«Завтра — это не дата в календаре. Это место, куда мы складываем всё, на что не хватает сил сегодня.»

Предисловие

Молодость для Павла Семёныча была воспоминанием с физическим ощущением, которое просыпалось в суставах каждый раз, когда он сжимал в руке тяжёлый инструмент или слышал рёв работающего двигателя. Ему шёл двадцать первый год, когда он вышел из профтехучилища с синей книжечкой в кармане. «Вот оно, — думал он тогда, настоящее». Тогда мир казался простым и честным, как чертёж на ватмане. Есть деталь, значит она требует обработки. Сломал — почини. Заплатил — получил.

Никаких подвохов или скрытых алгоритмов. Он верил, что жизнь работает как механизм: если правильно крутить гайки, терпеть и гнуть свою линию — система отплатит. «Надо работать, Паха, — говорил он себе, затягивая ремень на талии, где ещё не было жировых складок. — Надо терпеть. Механизм не обманет». Он и предположить не мог, что механизм может работать на других условиях, которые могут проявиться при подведении первых жизненных итогов. Но тогда он не думал о конце. Он думал как будет много лет радоваться жизни и трудиться. «Точность, — шептал он, настраивая станок.

И верил, что если в работе живет точность, то и в жизни будет порядок. Эта вера пережила застой, перестройку, девяностые, новые вывески и старые привычки. Она дожила до семидесяти, одышки и киоска с лотереями. И даже сейчас, когда грудь жгло, рука поднималась с трудом, когда внук показывал графики вероятности на ноутбуке — он шептал себе: «Система не обманет. Надо только потерпеть». Потому что если признать обратное — значит принять, что вся жизнь, сорок лет терпения и труда, отложенные визиты к врачу, все «завтра» — были иллюзией. А на это у Павла Семёныча не хватало сил. Не сейчас. Не после всего.»

Память об отце жила в Павле Семёныче как физический закон. Семен Петрович, фронтовик-миномётчик, прошедший дорогами войны до самого Берлина, вернулся с изрешечённым осколками телом и характером, закалённым в грязи окопов. Его уважали за выдержку: умел молчать, когда болело, и гнуть спину, когда другие ломались. Умер он рано, не дотянув до шестидесяти пяти. Сделали свое дело рак лёгких, выкуренные за сорок лет пачки «Беломора» и выпитые стопки водки по вечерам с такими же, как он, уставшими мужиками. Но даже в больнице, кашляя в платок, он не жаловался. Просто смотрел в потолок и ждал конца, как ждут смены. Сильный, крутой нрав, который гнул обстоятельства под себя, пока не сломался организм.

В памяти Семеныча часто всплывало время начала пятидесятых, когда отец в промасленной телогрейке, по колено в весенней жиже, упирался ломом в гусеницу разобранного трактора. Павлику тогда было лет пятнадцать. Он стоял рядом, держал гаечные ключи, пока отец, не поднимая глаз, хрипло бросал сквозь зубы: «Государство даст чертёж, сынок. А ты гни свою линию». Эти слова врезались в сознание намертво как инструкция к выживанию. Система задаёт рамки, но ты обязан давить, терпеть, крутить гайки до тех пор, пока механизм не пойдёт. Отец верил в страну так же слепо, как верил в отдачу от выученной команды. И Павел впитал теорию отца вместе с запахом солярки, мокрой земли и гулом послевоенных цехов.

Отсюда же взялась и вера в лототрон. Для Павла Семёныча лотерейные билеты были продолжением отцовской этики. Раз чертёж утверждён сверху — значит, система работает честно. Если организаторы лотереи обещают поддержку спорта — значит, шестерни крутятся по плану. Нужно лишь занять своё место, исправно покупать билеты, терпеть мелкие проигрыши и ждать, когда механизм сомкнётся. Он не видел в этом обмана. Видел «свою линию», которую нужно гнуть до победного, даже если колени скрипят, а сердце барахлит. И он гнул. В жёлтые бумажки, в ночные просмотры тиражей, в надежду, что завтрашний день наконец-то отдаст долг за вчерашнее терпение.

В молодости он гулял как и положено в ту пору: до утра, с расстроенной гитарой у подъезда, с дешёвым портвейном в гранёном стакане, с девчонками, которые смеялись над его прямотой и неумением льстить. Дрался нечасто, но если ввязывался — шёл до конца. Бил не злобно, но упрямо. Считал, что в жизни, как в механизме: если что-то шатается, надо подтянуть. Если гниёт — вырезать. Никаких компромиссов с совестью. Характер у него был одновременно тяжёлый и ровный; он не умел лгать, даже себе, и не терпел, когда вокруг начинают вилять.

С начальством Семеныч ладил плохо. Не выносил пустых обещаний и показухи. Мастер участка мог кричать, тыкать пальцем в бракованную деталь, требовать «сделать красиво», пока сам пил чай в подсобке. Семёныч не терпел. Мог хлопнуть дверью, послать на три буквы, а потом вернуться и сделать работу за двоих, молча, до мозолей и дрожи в пальцах. «Ты у меня, Семёныч, без премии останешься!» — рычал прораб. «Премия — это за труд, а не за язык», — отрезал он. И знал: прав. Пусть без премии, но с чистой головой. Он не гнулся перед теми, кто командовал, не понимая ремесла.

При этом власть он уважал. Глубоко, почти религиозно. Для него государство было не набором чиновников, а невидимым каркасом, который держит небо над головой. Он побаивался его, но не из трусости, а из уважения к силе и порядку. Сталин для Павла Семёныча не был исторической фигурой, которую можно обсуждать, осуждать или ставить под сомнение. Он был символом. «Железная рука — железный порядок», — говорил Паше отец. И он впитал это глубоко в душу. Он верил, что если страна держит курс, то и маленький человек в её механизме не пропадёт. Главное — не сбиться с чертежа.

К сорока годам холодильники Семенычу надоели. Потянуло к автомобилям, он мечтал быть к ним ближе, накопить на собственный автомобиль. Перешёл работать в автосервис, настраивать сход-развал. Там требовалась точность до миллиметра, терпение и понимание, что ошибка на миллиметр недопустима. Он работал так же, как жил: без суеты, без оглядки на график, но с фанатичной добросовестностью. Коллеги называли его упрямым, начальство — неудобным, но клиенты ехали только к нему. «Семёныч не обманет», — говорили они. И он никогда не обманывал. Ни в работе, ни в слове, ни в вере в то, что система не станет играть в прятки с простым человеком.

Вера, выкованная трудами и укреплённая отцовскими рассказами, стала его главным компасом. Когда наступили девяностые, рухнули вывески, сменились лозунги и появились первые частные ларьки, он не стал ломать голову. Просто поменял инструмент. Когда появились лотереи с громкими названиями, прямыми эфирами и обещаниями поддержки спорта, он не сомневался. Раз государство запускает — значит, проверяет. Раз обещает — значит, выполняет. Раз крутит шары на экране — значит, честно. Он не видел в этом обмана. Видел продолжение того самого порядка, в котором вырос. Механизм, в котором нужно просто занять своё место, крутить педали и ждать, пока шестерни сомкнутся.

Теперь, в семьдесят с лишним, когда спина гнулась не от гаек, а от одышки, когда пальцы дрожали не от холода в гараже, а от слабости, он всё ещё верил в тот же принцип. Только вместо чертежей у него были бумажные квадратики. Вместо гаечного ключа — жестяная коробка. А вместо цехового гула — бубнёж трёх телевизоров. Но суть не изменилась. Он всё ещё ждал, что система, в которую он верил с молодости, однажды повернётся к нему лицом. И отплатит за терпение.

Часть I. Утро и вера

«Завтра новый тираж». Эта фраза звучала в голове Павла Семёныча ещё до того, как он открывал глаза. За окном четвёртого этажа медленно серело утро, но в его двухкомнатной квартире уже гудели три телевизора. На кухне бубнили политические ток-шоу, в зале крутились новости, а в соседней комнате его жена, Ирина Николаевна ещё спала под тихий голос диктора. Семёныч не верил врачам, не верил интернету, но свято верил в лотерею.

