип.. 3. 12). « Любовь Христова объемлет (т. е. охватывает со всех сторон — synechei) нас » — пишет он во Втором Послании к Коринфянам, в поразительной 5-ой главе (5,14): «Для меня жизнь — Христос, и сама смерть — приобретение» (Филип. 1.21). « Я решил ничего не знать, кроме Иисуса Христа, и при том Распятого » (1 Кор. 2, 2). Вот этим чувством внутренней основной покоренности Христом жил и мятущийся, страстный, стремительный, долго искавший себе центр и внутреннюю базу успокоения Достоевский. Это мистическое чувство захваченности непосредственной близостью Божественного « в лице Иисуса Христа» (срв. II Кор., 4, 6) окрашивает ряд мест в произведениях Достоевского.

Так, в поразительном сне Версилова в « Подростке », в котором Достоевский высказал свои самые задушевные мысли, изображается будущее человечества. Побеждает безбожие. И под конец, мирным путем. Борьба религиозная, духовная, идеологическая прошла: страсти улеглись. Всё мирно. Но… человечество осиротело. « Я представляю себе, мой милый, — начал он с задумчивой улыбкой, — что бой уже кончился и борьба улеглась. После проклятий, комьев грязи и свистков, настало затишье, и люди остались одни, как желали: великая прежняя идея оставила их: великий источник сил. до сих пор питавший и гревший их. отходил, как то величавое зовущее солнце в картине Клода Лоррена, но это был уже как бы последний день человечестза. И вдруг люди поняли, что они остались совсем одни, и разом почувствовали великое сиротство. Милый мой мальчик, я никогда не мог вообразить себе людей неблагодарными и оглупевшими. Осиротевшие люди тотчас же стали прижиматься друг к другу теснее и любовнее; они схватились бы за рч»ки, понимая, что тепеоь лишь они составляют зсё друг для друга.

Исчезла бы великая идея бессмертия, и приходилось бы заменить ее: и весь великий избыток любви к Тому, который и был Бессмертие, обратился бы у зсех на природу, на мир. на людей, на всякую былинку. Они возлюбили бы землю и жизнь неудержимо и з той мере, з какой постепенно сознавали бы свою преходимость и конечность, и уже особенною, уже не прежнею любовью… Они просыпались бы и спешили бы целовать друг друга, торопясь любить, сознавая, что дни коротки, что это — всё, что у них остается…

Пусть — завтра последний день мой думал бы каждый, смотря на заходящее солнце: но всё равно, я умру, но останутся все они. а после них дети их », — и эта мысль, что они останутся, всё так же любя и трепеща друг за друга, заменила бы мысль о загробной встрече. О, они торопились бы любить, чтоб затушить великую грусть в своих сердцах. Они были бы горды и смелы за себя, но сделались бы робкими друг за друга: каждый трепетал бы за жлзнь и за счастье каждого. Они стали бы нежны друг к другу и не стыдились бы того, как теперь, и ласкали бы друг друга, как дети. Встречаясь, смотрели бы друг на друга глубоким и осмысленным взглядом, и во взглядах их была бы любовь и грусть… »

И вот на фоне этой оставленности, этой осиротелости происходит вдруг неожиданная встреча. « … Замечательно, что я всегда кончал картинку мою видением, как у Гейне, « Христа на Балтийском море ». Я не мог обойтись без Него, не мог не вообразить Его, наконец, посреди осиротевших людей. Он приходил к ним, простирал к ним руки и говорил : « Как могли вы забыть Его? » И тут как бы пелена упадала со всех глаз и раздавался великий восторженный гимн нового и последнего воскресения ». И таким же является образ милующего Христа, целующего Великого Инквизитора — и тем самым выражающего Свое прощение ему — и потрясающего его закостенелую на своих позициях, гордую, потерявшую веру (и жаждущую любви!) душу.

Это — последний аргумент в длинном диалоге « Про и Контра» между верой и неверием : мистическая встреча. Бог Сам свидетельствует о Себе душе: Своим присутствием, « Прикосновением » духовным к ней, нежданным прорывом — после мук сомнения, неверия и оставленности. Это Алеша пережил у гроба старца Зосимы в чутком сне — видении, который явился ответом на его душевную муку и сомнения. Это — брак в Кане Галилейской. И он слышит голос старца : « Видишь ли Солнце наше, видишь ли Его?… Не бойся Его.

