Историческая память; фольклор; старины; былины; исторические песни.

В рамках доклада рассматриваются особенности пространственно-временной системы, отразившейся в «Древних Российских стихотворениях, собранных Киршею Даниловым». Делаются предварительные выводы о роли географического фактора в формировании народной исторической памяти. Обращаясь к вопросу изучения исторической памяти, мы неизбежно сталкиваемся с проблемой исследования ее своеобразной системы координат. А именно необходимостью выяснить, каким образом в народном сознании систематизировалось множество известных событий? Складывались ли они в структуру или оставались бессвязным набором разрозненных фактов? Для историка подобной точкой отсчета является пространственно-временная шкала. Рассматривая то или иное событие, большинство исследователей укажет, прежде всего, когда и где (хотя бы приблизительно) оно произошло. Однако фольклорные материалы свидетельствуют о том, что народная память функционирует по другим законам. Уникальным источником для изучения исторической памяти XVIII в. является сборник «Древних российских стихотворений, собранных Киршею Даниловым», по заказу Прокофия Акинфеевича Демидова [1].

Для историка сборник Кирши Данилова интересен прежде всего своим составом. Из 71 песни с нотами, зафиксированной в нем, 46 имеют явную отсылку к историческому прошлому, хронологически охватывающему период от княжения Владимира до Петра I. Такое соотношение исключительно для песенников XVIII в. и может свидетельствовать о целенаправленной записи песен, относящихся именно к «временам стародавним». Лингвистический [2] и музыковедческий [3] анализ произведений позволяет говорить о том, что они представляют собой репертуар одного певца. Следовательно, мы имеем возможность комплексного анализа отразившихся в этих песнях представлений о прошлом как уживающихся в сознании одного человека 2 .

Вместе с тем, значительная часть песен, записанных Киршей, встречается впоследствии и у других исполнителей, являясь органичной частью бытовавшей на тот момент сказительской традиции, отражающей коллективную историческую память. Данные сборника, разумеется, не исчерпывающие, вполне могут быть признаны репрезентативными в этом вопросе. Итак, попытаемся проанализировать «Древние российские стихотворения» как единый, не разделявшийся в сознании сказителя, мемориальный комплекс – отпечаток той картины исторического прошлого, которая существовала в его воображении и перенималась слушателями. Во всем сборнике Кирши Данилова мы встретим лишь одну, и то ошибочную, дату. Она относится к событиям 1609 г. (Кирша датирует их 1619, а именно 7127 г.), борьбе против литовцев под предводительством Михаила Васильевича Скопина-Шуйского [1, c. 241]. Подавляющее же большинство песен существуют для сказителя вне четкой хронологической привязки.

Он связывает их с «временами первоначальными» и именует «старинами», вне зависимости от того, в Средневековье или в Новое время происходили описываемые в них события [1, с. 60, 114, 219, 234, 246 и др.]. Такого контраста между этими двумя эпохами, как его выделяют исследователи, сам сказитель, вероятно, не чувствовал. Более или менее устойчивым временным ориентиром для певца могла бы являться эпоха какого-либо правителя. В сборнике мы встречаем три варианта таких упоминаний: «В стольном городе во Киеве, у славного князя Владимира» (формульный зачин, повторяющийся многократно) [1, с. 81, 86, 103, 132 и др.], «при бывшем вольном царе, при Иване Васильевиче» (встречается дважды, один раз развернуто) [1, с. 65, 281], «При царе Давыде Евсеевиче, при старце Макарье Захарьевиче» [1, с. 327]. Однако в большинстве случаев, даже упоминая имена исторических (или псевдоисторических) лиц, Кирша не акцентирует внимания на том, что описываемые события происходят именно в «их время». Совсем иначе дело обстоит с географической привязкой песенных сюжетов. Из 71 песни сборника 45 начинаются точным указанием места, где происходили те или иные события: «В славном великом Новеграде» [1, с. 94], «За рекою переправою, за деревнею Сосновкою» [1, с. 250], «А под славным было городом под Ригою» [1, c. 262] и т.д. Очевидно, что мы имеем дело с установившейся в народном творчестве нормой песенного зачина, требующей в первых же строках пояснения того, где дальнейшие события происходят.

Множеством географических упоминаний пестрит и дальнейшее повествование старин. В них употребляется более 50 городов и поселений3 , 32 реки 4 , 12 зарубежных государств 5 , иноязычные этнические группы 6 , моря, горы и острова. Значительная часть названий встречается неоднократно, и почти все они за редким исключением реальны и географически локализуемы. Нанеся географические названия на карту, мы сможем увидеть, что большинство топонимов сосредоточено в центральной части России. Гидронимы же покрывают почти всю территорию страны: в европейской части названы в основном те реки, на которых стоят крупные города, а в Сибири они выступают в качестве основных казачьих маршрутов. У нас нет оснований полагать, что сам Кирша знал точное местонахождение всех перечисленных им географических объектов.