Цифры в паспорте давно потеряли смысл. Куда важнее были номера на билетах, которые он аккуратно складывал в жестяную коробку из-под чая «Принцесса Нури». Восьмая часть пенсии уходила на эти бумажные квадратики, но Семёныч не считал это тратой. Это была инвестиция в будущее: дом у воды для себя и Иры, квартиры детям, внучке — машину. Мечты, от которых ныли суставы и одышка сдавливала грудь каждый раз, когда он поднимался по лестнице. Но он шёл. К лотерейному киоску. К своей маленькой, но упрямой надежде.

К шестидесяти пяти годам спина и колени начали бунтовать, да и сам он понял, что тянуть лямку физически тяжело. Но уходя на пенсию, он забрал с собой главный жизненный принцип: если упорно гнуть свою линию, рано или поздно всё поддастся. Только вот теперь гнуть приходилось не металл, а собственное тело.

Ожирение стало его личной трагедией и вечным спутником. «Как же я страдаю, что толстый», — признавался он себе в зеркале, поправляя сползающий пояс, но сила воли неизменно сдавалась перед запахом бутерброда с колбасой и мерным стуком холодильной дверцы по ночам. Путь от кровати до кухни, от кухни до дивана, затяжная сигарета и «соточка для аппетита» стали обычным распорядком. Знал, что вредно, что задыхается на лестнице, но махал рукой: «На хрена такая жизнь, если не пить да не есть?» Единственным по-настоящему важным делом оставался утренний поход за лотерейными билетами. Дома он разворачивал их, как карты, раскладывал по номерам и верил: если выбирать одно и то же сочетание долго и терпеливо, система обязана сдаться. Телевизоры гудели фоном, врачи игнорировались, а одышка и мутный взгляд списывались на возраст. Завтра, как всегда, будет новый тираж. И завтра обязательно повезёт.

Дорога до киоска растягивалась на сорок минут, превращаясь в личный марафон, где каждая ступенька подъезда требовала мысленного торга с собственным телом. «Дыши ровнее, старик, это не одышка, это организм разминается», — внушал он себе, цепляясь за облупившиеся перила. Лотерейный киоск пах пылью и типографской краской, но для Семёныча это был запах возможности. Галя, продавщица с подведёнными глазами и вечным терпением в голосе, уже не спрашивала, а просто протягивала руку за купюрами. «Как обычно, Павел Семёныч? На проверенные?» — кивала она. Он выкладывал на стойку аккуратно сложенные купюры. Иногда приносил ей шоколадку, а на восьмое марта — тюльпаны. Галя брала с тихой, виноватой улыбкой, так и не решившись сказать правду: во всех лотереях давно считался не шанс, а наименее убыточная для организаторов комбинация. Все прямые эфиры были лишь антуражем. Но Семёныч верил в систему, как верят в рассвет за окном. Пока он шёл домой, сжимая в кармане шуршащие квадратики, дневная сонливость отступала, уступая место сладкому, почти физическому ощущению завтрашнего чуда.

Галя видела его каждую среду, а иногда и в субботу. Он входил в киоск как паломник: медленно, с одышкой, в одном и том же растянутом спортивном костюме, с аккуратно сложенными в кармане купюрами. Она знала, какая у него пенсия. Знала, что восьмая часть уходит сюда, на эти шуршащие бумажки, пока жена дома считает копейки на продукты. Она никогда не говорила ему об этом. Слова застревали в горле, тяжёлые, как свинцовые грузики. Потому что правда была слишком грубой для такого тихого, хрупкого мира, который он выстроил из цифр, дат и надежд. Сказать — значит разбить. А разбивать чужую веру, когда ты сама сидишь в этом душном ларьке за копейки, считая смены до зарплаты, было не по силам.

Она видела всё из-за прилавка. Как после закрытия продаж алгоритм без эмоций просеивал миллионы комбинаций, отбирая ту, что меньше всего ударит по кассе. Как «прямые эфиры» на самом деле записывались заранее, а вращающийся лототрон на экране — лишь красивая заставка для тех, кто хочет верить в удачу, а не в математику. Галя знала, как устроена машина. Коллеги из головного офиса как-то обронили: «Это не лотерея, а налог на надежду». Она молча принимала деньги, пробивала чек, улыбалась. Билеты уходили в карманы стариков, которые, как и Павел Семёныч, покупали отсрочку от скучной реальности, пустых холодильников и от мысли, что впереди только старость и тишина.

Между ними сложился негласный договор. Он платил за иллюзию честной игры. Она продавала время. Кто-то собирал отчисления «на спорт», а люди уходили, чувствуя себя немного легче, словно купили право мечтать ещё один день. Галя не чувствовала себя обманщицей. Скорее — аптекарем, который выдаёт специальный пластырь на рану, которая не заживает. Когда он кивал ей: «Как обычно, Галочка!», она кивала в ответ, уже протягивая руку к прилавку. И в этом жесте не было лжи. Была усталая солидарность двух людей, которые поняли: иногда правда убивает быстрее, чем надежда. А надежда, пусть и купленная в долг, всё ещё греет. Пока греет — киоск работает. А пока киоск работает — она на месте. И он придёт завтра.

Дома, под мерный бубнёж ток-шоу, Семеныч раскладывал билеты по старой клеёнчатой скатерти, выравнивая края по потёртой школьной линейке. Вечером приходил внук с ноутбуком — единственным устройством, которое Семёныч допускал в свой мир. Мальчишка щёлкал мышкой, вбивая длинные коды, пока дед стоял за спиной, задерживая дыхание так, что в ушах звенело. «Ну что, дед? Опять полтинник?» — усмехался внук, поворачивая монитор. На нём мигали скромные строчки: мелкие выигрыши, копейки, аккуратно возвращающие ему же его же деньги. Семёныч кивал, делая вид, что доволен. «Система проверяет на прочность, — говорил он, аккуратно сворачивая билеты и опуская их в жестяную коробку. — Терпение и постоянство. Один и тот же вариант должен принести выигрыш. Это математика». В голове он уже видел дом у воды, видел, как Ира улыбается без морщин на лбу. А пока ночная бессонница снова подступала, он шёл к холодильнику, доставал банку с огурцами и отрезал колбасы, успокаивая себя: «Завтра новый тираж. Завтра всё изменится». И в этом «завтра» было столько жизни, что нынешнее отходило на второй план, растворяясь в дыме сигареты и гуле трёх телевизоров.

Часть II. Коридор и отказ

Поликлинику он посещал редко, лишь когда давление зашкаливало так, что темнело в глазах. Пахло хлоркой, старым линолеумом и чужой, давно не выветрившейся усталостью. В коридоре третьего этажа тускло горели лампы, одна из которых мерцала, отбивая ритм его сбивчивого дыхания. Он занял место на скамье рядом с мужиком в куртке с затёртым логотипом. Семёныч прикрыл глаза, но сон не шёл. Дневная сонливость, мучившая его дома, здесь отступала перед глухим напряжением ожидания.

Он не верил врачам. Верил в телевизор, в бархатный голос диктора, обещающего заботу о пенсионерах, и в лотерею, где, по его расчётам, однажды система обязана была отдать его выигрыш. А здесь ему предлагали сдать общий и биохимический анализ крови, заплатить за МРТ, которое стоило как полмесяца его «лотерейных инвестиций». «На хрена мне ваши платные снимки, — думал он, глядя на облезлую табличку «Кабинет 312». — Выиграю — тогда и полечусь. А пока организм сам разберётся». Он знал, что сигарета и вечерняя сотка воруют кислород у мозга, что сердце стучит неровно, а глаза мутнеют, как стекло в старом холодильнике. Но признать это значило признать поражение. А Семёныч привык терпеть.

Мужик вздохнул. Лицо его было обветренным, руки с грубой кожей нервно теребили ключи от машины. «Дети довели, — бормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Старший на машине разъезжает по курортам, а мне тут кровь сливают. Семеныч слушал с закрытыми глазами, чувствуя недомогание от шалящего давления. Сами-то дойдёте до дома?» — мужик понял, что соседу по скамье плохо. Он повернулся к Семёнычу, и в его глазах мелькнула узнаваемая солидарность стариков, которым нечего делить, кроме боли и времени. Семёныч кивнул, чувствуя, как в груди щемит. «Дойду, — ответил он, и голос прозвучал глуше, чем хотелось. — У меня дело». Мужик усмехнулся и дальше продолжать свои жалобы на жизнь не стал

Когда из кабинета высунулась медсестра с папкой и назвала фамилию Семеныча, он не поднялся. Просто помотал головой. «Скажи терапевту — в другой раз, — пробормотал он. — Записи поменяю». Медсестра вздохнула, привыкшая к таким «записям», и захлопнула дверь. Он остался на скамье ещё минут на десять. Потом медленно поднялся, цепляясь за спинку. Выходя на улицу, он вдохнул полной грудью — воздух был холодным, но живым. Врачи, анализы, платные снимки — всё это откладывалось на потом. На то самое «потом», которое должно наступить вместе с джекпотом.