Страшен величием перед нами, ужасен в свете Своем, но милостив бесконечно ». Эта глаза, может быть. — верх творчества Достоевского и по существу автобиографична. Мы знаем, что одна из центральных тем его, которая подробно развита, может быть, только в образах Раскольникова и Зосимы (и в очерке « Влас »), но к которой часто направлена его мысль : обращение падшего грешника — через встречу с Божественным. Такая встреча целого народа — русского народа, исцеленного от бесов, завладевших его душою, предносится умирающему Степану Трофимовичу. Он просит прочитать ему это место из Евангелия Луки, заканчивающееся словами : « И вышли видеть происшедшее и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом смысле, и ужаснулись…». и Друг мой, — продолжал Степан Трофимович в большом волнении — savez-vous, это чудесное и… необыкновенное место было мне всю жизнь кпмнем преткновения…

Теперь же мне пришла одна мысль : видите, это точь-в-точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!… Но великая мысль и великая воля осенит ее свыше, как того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, накопившаяся на поверхности… Но больной пепелится и « сядет у ног Иисусовых у> …и будут все глядеть с изумлением ».

Встреча с Господом своим и Владыкой и предание себя Ему и служение Ему — вот внутренний стержень духовной жизни Достоевского после возвращения из каторги, и с годами это возрастает всё больше и больше, становится всё сознательнее, как некая радостная, всё побеждающая и жизнь просветляющая Реальность, высшее сокровище его души. Недаром в набросках к своим « Бесам > он пишет такие слова :

« Дело в настоятельном вопросе ; можно ли веровать, будучи цивилизованным, т. е. европейцем, т. е. зеровать безусловно в божественность Сына Божпя Иисуса Христа (ибо вся вера только в этом и состоит) ». И далее : « Источник жизни и спасения от отчаяния всех людей, и условие для бытия всего мира заключается в трех слозах : « Слово плоть бысть » и вере в эти слова . X р и с т оустремленность миросозерцания и религиозного опыта Достоевского, даже в периоды тяжелых сомнений или моральной ослабленности. несомненны. Недаром почти тотчас после выхода из « Мертвого Дома » он пишет в своем знаменитом письме к жене декабриста Фонвизина : « Скажу зам, что в такие минуты жаждешь, как « трава иссохшая ». веры, и находишь ее. собственно потому, что в несчастьи яснеет истина.

И скажу вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более у меня доводов противных. И однако же Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен : в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он : верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но — с ревнивой любовью говорю себе, что и не может быть.

Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной ». (февраль 1854 г.). В этом письме мы имеем только видимость невер и я. Он захвачен личностью Христа, « ревнивой любовью » ко Христу, Который ему дороже, чем противополагаемая Ему «истина». Больше, чем «истина ученых»: здесь раскрывается ему реальность покоряющей Высшей Любви. Он ею покорен, хотя в этот момент только лишь полусознает это.

Есть какое-то внутреннее сродство между только что приведенными словами Достоевского, еще, казалось бы, полу-скептика, и этими словами апостола Павла — парадоксальными, но тем более свидетельствующими о том. что раз навсегда захватило и покорило его душу : « Мы проповедуем Христа распятого — для иудеев соблазн, для эллинов безумие, для самих же спасаемых — Христа. Божью силу и Божью премудрость ». И еще : « Я решил ничего не знать, кроме Иисуса Христа, и при том распятого» (1 Кор.. 1. 23-24: 2.2.). 4 Но всё сказанное не исчерпывает основ религозного миросозерцания, более того — религизного опыта Достоевского. Он верит не только в освяшение страдания, в близость Бога в страдании — он верит в победу Божию над грехом, растлением, страданием и смертью. Он верит в прорыв победы Божней в мир, он верит в силу воскресения. Об этом с огромной яркостью свидетельствует одна из высших вершин его творчества — глава о « Кане Галилейской » в « Братьях Карамазовых».

В видении — сне Алеши раскрывается здесь победное торжество Вечной Жизни, объединенное вокруг Воскресшего. — « Видишь ли Солнце наше, видишь ли Его?… … нам из любви уподобился, веселится с нами, воду в вино превращает, чтобы не прекращалась радость гостей; новых гостей ждет, новых, беспрерывно зовет уже новых!… Вино Вечной Жизни! »). И Алеша, пробудившись, выбегает наружу и падает в молитвенном восторге на зелю, и плачет, и благодарит и славословит, и душа его соприкасается мирам иным. Это момент восторженного прикосновения к Победе Вечной Жизни. И это становится решающим моментом его жизни. Достоевский интересуется судьбою всего творения. У него есть томление по красоте очищенной, восстановленной з своем достоинстве природы. Поэтому одна из любимых картин Достоевского в Дрезденской галлерее — названная им Золотой век » (в каталоге она обозначена, как « Асис и Галатея ») картина Клода Лоррена (1600-1632). изображающая гармонически-мирную сияющую красоту преображенной Природы.