Однако иногда песни просто поражают точностью указания координат: «Промеж было Казанью, промеж Астраханью, А пониже города Саратова, А повыше города Царицына, Из тое ли было Нагорную сторонушки Как бы прошла-протекла Камышевка река, Своим устьем она впала в матушку Волгу-реку» [1, с.276]. Наиболее ярким примером проявления географической памяти в сборнике является песня о сибирском походе Ермака, сохранившая почти безошибочно речной маршрут с указанием мест и длительности остановок: р. Чусовая – р. Серебряная – р. Жаравль – р. Баранча – р. Тагил – р. Тура – р. Епанча – р. Тобол – Мяденски юрты – р. Иртыш [1, с. 125-131]. По мнению некоторых исследователей, это может быть свидетельством того, что песню придумал сам Кирша, основываясь на сибирских преданиях и легендах [1, с. 425].

Особенностью, характерной для песенного фольклора любого периода, является наделение географических объектов сюжетными функциями [6]. В данном случае это может быть место действия («В славном великом Новеграде» [1, c. 94]); место происхождения героя («Из славнова Ростова, красна города» [1, с. 171]); места через которые лежит путь («Чрез те леса брынские, чрез черны грязи смоленские» [1, с. 41]) и, наконец, место происхождения материальных или духовных ценностей («Сыгриш сыграл Царя-града, Танцы навел Ерусалима» [1, с. 138]). Почти все упомянутые русские города сохранили свои названия практически не искаженными. Среди них, кажется, нет ни одного вымышленного. Для известных нам событий XVI-XVII вв., практически отсутствуют и случаи «переноса» действия из одного места в другое. Таким образом, мы можем говорить о большой внимательности сказителей к сохранению и точной передаче топонимов. Четыре города наделены микротопонимикой: 1) Новгород (улица Юрьевская, слобода Терентьевская, Терентьев двор, храм Софии Премудрой, храм Николы Можайского, Крест Здвиженья, Волх-река, Ильмень); 2) Киев (Улица Игнатьевка, переулок Маринин, монастырь Благовещения Христова, Днепр); 3) Москва (слобода Александрова (?), государев дворец, Иванвеликий, Софея Премудрыя (?), Красная площадь, царь-колокол, Москва-река);

4) Уфа (Ямская слобода, Уфа-река). Первые три являлись столицами в разные эпохи и соответственно обладали высоким статусом в массовом сознании. Уфа – город близкий сказителю, если согласиться с Сибирской версией происхождения сборника. Еще одним городом, выделяющимся по частоте упоминаний, является Иерусалим, духовный центр христианского мира. Любопытно, что современная для Кирши столица – Петербург – им не разу не был упомянут. Географическая картина старин системна: объекты взаимосвязаны друг с другом. Малые реки впадают в большие, большие – в моря, в морях находятся острова, а на реках стоят города. Расстояния измеряются иногда длительностью пути («Прямым путем бежать в Ерусалим-град семь недель, а окольной дорогой – полтора года» [1, с. 163]), а иногда и мерами длины («из Киева бежать до Чернигова два девяноста-то мерных верст» [1, с. 81]). Все эти цифры, пусть и условные, создают в воображении картину единого, целостного географического пространства. Топонимы становятся для Кирши связующим звеном между прошедшими событиями и современностью: «В полуденную сторону походом пошли… еще ноне тут Малороссия!» [1, с. 244], «В Орешке, по нынешнему названию Шлюшенбурха» [1, с. 273].

Очевидно, степень достоверности тех или иных фактов в народном сознании подтверждалась привязкой их к реально существующим местам, чего мы не встретим, например, в народных сказках, зафиксированных в ту же эпоху. Таким образом, мы можем говорить о том, что русская история находит отражение в старинах не столько как процесс, растянутый по времени, сколько раскинутый географически. Максимально точно фиксируя и сохраняя из поколения в поколение место действия, народная память практически не уделяет внимания хронологии воспетых ею событий. Осознание бесконечных просторов своей страны сыграло основополагающую роль в формировании менталитета русского народа. Чувство «раздолья широкова» наполняет старины и о богатырских подвигах, и о казачьих походах, проходя сквозной нитью через все воспетые Киршей эпохи.

В.В. Ткаченко