Часть III. Ночной разговор

Шёл третий час откровенных разговоров отца и сына. Часы на микроволновке светились цифрами 02:47, но для Витьки и Семеныча время уже текло по другим законам. Три телевизора давно замолчали — Ирина Николаевна ушла в свою комнату, оставив дверь приоткрытой на щель, а в прихожей, свернувшись рыжим калачом, посапывал кот Мурзик. Под китайской люстрой с потускневшими лампочками сидели они вдвоём. Салаты и мясные деликатесы, которыми мать потчевала сына с самого приезда, уже исчезли, уступив место пустым тарелкам и бутылке пятизвёздочного коньяка. Витька, поморщившись от очередного отцовского слова, снова тянулся к лимону. Резал дольки неровно, старательно посыпал корицей — получалось кустарно, но запах перебивал даже спиртовую резкость. Лучшей закуски для долгих разговоров, когда сын приезжал всего раз в год и надо успеть выговорить всё, что копилось за двенадцать месяцев, трудно было найти.

- Витя, я всегда жутко страдал от того, что я толстый, и мечтал похудеть, — сказал Семёныч. На его лице легла знакомая страдальческая мина. — Мысли о похудении меня просто изматывают, да ещё вдобавок окружающие люди так и норовят уколоть в это больное место. Будто в жизни других тем больше нет, кроме моего живота. Семеныч, ты всё худеешь и худеешь! — передразнил он соседей, но тут же поморщился. — Щёки у меня давно покраснели от этого, понимаешь? Нервы треплют.

Витька слушал, сосредоточенно разглядывая проступившую на отцовских щеках сосудистую сетку. Коньяк обычно не тянул старика на откровения, но тема полноты действовала на него как открытый нерв.

- Папа, да не слушай ты идиотов, — пробормотал сын, хотя и понимал: совет тут бессилен. Витьке самому стукнуло почти сорок, за годы спокойной жизни бок и живот тоже обзавелись собственной гравитацией, но он не драматизировал.

- Иду по улице, задыхаюсь, приходится останавливаться и отдыхать, — продолжал Семёныч. — Однажды приехал на рыбалку, упал со стульчика и долго не мог встать! Здоровье уходит прямо на глазах. А силы воли нет, Витя. Признаю. Хожу от кровати до холодильника, покурю, да бутербродик с колбаской скушаю. А если есть, то и соточку бахну. Знаю, что пить и курить вредно. Но зачем такая жизнь, если не есть и не пить?

- Надо что-то делать, Папа, бороться с проблемой-то, — осторожно вставил Витька.

- Вот только два раза в неделю выхожу до рынка. Лотереи купить. — Семёныч ткнул пальцем в сторону коридора. — А ты говоришь, бесполезная трата. Ни хрена ты не понимаешь, сынок. Лотереи пользу приносят. Спорт развивают. И людям шанс дают.

- На каком канале тебе эту сказку напели? — усмехнулся Витька, но спорить не стал.

Разговор плавно перетёк в старые обиды. — Я вижу, ты начал полнеть, не следишь за собой, а надо бы! — вспомнил отец одноклассника. — Ко мне Санька приезжал, весёлый парень. Покутили денёк. Всё бы хорошо, да не давал покоя ему мой живот. Злорадствовал: «Ты всё худеешь, мол». Жму ему руку на вокзале, а он: «Что, Семёныч, готовь закусь, через месяц приеду». А я ему: «Не приезжай». Улыбка с Саши спала. Ты чё, Семёныч, почему не приезжать? — А зачем, — сказал я и заторопился покинуть перрон. Дружба прекратилась.

Витька хлопал глазами, подбирая слова, чтобы не задеть, но раздражение уже копилось под рёбрами. — Папа, давай завязывать.

- Ладно, ещё по одной — и спать, — согласился Семёныч, чувствуя, как тепло разливается по костям. — Завтра день хороший. Погуляю по улице, с Галей встречусь.

- Это с какой Галей? — улыбнулся Витька.

Семёныч прищурился, и в его усталых глазах на мгновение вспыхнул мальчишеский азарт игрока. — А тебе скажу — и ты захочешь.

На кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да сопением кота. Завтра. Опять завтра.

Перед отъездом Витька достал свой рабочий ноутбук. Тонкий, матовый, с наклейками от профильных конференций. Он занимался программированием, жил в цифровом потоке, понимал, как работают алгоритмы, аналитика и трафик. Открыл вкладку со статьёй о вероятностях, запустил демо-версию приложения для контроля давления и пульса. «Пап, смотри, тут всё прозрачно, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Интернет открыл завесу на многие вещи. Да, помойка там тоже есть, но если пользоваться умело, всё легко фильтруется. Лотерея — это чистая математика, а не удача. А здоровье… программа сама подскажет, когда к врачу идти, а не ждать, пока прижмёт».

Семёныч даже не стал вглядываться в экран. Махнул рукой, отворачиваясь к окну, где серело утро. «Интернет — помойка, — бросил он глухо. — Там каждый пишет что хочет. А телевизор — государство говорит. Ему верить можно». Витька замер. Он мог бы объяснить про то, как телеэфир давно стал частью той же машины, про алгоритмы удержания внимания. Но вдруг чётко осознал: отцу нужна не правда. Ему нужна опора. Цифры разрушают миф, а миф — единственный костыль, на котором тот держится. Витька медленно закрыл крышку ноутбука. Щелчок прозвучал как точка в споре, которого так и не случилось. Он не стал настаивать. Просто собрал вещи, поцеловал мать, пожал отцу руку. Уезжал с тяжёлым, но ясным чувством: в их мире, где реальность давно разошлась с верой, иногда честнее отступить, чем ломать хрупкий мост из иллюзий.

Часть IV. Праздник и ожидание

Декабрь в квартиру заходил не через дверь, а через щели в рамах и сквозняки из подъезда. Но на кухне уже пахло мандаринами, старой хвоей и тем самым праздничным ожиданием, которое в последние годы заменяло Семёнычу все остальные календарные ориентиры. Ирина Николаевна сидела за столом, перебирая в руках ёлочные игрушки: потускневшие стеклянные шары, пожелтевший дождик, фигурку Деда Мороза с отбитым носом. Делала это молча, привычно, как делала всё в их браке уже сорок лет. Семёныч стоял у окна. В голове крутилась одна мысль: «На Новый год брать побольше». Не привычную восьмую часть пенсии, а всё, что останется после коммуналки. Праздничный тираж — он особый. В нём, по телевизору, всегда звучали слова про «сказку», «чудо» и «подарок судьбы». А Семёныч в сказки верил.

Номера на билетах давно перестали быть случайными. Семёныч выбирал их сам, привязывая к вехам, которые казались ему опорными точками жизни. Двадцать третье июня — день свадьбы с Ирой, когда они стояли под мелким дождём у загса, мокрые, но смеющиеся, а он держал её руку так крепко, что побелели костяшки. Двенадцатое сентября — рождение Витьки, крошечного, крикливого, с тугими кулачками, от которых пахло молоком и больничным спиртом. Пятое октября — выход на пенсию, когда он в последний раз закрыл бокс автосервиса, повесил ключи на гвоздь и почувствовал странную, звенящую пустоту в груди. Каждая бумажка была не просто комбинацией цифр. Это был якорь. Попытка удержать время, которое утекало сквозь пальцы, как песок через решето.

Бывало, он перебирал их вечерами, и цифры оживали. Всплывал тот пасмурный октябрь, когда Витьку сбил мотоциклист на переходе. Семёныч тогда несся в больницу, задыхаясь, ругая всех святых, а в голове билась одна, леденящая мысль: «Господи, только не сейчас». Обошлось. Перелом ключицы, сотрясение, но живой. Он купил тогда тридцать билетов с датой выписки сына. А потом — другой день: защита диплома. Витька в чёрном костюме, Ира плачет от гордости, а он стоит в стороне, пряча дрожащие руки в карманы, и шепчет: «Мой. Мой пацан». Под тот день тоже были куплены билеты. Он верил, что если закрепить удачу цифрами, она запомнит дорогу и вернётся.