Но для Достоевского это не мечта, это — реальность, начавшаяся и существующая уже теперь и раскрывающаяся в молитвенном христоцентрическом опыте. Об этом говорит у него и Макар Иванович (в « Подростке») и старец Зосима. Махар Иванович всё время говорит о какой-то радостной тайне, разлитой в мире. Особенно чузствует он это зо зремя своего странничества, пешком через поля и луга и леса, от монастыря к монастырю. « Я вот. кабы полегчало, опять бы по весне пошел. А что тайна, то оно тем даже лучше : страшно оно сердцу и дивно: и страх сей к веселию сердца : всё в Тебе, Господи, и я сам в Тебе, и прими меня! * Что это означает? Недаром « подросток » позторяет слева Макара Ивановича : « Тем даже прехрасней оно. что тайна… » «Это я запомню, эти слова. Вы ужасно неточно выражаетесь, но я понимаю…

Меня поражает, что вы гораздо больше знаете и понимаете, чем .можете выразить Нахальный и самоуверенный полуптенчик — Подросток с высоты своего величия готов похвалить старика. Но что же это значит? — То, о чем трудно теоретически говорить, ибо дело не в теоретических высказываниях. Это — свидетельство неожиданно захваченной этим Присутствием души : о близости Бога — о близости, освящающей творение. Как в начале беседы тот же Макар Иванович говорит: « Тайна что? Всё есть тайна,друг, во всем тайна Божия. В каждом» дереве, «в каждой былинке эта самая тайна заключена… ».

О великой тайне разлитой в мире беседует и Зосима ночью над большой рекой, где он заночевал с рыбаками. « Вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин, лет уже восемнадцати на вид. поспешил он к своему месту назавтра купеческую барку бечевою тянуть. И вижу я. смотрит он пред собой умиленно и ясно. Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас. слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, всё тихо, благолепно, всё Богу молится. И не спим мы только оба. я да юноша этот, и разговорились мы о красоте мира сего Божьего и о великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума. тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами. и. вижу я. разгорелось сердце милого юноши.

Эта тихая ночь над рекой полна очарования. Помните дальнейший разговор?… «Да неужто — спрашивает юноша — и у них Христос? » — « Как же может быть иначе» ». говорю ему, * ибо для всех Слово, всё создание и вся тварь, каждый листик устремляется к Слову, Богу славу поет. Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие… Здесь Достоевский устами Зосимы произносит решающее слово. Эта благодатная скрытая тайна в жизни природы есть тайно действующее в ней внутреннее прикосновение ее к Божественному Слову, к воплощенному Божественному СлОВоплощение Слова, как источник преображения твари — пока только в сокрытых глубинах сс. Это — учение великих учителей и мистиков христианских.

Напомню лишь эти строки великого мистика и поэта Хуана де ла Крус, испанца второй половины XVI века (1542-1591) :

(« Изливая потоки благодати. Он поспешно прошел через эти наши рощи. А взглянув на них во время Своего прохождения. Он через одно только отражение лица Своего оставил их облеченными Своей красотой).

Народ пред лицом Божиим. народ и Бог — эта проблема непрестанно, беспрерывно предносится Достоевскому. Нет у Достоевского принципиального «народопокдонства ‘. кет у него принципиального сознательного создания себе идола * из своего русского народа, из интересов своей русской государственнности и своей русской народной идеи. У него есть огромная, страстная, ненадуманная любовь к своему народу, вырастающая из глубины его существа, особенно развившаяся и созревшая на каторге, на которой он среди нравственного безобразия и смрада почуял также и черты духовной красоты в самых глубинных складках и тайниках душевной жизни русского человека, даже на самых низших отверженных ступенях русского населения.

Он охвачен страстной, л жалостливой ». а нередко и восторженной и умиленной любовью к русскому человеку и русскому народу, не даром он характеризует общественно-политическое, а зместе с тем и нравственное направление словами: ««Я — народолюбец». И эта любовь к народу, к простому русскому человеку часто не свободна у Достоевского, человека большой горячности и нередко эмоциональности, от некоторых преувеличении и идеализации. Из нее может позднее вытекать несправедливость, полу-презрительнсе отношение к другим национальностям, неосторожная, может быть, — и, может быть, ненужная — идеализация, как призвания русского народа, так п его духовных сил и данных. Весэто так. но все это, все эти неосторожности и эксцессы и преувеличения любви, иногда до болезненной и страстной заступающейся за народ любви, все это не меняет для Достоевского сути вещей, основоположной картины : народ бесконечно мал перед Богом, парод бесконечно недостоин перед Богом — и чем выше его призвание, тем более он недостоин, ибо этому своему призванию, осуществляемому его святыми и праведниками и истинными вождями духовными, — он так часто бывает — и был — неверен.