Но жизнь шла своим чередом, а бумажки копились. Со временем они желтели, края начинали крошиться от частых прикосновений, как его собственные зубы, как кожа на костяшках, как зрение, которое медленно затягивалось мутной пеленой. Коробка из-под «Принцессы Нури» превратилась не в копилку надежды, а в архив непрожитых дней. Каждый пожелтевший квадратик хранил не шанс на миллион, а тишину после ссоры с сыном, пропущенный звонок от внука, вечер, когда он мог бы выйти во двор и просто посидеть на скамейке, но остался дома, боясь пропустить прямой эфир. Он думал, что копит выигрыш. На самом деле копил отсрочку. Отсрочку от старости, от болезней, от необходимости признать, что дом у воды так и останется картинкой в журнале, а Витька давно живёт своей жизнью, где нет места отцовским цифрам. Но пока пальцы касались шершавой поверхности, пока цифры складывались в знакомый узор, было спокойно. Завтра снова можно будет поверить. Завтра снова можно будет жить.

- Ты опять всё на бумажки пустишь? — спросила Ирина Николаевна, не поднимая глаз. Голос был ровным, без упрёка, скорее — констатация. — Внук звонил, спрашивал, привезти ли оливье. А у нас в холодильнике… пусто.

- Пусто — это временно, — отозвался Семёныч, разворачиваясь. — Выиграю на Новый год — и оливье будет каждый день. И дом тот, у воды. Помнишь, обещал?

Ирина лишь вздохнула, поправляя дождик на ветке. Она не спорила. За сорок лет научилась: его надежда — это не глупость, а способ дышать. Если отнять у него билеты, отнимут и воздух.

Он подошёл к буфету, достал жестяную коробку. Внутри лежали сотни билетов — архив его упорства. Каждый с теми же цифрами: дни рождения, годовщины, числа, которые казались ему счастливыми ещё в автосервисе. «Один и тот же вариант должен выстрелить», — повторял он себе, как мантру. Дневная сонливость наваливалась тяжёлым одеялом на плечи, глаза мутнели, а в груди снова начинал бить глухой, неровный ритм. Но он не обращал внимания. Завтра — поход к Гале. Завтра — праздничный тираж. Мечты грели лучше любого обогревателя, заставляя забывать о том, как предательски дрожат колени.

- Ладно, бери свои билеты, — тихо сказала Ирина. — Только на стол хоть скатерть постели. И коньяк не прячь.

Семёныч улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то мальчишеское, почти наивное. Он кивнул, чувствуя, как по спине разливается тепло, не от алкоголя, а от простой, бытовой близости. В кармане шуршали купюры, отложенные на завтра. За окном падал снег, телевизор говорил о будущем, а он верил. Верил так крепко, что даже одышка отступала.

Как скоротать очередной день пенсионера, у Семёныча сомнений не вызывало. Это была отлаженная логистика, где каждая мелочь имела значение. В холодильнике ждали своего часа стратегические запасы: банка хрустящих помидоров с огурцами, отменное сальце с фермерского рынка и покупной холодец в пластиковом лотке с аппетитной картинкой. Семёныч верил этикеткам. Если на них писали «премиум», «фермерский», «по ГОСТу» — значит, так и есть. Этот наивный реализм распространялся на всё: от состава колбасы до обещаний в рекламе, от честности лотереи до качества жизни.

- Вовка, жду тебя уже час! — кричал он в телефон соседу. — Опоздал, прохвост!

- Павел Семёныч, еду! — оправдывался Вовка.

- Давай, Вовка. День заканчивается, а я даже не накатил. — Семёныч бросил телефон и поморщился от боли. Спортивный костюм врезался в бок тугой резинкой. Дневная сонливость сменилась тяжёлым, вязким оживлением. Он налил себе соточку «для аппетита», хотя аппетит давно перестал нуждаться в стимуляции. Он нуждался в анестезии.

Вовка ввалился через двадцать минут, запыхавшийся, с полиэтиленовым пакетом. Из пакета торчало горлышко бутылки с вычурной этикеткой: «Выдержанный», «Дубовая бочка». Семёныч одобрительно кивнул. То, что в районе ходили слухи о подпольном разливе, он отмахивался: «Сам гнал, сам знаю, не травят своих». Вовка молча разлил янтарную жидкость, пахнущую чем-то резким, аптечно-сладким.

- За здоровье, Павлыч.

- За то, чтобы не болело, — поправил Семёныч. Жжение пошло вниз, но быстро сменилось теплом. Закусили огурцом, потом сальцем. Холодец остался нетронутым — он был «для красоты». Разговор потёк лениво. Вовка жаловался на радикулит, Семёныч поддакивал, жалуясь на одышку. Но в их жалобах не было отчаяния — только привычное, почти уютное ворчание.

- Ты бы, Павлыч, полегче с этим, — кивнул Вовка на бутылку.

- А на кой мне печёнка, если не пить? — усмехнулся Семёныч. — Вот выиграю — тогда и врачей вызову. Всю бригаду. А пока… — он махнул рукой. — Пока система проверяет на прочность. Надо терпеть.

Вовка промолчал. Он знал про эту «систему». Знал про жестяную коробку, про то, как Семёныч тратит часть пенсии на бумажные квадратики. Но спорить не стал. Зачем? В их возрасте споры уже не меняют реальность. Они лишь создают иллюзию контроля. А пока в стопке плескалась «выдержанная» жидкость, пока на столе лежало сальце, а за окном темнело, было тепло. И завтра, как всегда, обещало быть лучше.

Часть V. Жжение

Жжение появилось незаметно, как сквозняк из щели в старой раме. Сначала — просто тепло за грудиной, будто он проглотил слишком крепкий чай. Семёныч списал на изжогу, на вечерний коньяк Вовки, на ту самую колбасу. Пошёл в магазин у дома, купил мороженое в вафельном стаканчике. Съел жадно, почти глотая холод, будто пытаясь залить пожар внутри. Помогло на час. Потом вернулось. Сильнее. Глубже.

В тот вечер жжение стало невыносимым. Он сел на край дивана, потом лёг, потом полусидя, подложив под спину две подушки и одеяло. Менял положение, как менял каналы на телевизоре, но ни в какой позе не становилось легче. Грудь давило, будто на неё положили ту самую жестяную коробку, доверху набитую билетами. «Потерпеть, — думал он, стискивая зубы, чувствуя, как по спине катится холодный пот. — Организм разберётся. Завтра пройдёт». Но завтра не приходило. Становилось только хуже. Дыхание рвалось на короткие, обрывистые всхлипы, в ушах нарастал гул, заглушающий даже привычное бубнёж ток-шоу из зала. Руки стали ватными, пальцы не слушались, а в голове билась одна, отточенная за годы мысль: надо просто дотерпеть.

- Павел, — голос Ирины Николаевны дрогнул. Она стояла в дверном проёме, сжимая в руке телефон. Глаза были широкими, испуганными, но голос оставался ровным, как всегда. — Скорую вызывать?

Он хотел отмахнуться, сказать привычное «само уляжется», но слова застряли в горле, сдавленные новым спазмом. Жжение ударило волной, скрутив живот и грудь в тугой, неумолимый узел. Он кивнул, не разжимая губ.

- Вызывай, — выдохнул он. И впервые за много лет в этом слове не было упрямства. Только глухая, окончательная усталость.

Приехали быстро. Четверо в белых, пахнущих хлоркой, резиной и морозным воздухом. Они молча, без суеты, подхватили его под руки и под колени. Он был тяжёлым, неживым, как мешок с отсыревшим зерном. Несли осторожно, стараясь не задевать косяки, спускаясь по лестнице, где он когда-то отдыхал на каждой площадке. Семёныч смотрел в потолок, мелькающий за стеклянным козырьком подъезда. В голове не было ни дома у воды, ни ключей от машин, ни цифр на билетах. Была только тишина. И странное, почти детское желание, чтобы просто перестало давить. Он угасал, не слыша, как захлопывается дверь квартиры, как Ирина остаётся одна посреди кухни с остывшим чаем и раскрытой банкой огурцов.

Часть VI. Завтра не наступит

В машине скорой, под мерный гул дизеля и сухой писк кардиомонитора, сознание Семёныча начало медленно отступать, как вода от берега. И вдруг, сквозь пелену жжения и липкого холода, пришла странная, почти детская ясность. Завтра. Сколько раз он произносил это слово? Завтра запишусь к терапевту. Завтра честно поговорю с Витькой. Завтра откажусь от бутерброда, от стопки, от тяжёлого, врезавшегося в бока костюма. Завтра выпадет та самая комбинация. Завтра заживу.

Но завтра никогда не было датой в календаре. Это было место. Тихое, безветренное убежище, куда он годами складывал всё, на что сегодня не хватало сил, смелости или воли. Куда прятал страх перед диагнозами, неловкость перед сыном, усталость от собственного тела, которое давно перестало слушаться. Он кормил это «завтра» билетами, коньяком, бубнёжом трёх телевизоров, обещаниями, данными себе в зеркале. А оно росло, пухло, становилось тяжёлым, как та самая жестяная коробка на кухонном столе. И он носил его с собой, думая, что копит выигрыш. А на самом деле — откладывал жизнь.

Сейчас, когда дыхание обрывалось на коротких всхлипах, а пальцы уже не чувствовали грубой ткани носилок, он понял: завтра не наступит. Не потому что сердце откажет. А потому что завтра — это не время. Это способ не встречаться с сегодня. Он прикрыл глаза. В темноте не осталось ни цифр, ни лототронов, ни дома у воды. Только тишина. И в этой тишине впервые за много лет не было ожидания. Только покой.

Через час позвонили. Коротко, по-деловому, без лишних слов. «Не довезли. Сердце не выдержало. Остановилось в машине. Примите соболезнования». Ирина Николаевна положила трубку. Не заплакала. Просто медленно опустилась на стул, провела ладонью по клеёнке. Рядом стояла жёсткая коробка из-под «Принцессы Нури». Она открыла крышку. Внутри — сотни билетов, аккуратно сложенных веером. Цифры, дни рождения, годовщины. Всё, во что он верил. Всё, чем откупался от завтрашнего дня.

Она провела пальцем по краю бумажки. Бумага была шершавой, почти живой. Она вспомнила, как он приносил ей тюльпаны весной, как смеялся, когда внук ругал его за траты, как шептал во сне: «Завтра повезёт». Ирина поняла, что это никогда не было про деньги. Это был способ не сдаваться. Способ верить, что у него ещё есть выбор. Она тихо закрыла крышку.

Щелчок прозвучал отчётливо, как эхо его утренних шагов. За окном темнело. В зале, оставленный без присмотра, продолжал бубнить телевизор. И где-то в глубине квартиры, в нарастающей тишине, казалось, всё ещё звучал его голос: «Завтра новый тираж».

Но завтра уже не наступит. А жестяная коробка так и останется стоять на столе, полная непрожитой жизни.

Режиссер Леонид Квинихидзе. Сценаристы Нина Фомина (II), Леонид Квинихидзе (по мотивам повести Джона Б. Пристли). Актеры: Наталия Трубникова, Николай Ерёменко, Владимир Зельдин, Владимир Этуш, Людмила Власова, Александр Годунов, Любовь Полищук, Игорь Ясулович, Эммануил Геллер, Михаил Кокшенов, Владимир Сошальский и др. Премьера на ТВ: 31 декабря 1978. Режиссер Леонид Квинихидзе (1937—2018) получил известность своими телефильмами «Крах инженера Гарина», «Соломенная шляпка», «Небесные ласточки», «31 июня», «Мэри Поппинс, до свидания» и др. Поначалу с этой музыкальной фантазией под названием «31 июня» все было хорошо: премьера в новогодние праздники, успех у зрителей…

Но 23 августа 1979 года сыгравший одну из ролей в "31 июня" известный артист балета Александр Годунов (1949—1995) во время гастролей Большого театра в Нью—Йорке попросил политического убежища, и фильм немедленно был отправлен на полку на несколько лет… Александр Годунов был не первой звездой советского балета, эмигрировавшей на Запад, но в отличие от Рудольфа Нуреева (1938—1993) и Михаила Барышникова, его дальнейшая судьба оказалась драматичной. Поначалу он был принят М. Барышниковым в труппу Американского театра балета, но в 1982 году, но после ссоры с ним вынужден был уйти… С 1985 года Александр Годунов начал свою карьеру в Голливуде («Свидетель», «Долговая яма», «Крепкий орешек», «Камень викингов» и др.).

Его близкой подругой стала знаменитая актриса Жаклин Биссе(т). Но, увы, в мае 1995 года он был найден мертвым в своей квартире… Уже в XXI веке кинокритик Ирина Павлова писала о «31 июня» так: «Советского зрителя той поры не нужно было учить «читать между строк». «31 июня» — фильм, который едва ли не целиком состоял из того, что «между строк». Тем, кто ныне смотрит эту музыкальную ленту только как романтическую драму о великой любви, трудно сегодня увидеть в ней то, что без труда видел в ней каждый, включивший телевизор в новогоднюю ночь 1978 года. …

И все-таки сюжет о любви, находящий путь сквозь время и расстояние, важнее. … Музыку для этой сказки написал Александр Зацепин, создав музыкальный образ огромной Вселенной, через которую нужно прорваться влюбленным, сочинив изысканные музыкальные темы для древнего Парадора и ироничные шлягеры для характеристики сегодняшней реальности» (Павлова, 2010: 223). Мнения зрителей XXI века о «31 июня» далеки от однозначности: «Фильм замечательный! … Это прекрасная, лирическая картина, сказка для взрослых, с удивительной музыкой, великолепной игрой актеров и пластикой танцовщиков. Можно увидеть редкие кадры с Александром Годуновым, у которого так трагически сложилась судьба.

Не думаю, что этот фильм когда-то состарится» (М. Морозова). «Фильм изумительный, честно говоря, произвел в свое время намного более сильное впечатление, чем само произведение Пристли. Песни очаровательнейшие! Не устареет никогда, всегда пересматриваю с удовольствием» (Элина). «Я тоже очень люблю этот фильм. Какие актёры! А музыка! Песни признаю только в исполнении Анциферовой» (Татьяна). «Мне лично не понравилось: сюжет, актеры, музыка. Не люблю, когда махание руками и ногами выдают за танец, а ор и придыхание называют пением. В одной из сцен главная героиня жалуется, что все женихи ей тем-то и тем-то нехороши. У одного из них, по ее словам, пустые глаза.

Всех этих кавалеров мы не видели, но пустые глаза у нее. Весь фильм девушка смотрит прямо перед собой, и больше ничего. Демонстрирует фактуру. Фактура, конечно, дай бог каждой, но смотреть на нее два часа подряд — и вы еще удивляетесь, что мне скучно? … Другим актерам играть нечего. Актеры хорошие, а персонажи никакие, из пальца высосанные» (Аняша).

Федоров А.В. 100 самых популярных советских телефильмов и сериалов: мнения кинокритиков и зрителей. М.: ОД «Информация для всех», 2021. 146 с

Сначала он с  трудом тащил по  дороге деревянные салазки. С  трудом, потому что сверху на  салазках лежал тяжелый груз — сейф, доверху набитый документами, а самое главное — деньгами. Денег было много, и это хорошо, думал человек, мечтая о том, куда он сможет их вскоре потратить; купит себе приличный костюм, какого ни у него, ни у его знакомых корешей отродясь не бывало, съездит на  море, куда-нибудь в  Гурзуф или Анапу, названия этих городов он тоже только слышал, а  может быть, и  не один, а вдвоем с какой-нибудь стройной блондинкой. Блондинок человек почему-то любил больше других представительниц женского пола, хотя почему, он и сам себе объяснить никогда не мог. С блондинкой и все тут, баста! Потом салазки сломались. Тогда человек привязал к  ручке дверцы сейфа веревку и потащил его уже напрямик, через сугробы к лесу, полагая, что там, в тени деревьев, подальше от любопытных глаз, он как-нибудь да вскроет эту проклятую железяку, заберет из  нее деньги, а  остальное выбросит и  уйдет налегке.