Чем выше его призвание, тем отвратительнее глубина падения, в которое русский челозек так легко погружается. Перед многими русскими людьми, более того — перед русским народом в его целом стоит та духовная опасность, на которую так настойчиво, так картинно и устрашающе указывает в своей знаменитой статье «Влас» (комментарий к Некрасовскому «Власу») Достоевский в своем «Дневнике Писателя»»). Еще страшнее картина, нарисованная в конце романа *; Бесы » : в тело народа, страждущее и плененное, вселяются и уже вселились бесы. Имя им «легион» (как сказано в евангельском повествовании, в 8-ой главе Евангелия от Луки) : « Это — все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!» Картины разврата, падения, потери человеческого лица, сладострастия, преступлений и буйства изображены Достоевским в ‘ изобилии. « Подполье » человеческой души, могущее эту душу сделать отвратительной, также им нарисовано (« Человек из подполья »).

И мелкие разыгравшиеся «бесенята » — сладострастного самооплевания, крикливые кривляюшиеся длинные «хвосты». почти «полчиша» (так. напр., в « Идиоте») нахальных, суетливых, добровольно разыгоываюших из себя шутов, захлебывающихся, сюсюкающих приживальщиков, что толкаются среди его главных героев. Еще бесконечно страшнее убийство и духа и тела и уничтожение норм человеческого общежития, семьи и народа и отнятие всякой свободы у человека и убийство его нравственного лица, его личности в теории и в практике резолюции — учение Шигалеза. практика Петра Верховенского (Бакунин? Нечаев?). А пророческое видение грядущей русской революции — им. Достоевским, усмотренной, как страшная надвигающаяся реальность, и последующая победа ее, нами пережитая и переживаемая…

И всё это — особенно в « Бесах » — не без участия соблазненных кругов народа. « Мыслят устроиться справедливо — говорит Зосима — но, отвергнув Христа, кончат тем, что зальют мир кровью, ибо кровь зовет кровь, и извлекший меч погибнет мечом. И если бы не обетование Христово, то так и истребили бы друг друга даже до последних двух человек на земле…».

Но верит Достоевский, что побежден будет соблазн — не силою внешнею, а побеждающей любовью, имеющей силу восставлять падшее : « Потому что никаким развратом, никаким давлением и никаким унижением не истребишь в сердце народа нашего жажду правды, ибо эта жажда ему дороже всего. Он может страшно упасть, но в моменты самого полного своего безобразия он всегда будет понимать, что он всего только безобразник, и более ничего, но что есть где-то высшая правда и что эта правда выше всего ». Достоевский иногда (но не в « Бесах ») думает, что высшее испытание — подавление духовной свободы людей, убийство облика человеческого бесовским наваждением именно России, может быть, не коснется). Случилось обратное: с России как раз это началось. В другие моменты он думает об ужасе, грозящем всему человечеству. Но он верит в конечную победу Бога над злом и диавольским ‘наваждением не «вообще », теоретически, но именно и з грядущей истории человечества. Ни человек, ни народ никогда, ни на Западе, ни на Востоке, не может жить без Бога (хотя бы зременно и отошел от Него).

Весь закон бытия человеческого — читаем мы в конце его «Бесов» — лишь в том, чтобы человек всегда мог преклониться перед безмерно Великим. Если лишить людей безмерно Великого, то не станут они жить и умрут от отчаяния »). Христианское благовестив провозглашает, что «безмерно Великое» вошло в мир исторически зо плоти и что в этом — спасение миру. Достоевский верит, что всё спасение человечества « в этих словах : Слозо плоть бысть, и вере в них»). Но более того, он знает, что и русский народ в глубине сердца своего принял Воплощенное Слово Божие. как Владыку и Господа. « Образ Христов хранят » (избранные верные Его) « пока в уединении своем благолепно и неискаженно » — пока он не воссияет всем людям. «На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного образа Христова пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом». Думаю, что в этих словах сконцентрировано последнее завещание Достоевского последующим поколениям — и России и миру.

Николай Арсеньев