Сейф, однако, был сделан на  совесть, еще в  довоенной Германии, и предусмотрительно захваченная с собой, никогда до этого не подводившая его фомка совладать со  стальной дверцей не могла, как он ни чертыхался, проклиная и ее, а заодно и свою забубенную жизнь. Неподалеку раздался паровозный гудок. «Надо идти к  железной дороге, раздобыть там какой-нибудь более надежный инструмент», — решил человек и,  припорошив кое-как сейф снегом, направился на звук. Горевала в эту ночь на 1 марта 1960 года у себя в будке и стрелочница южного поста станции Найстеньярви Надя Соколова. Горевала оттого, что ей казалось, будто жизнь прошла мимо, скоро тридцать, а ни семьи, ни даже любимого человека рядом нет. Ведь мечтала же вместе с подружками о принце — высоком, красивом. Подружки все уже давно замужем, детишек растят, а она все одна, и ведь не уродина же, одни волосы чего стоят, белыми кудрями спадая на плечи, да и характер, все говорят, золотой, веселая, отзывчивая. Около 4-х часов утра в дверь будки постучали.

«Кого еще принесло?» — подумала Надежда. — Начальство никогда в такую рань с проверками не приезжало». А если честно, вообще давно не приезжало, Соколова у начальства была на хорошем счету, и проверять ее, тем более самому просыпаясь среди ночи, никто никакого смысла не видел. На пороге стоял парень, высокий, симпатичный, почти совсем такой, как в радужных девичьих мечтах, одет, правда, неважно, да и вон щербина какая между передними верхними зубами, но ведь не это главное. — Пусти погреться, хозяюшка, совсем продрог. — Да ты откуда такой взялся-то? — С лесозаготовок я, от бригады отстал, все еще вечером со станции на поезде укатили, а я вот в лесу заблудился немного. — Что же они, ироды, тебя в лесу-то одного бросили?! Заходи быстрее, грейся. У меня и чайник как раз закипел,— засуетилась девушка. Выпили горячего чая.

Гость сначала разомлел, а потом, хорошенько разглядев приютившую его красавицу, ну точь-в-точь в его вкусе, сначала рассыпался в комплиментах, а потом, когда уже стало светать, попробовал дать волю и рукам. — Ты это что? Не успел с девушкой познакомиться, а уже с глупостями лезешь! — Ну что ты, Наденька! Какие глупости? Я, если хочешь знать, и посвататься могу. — Посвататься… Ну какой из тебя жених,— Соколова окинула взглядом прожженную в нескольких местах телогрейку гостя и валенки с заплатами,— а семью чем кормить думаешь, жених? — Ты что же, полагаешь, у меня денег нет, что я нищий как церковная крыса, да? Ну вот я тебе сейчас докажу, у меня тут неподалеку целый сейф с деньгами в лесу припрятан. Как королева жить будешь. Найдется у тебя в хозяйстве ломик? — Возьми в сенцах, я им лед со ступенек скалываю, чтобы не поскользнуться да голову себе не расшибить. — Я сейчас, мигом,— забрав ломик, гость исчез в ночи. — Вот ведь мастер заливать, денег у него полный сейф,— сначала расхохоталась, а потом горько расплакалась девушка.— Ну что же я такая невезучая, опять счастье мимо прошло!

Красавец гость так и не вернулся. Плакала тем утром не одна стрелочница Надя Соколова. Плакала и бухгалтер конторы зверосовхоза «Рассвет» в поселке Реутоваара Суоярвского района КАССР. Придя утром на работу, она обнаружила, что ригель врезного замка в дверь бухгалтерии зверосовхоза был согнут, дверь открыта, а из бухгалтерии пропал сейф, где, помимо всего прочего, находилась заработная плата всем работникам, которую бухгалтер не успела выдать накануне. Немедленно было возбуждено уголовное дело, расследование которого поручили тогда еще молодому специалисту, а впоследствии прокурору-криминалисту прокуратуры КАССР Евгению Иосифовичу Долинскому.

При осмотре места происшествия на крыльце, в тамбуре и коридоре бухгалтерии были обнаружены следы салазок, уходившие по дороге вдаль от поселка. Идя по ним, следователь в нескольких километрах обнаружил на обочине дороги санки со сломанными полозьями, от которых в сторону леса вели цепочка следов обуви человека и след волочения тяжелого предмета. Снег был рыхлый и глубокий, а потому каких-либо характерных индивидуальных признаков в следах обуви не отобразилось. Следы уходили в лес, где под снегом и был обнаружен украденный из зверосовхоза сейф. Дверца сейфа вскрыта не была, хотя и носила на себе отпечатки попыток взлома, и, как впоследствии выяснилось, все содержимое сейфа осталось цело. Продолжая дальше идти по следам преступника, Е.И. Долинский добрался до будки стрелочницы.

Внутри все еще продолжала горевать Соколова. Она и рассказала следователю о ночном госте, вспомнив и его особую примету — щербину между передними верхними зубами. По заданию Е.И. Долинского работники милиции стали разыскивать вора. Вскоре вышли на жителя поселка Реутоваара Барутенко, который сообщил, что у него на квартире временно проживал член бригады лесозаготовителей из Белоруссии Анатолий Филиппов. По словам Барутенко, у Филиппова между верхними передними зубами имелась довольно заметная щербина. На следующий день Филиппова задержали.

Тот отрицать ничего не стал и сообщил, что украденный ночью из бухгалтерии сейф он увез из поселка на салазках, которые прихватил с этой целью от забора одного из домов, сейф спрятал в лесу, а когда утром, попросив в будке у стрелочницы ломик, вернулся в лес, возле сейфа были уже сотрудники милиции в форме, поэтому он испугался и убежал. С целью проверки показаний Филиппову предложили указать в присутствии понятых место в лесу, где он прятал сейф.

Несмотря на то, что последние двое суток была сильная метель и намело много снега, Филиппов безошибочно указал это место. Таким образом, уже 3 марта преступление было полностью раскрыто, а преступник изобличен. В поселке поговаривали, что, вернувшись из мест заключения, Филиппов выполнил свое обещание и посватался к Наде Соколовой, но это, как любит говорить Леонид Каневский, уже совсем другая история.

Записки следователя прокуратуры / А. Е. Петров. —
Петрозаводск : Версо, 2019. — 176 с. : портр.

Аннотация

Статья содержит анализ формирования культуры Киевской Руси конца Х-середины ХIII вв. как синкретической. Культурный синкретизм понимается как культурная целостность, утверждающая эпохальное качество образующихся мыслительных моделей в наивысшей слитности их художественного, философского и религиозного компонентов.

Рассматривается формирование культурного синкретизма на примере некоторых видов искусства (литературы, архитектуры, музыки, живописи), существующих в Киевской Руси в условиях активного взаимодействия языческих и христианских традиций. Интерпретация культуры с позиций «стиля» и «канона», принципов «этоса» и «калокагатии» позволяет видеть её синкретичность как необычный для средневековья способ установления «единства в многообразии», где единство также значимо и реализуемо, как и многообразие.

Ключевые слова

Киевская Русь; средневековье; культурный синкретизм; двоеверие; двукультурье; этос; калокагатия; стиль; канон; искусство; синтез.

Изучение культуры Киевской Руси сегодня редко начинается с реабилитации эпохи средневековья, которая оказалась не столько «мрачной», сколько великой, оставив нам в наследие специфический регулятор гуманитарного мышления – великие культурные системы: теологические, этические, философские, логические и пр. Современное отношение к культуре средних веков как к «понятию не столько хронологическому, сколько содержательному» [1, 5] позволяет рассматривать культуру Киевской Руси как систему особого пластического мышления – результат развития древности – образовавшей внутри себя множество возможных линий развития, в том числе, и в направлении собственного средневековья.

Cредние века в Европе представляют собой время активной и «насыщенной» культуры: стилевого разнообразия архитектурных форм (господствовали романский, готический, византийский и мавританский стили), самобытной живописи (мозаичной, фресковой), музыки и ремёсел. В области науки доминировал схоластический её вариант с огромной ролью авторитета и малой долей практического опыта, что и определило характерную позицию учёных средневековья как при рассмотрении религиозно-философских вопросов, так и при изучении природы. Европа, в процессе общей феодализации и роста собственных продуктивных сил, с конца X в. активно образовывала новые общественные, политические, культурные формы под непосредственным влиянием длительных военно-колонизационных экспедиций феодалов на Ближнем Востоке (в Сирии, Палестине, Египте, на Балканском полуострове, на острове Кипр и т.д.), т.е. крестовых походов.

Они способствовали развитию «левантийской« торговли на Средиземном море, ознакомлению европейцев с восточной промышленностью и сельскохозяйственной техникой, бытом, религией, утончёнными восточными манерами, придворным этикетом (что получило в то время название «куртуазность»); возникновению рыцарской культуры как части городской, светско-элитарной. Низы города, близкие к сельскому фольклору средневековья, также развивали собственную культуру, которая отразилась в своеобразной плебейской поэзии жонглеров и шпильманов. Одновременно, из-за обострений социальных противоречий в феодальной Европе, для многих стран того региона время конца Х – середины XШ вв. хоть и было одним из наиболее блестящих в их собственной истории, но сопровождалось периодами глубокого кризиса, деструкции и упадка. Памятники искусства Киевской Руси, напротив, свидетельствуют об этом времени как об эпохе «культурного подъёма», «культурных парадоксов», периоде образования качественно новых мыслительных моделей в наивысшей слитности их религиозного, философского и художественного компонентов.

Для осуществления столь мощного «взлёта» культуре явно был необходим «дополнительный элемент», который генерировал бы её развитие в направлении гармонизации, оптимизации, продолжения народных традиций и их творческого обновления. Таким «дополнительным элементом» стал синкретизм. Основа синкретизма (от греч. «synkrĕtismós» – соединение): способность человека осознавать целостность мира с помощью всех органов чувств и особенностей мышления. Древнейший синкретизм восприятия и мышления обозначил естественное тяготение человека к внутреннему единству – с самим собой – и внешнему – с природой и обществом. Содержание синкретического сознания составили синкретические духовные феномены: представления и мысли. Они воплотились в продукты культуры, которые включали язык и другие коммуникативно-знаковые системы: искусство, религию, науку и т.д.

Для осуществления культурного синкретизма необходимым стало присутствие множества условий, главным образом тех, которые зависят от традиций исторических связей, экономических и религиозных отношений, языкового и культурного родства. Синкретизм меняет «к лучшему» «жизнь» только тех культур, которые к моменту экспансии инокультурных влияний вполне самостоятельны и самобытны, а значит, готовы к их критическому осмыслению и отбору. Для Киевской Руси приметы собственной культурной индивидуальности – язык, ментальность, этноним, конкретность занимаемой территории и т.д. – основа синкретизма «избирательного». Становление такого синкретизма происходило на фоне активного взаимодействия русов с восточными и западными народами. Одни из культур этих народов стали для наших предков базовыми (доиндоевропейские, праславянские, балканские, иранские, алтайские), а другие (античные, германские, византийские, западноевропейские) доминировали лишь на отдельных этапах. По ходу своего становления культура Киевской Руси в большей мере приблизилась к процессу «вестернизации» (западничества), нежели «истернизации» (азиатизации), но сохранила черты южной, с восточными элементами, цивилизации.

Активно влияло на формирование синкретизма культуры Киевской Руси её географическое положение, определявшееся, главным образом, системой рек и Чёрным морем. Место расположения столицы – Киев стоял на пересечении торговых путей международного значения — свидетельствовало об этом. Особо значимым для русов был великий водный путь «из варяг в греки» (от Балтийского моря по Днепру к Черному морю), который связывал Скандинавию с Византией. Другой путь проходил с Востока на Запад: от Каспийского моря – через Киев – Владимир – Краков – Прагу – Регенсбург, связывая арабский мир с центральной и Западной Европой. Третий путь пролегал от Каспийского моря к Балтийскому, соединяя арабский мир с Прибалтикой и Скандинавией. Летописи той эпохи комментируют события, связанные с использованием русами и сухопутных торговых путей: Греческого (от Киева до Крыма и Царь-Города), Железного (на Донщину и до Азовского моря), Солёного (к солёным озерам в Крыму). [2, 27 –75] Все эти торговые пути способствовали налаживанию русами экономических, культурных, религиозных контактов не только с соседними, но и с далекими от Восточной Европы странами. Киевская Русь уже в самом начале своей исторической жизни играла важную роль в международных отношениях средневекового мира, выступая посредником в торговых связях Запада и Востока. (Прямые контакты с Востоком для западных стран были сложноосуществимы из-за кочевых орд европейской степи, миграционные процессы которых сдерживала Киевская Русь.) Культурные заимствования русов обеспечивала также военная политика государства.

Военные действия означали для наших предков приобретение стимулов для отражения вражеского нападения и, одновременно, возможность стать действующей стороной в феодальном синтезе. Итак, государственное и культурное устройство Киевской Руси выкристаллизовывалось в «контексте» единого средневекого типа культуры как сложное синкретическое образование, в котором противоречиво, прежде всего, на уровне мировоззрения, сосуществовали традиции разных народов. Сохранить мировоззренческую целостность и самобытность культуры – значит, перенести резрешение противоречий в сферу многозначного и ассоциативного. Исторически эту нишу в культуре занимают искусство и религия. Произведения искусства в соответствующем круге художественных образов воплощают созидание и бытие тех синкретических картин мира, жизнеспособность и внутренняя гармония которых предопределены сохранностью в них величайшей доли исконно традиционных черт. Для религии синкретизм – первопричина выживания и сохранения основ многих локальных верований. Нет, и не было ни одной религии в чистом виде, на ортодоксально-каноническом уровне. Основные формы религии являются сложными синкретизированными и полисинкретизированными структурами. Вся история распространения христианства (как и любой другой религии) указывает на зависимость его выживания среди других религий от опоры на верования того или иного народа, то есть на существование христианства именно в синкретических формах.

Ещё Святой Августин заявлял, что христиане должны пользоваться древней культурой так же, как евреи использовали в своё время добычу, захваченную у египтян. «Если языческие философы, особенно платоники, — указывал он — случайно обронили истины, полезные для нашей веры, то этих истин не только не следует остерегаться, но необходимо отнять их у незаконных владельцев и употребить на пользу нам» [3, 107]. Через синкретизм как способ выживания религии, был открыт путь к заимствованиям во всех областях человеческой деятельности (в том числе и интеллектуальной) сначала греко-римского мира, а вследствие христианской экспансии – собственных культур других народов, среди них и русов. Средневековый религиозный синкретизм стал основой синкретизма культурного в Киевской Руси.

Религиозность средневековья уже предполагала синкретичность: единство разных форм овладения миром и отношения к нему. Биполярность средневековья, его замыкание не только на общем, повторяемом, анонимном, но и отдельном, образцовом и особенно индивидуальном свидетельствовало о параллелизме (двузначности) толкования всей человеческой жизни. Включение наших предков в круговорот общесредневекового бытия стало причиной активного взаимодействия в культуре Киевской Руси трёх типов культурных ориентаций: дохристианской, христианской и религиозно-философской. Для русов характер сосуществования этих трёх культурных ориентаций определился не просто как параллельный, а как совпадающий или не совпадающий с критериями их повседневной жизни и традиционного мировоззрения. Интересно, что ещё со времён Феодосия, игумена Печерского, для характеристики мировоззрения наших предков, как синкретического, использовался конкретный термин – «двоеверие» соединение язычества и христианства.

Этот старинный термин сегодня зачастую определяется исследователями как не полностью соответствующий отечественному стандарту синкретизации, и предлагаются другие его дефиницийные оформления: «православное язычество», «православно-языческий синкретизм» [4], «христианская мифология» [5, 22-23]. Причина в очевидном влиянии на формирование культуры Киевской Руси языческих элементов и некая «гармоничность», «немеханистичность» слияния их с христианскими, повлёкшая условность библейской концепции единобожия; утверждение своих, отличных от византийских, идеалов существования человека и мира. Образцы быта, обрядности свидетельствуют о том, что «коллективное подсознательное» русов в широком аксеологическом, а не в узком – конфессиональном значении, всё-таки, оставалось языческим. Соотношение христианства и язычества в рамках разных идеологических векторов колебалось от их резкого противопоставления до органического слияния. Степень главенства языческих или христианских элементов в той или другой сфере жизнедеятельности для наших предков определяла повседневность. Хотя всё чаще реалии своего бытия русы, под воздействием христианства, отождествляли с моралью, духовностью, понятием личности. Для них это значило решение проблемы не столько религиозной, сколько философской, связанной с осмыслением целостности внешнего и внутреннего мира с целью воздействия на них и создания собственной уникальной культуры.

Киевская Русь продолжала общую для духовности той эпохи тенденцию возвышения «среднего» человека во всём многообразии его жизненных проявлений. С конца Х в. общеевропейским символом «среднего» человека был Христос – парадоксальным образом для современного разума, но не для средневекового человека с его восприятием мира как тела распятого Всевышнего [6, 20]. Столкновение язычества и христианства в культуре Киевской Руси с необходимостью рождало мировоззренческие противоречия, перенесение которых в сферу философии, художественно-эстетической деятельности и морали способствовало постепенному перерастанию ситуации «двоеверия» в ситуацию «двукультурья». Как бы не называлось сложившееся положение, оно подчеркивало транзитивный характер культуры. Движение истории от древности к средневековью, при всей принципиальности отличия новой культурной системы от прежней, включало в конструктивную деятельность русов целый комплекс архаических синкретических явлений: обрядность, ритуальность, религиозную иерархичность, мифологичность.

Казалось бы, что «переходность», возвращая человека к древнейшим культурным образцам, должна была ввергнуть культуру Киевской Руси в первобытный хаос чувств и эклектического понимания мира. Однако, зона эклектики возникает, как правило, в более поздних и замкнутых на себе культурах, уже имеющих опыт в использовании знакомых, хотя и принципиально разных, но одинаково близких способов творчества. Известная самобытность культуры Киевской Руси и одновременно её открытость для иновлияний позволили избежать эклектики. К тому же, русы, обустраивая «свой мир» синкретически то есть целостно – нейтрализовали фундаментальную оппозицию «порядок-хаос», имеющую место в сознании всех народов. Вследствие чего возникло и укрепилось в культуре неизбывное желание наших предков итога жизни не ментального, выводящего гармонию за пределы образа (в сферу его осмысления), но образного, остающегося в рамках его эмоционально-эстетического единства. Именно это позволило им с необходимостью возвратиться к формам (чаще художественным) синкретического мышления, желая заново разобраться в образовавшемся культурном хаосе, и , тем самым, преодолеть его. Синкретизм для укрепления и продолжения становления самобытности культуры Киевской Руси оказался уместен и действенен, как никакое другое событие жизни. Докажем это.

Если представить общий ход развития культуры, смену её типов в виде синусоидноволнообразной линии с её подъемами и спадами, с замедлением и ускорением движения на разных этапах, то, сравнивая характер внутренних связей в нижних и верхних частях, присутствие синкретических и синтетических систем будет обязательным. При этом синкретические зоны культуры, находящиеся в нижних, основополагающих отрезках представляют собой не всегда органичные сочетания разнородных частей и образов. Синтетические – это, напротив, вершинные зоны культур, где осуществляется естественный синтез всех существующих способов выражения идеала. Синкретические фазы проявляются наиболее напряженными и деятельностными, нежели зоны синтетических систем, которые имеют итоговые структуры.

В синкретической зоне волны, как бы прессуются разложенные на элементы части предыдущей целостной культурной системы до образования их новых сочетаний [7, 1113]. Всегда нелегко новая картина мира складывается на уровне мировоззрения. Нестойкие процессы транзитивности меняли согласную с естеством жизни русов мировоззренческую парадигму на принципиально новый, подвижный тип мировоззрения: «православно-языческий двоеверный синкретизм» [8, 263], соединявший традиционно-народные этические, художественные, эстетические, философские взгляды наших предков на мир с христианскими. Свойственный русам мировоззренческий синкретизм вовсе не означал «усреднённости» их идейных ориентаций. Напротив, свидетельствовал о силе их колебаний «между» необходимостью осуществления собственного пути развития и тягой «к» ведущим культурным силам средневековья как своеобразной попытке достичь вершин культурного синтеза. Однако, синкретизм — это ещё не система, а потому, только «недосинтез». Здесь постоянны поиски форм, наиболее приспособленных для передачи синкретических представлений.

Таковыми, как свидетельствует вся история становления общечеловеческой культуры, являются различные виды искусства, их традиционно-этнические формы. В них особенно ярко фиксируется то, как синкретизм, не отождествляясь с синтезом (который, в силу собственной исключительности, может быть достигнут не на любом уровне исторического развития культуры), действенно направляет культуру «по возрастающей». Поэтому так показательны для объяснения процесса формирования синкретизма культуры Киевской Руси достижения культового и народного искусства, которые и сегодня можно назвать наивысшими. Рождались они в ситуации «двоеверия» и «двукультурья», в условиях взаимодействия в одном пространстве и времени «живой» народной культуры и рафинированной культуры интеллектуалов, основанной на канонических традициях христианства. Феномен, который возник вследствие перекрещивания народной культуры с культурой образованных людей, А.Я Гуревич назвал «парадоксом средневековой культуры» [1].

Результаты христианизации Киевской Руси по сей день вызывают противоречивые оценки в научном мире – от резко негативных до положительных. Безусловным и позитивным является тот факт, что экстраполированный на отечественную почву эмпирическихудожественный христианский пласт культуры не только вызвал к жизни новые виды искусства (иконопись, храмостроительство, прикладное искусство), но и наполнил их профессиональными чертами: подчиненностью определённым содержательным, сюжетным, композиционным канонам. Привнесение новой религией специфических морально-эстетических норм («совесть», «духовная красота») способствовало развитию абстрактного искусства, требовало новых способов художественной выразительности (знаковых, вербальных, стилистических) и отмежевания официально-культового профессионального искусства от традиционных форм быта, культа, фольклора.

Вследствие этого, в Киевской Руси возник, так называемый, промежуточный тип искусства или промежуточная «третья культура» (В.М.Прокофьев), которая существовала как сплав местных форм художественноэстетической традиции с традициями христианизированных культур европейского круга. Распространение в Киевской Руси христианства «сверху вниз» сформировало официальное (культовое) искусство той эпохи как чрезвычайно восприимчивое к культурным нововведениям и способное к их теоретическому обобщению. Такое движение и его результаты обусловили социально-исторические и культурные отношения «элиты» («дружинной» культуры) и «демоса» («народной» культуры) Киевской Руси. «Элита», благодаря расширенным политико-династическим, экономическим и духовным связям, была хорошо знакома с чужими культурами. Межэтнические контакты среди простого люда также имели место. «Народный культурный синкретизм», в силу определённых исторических обстоятельств, не играл в культуре русов ведущей роли. Тем не менее, основанный на архаическом фольклоре и мифологии, задавал направление художественно-эстетической деятельности.

Если киевский «демос» оставил в истории материальные следы, то киевская «элита» — следы в основном символически-знакового порядка. Элитарная культура оказалась принципиально синкретической, в смысле взаимопроникновения в ней культурных элементов собственных и чужих. «Элита» сформировала культурный образец существования страны и зафиксировала его в официальном культовом искусстве. Литургические образы подняли традицонные представления русов о жизни до концептуального уровня первопричины абсолюта, поставив тем самым проблемы культурного синкретизма в один ряд с проблемой изменения канона и стиля эпохи. В представлении Д.С.Лихачева древнерусский стиль – это стиль «эстетической формации динамического монументализма».

Эта формация, по его мнению, отвечала историческим потребностям общества и объединяла в себе все виды искусства, а также политическую и религиозно-философскую мысль. Основные признаки такой формации: мышление глобальными проблемами, широкомасштабность решения вопросов бытия, осмысление значимости собственного исторического существования, желание красоты во всех проявлениях жизни, «вечность» образов, «ландшафтное видение» в литературе («Слово о Законе и Благодати», XI ст.; «Слово о полку Игоревом», XII ст.; в трудах В.Мономаха, К.Туровского, Серапиона Владимирского). Данная эстетическая формация отвечала потребностям сохранения единства народа, служила целям сотворения идеала человека и человеческой деятельности. В искусстве проявлением такого стиля были соборность и личностность одновременно, лик множественный и единый, неповторимость человеческого облика и вся их совокупность [9, 19-26].

При столь широком толковании стиля не до конца ясно вырисовывается роль искусства в формировании новых канона и стиля – под стать складывающейся в Киевской Руси синкретической культуре. Определение стиля этого времени Г.К. Вагнером: как «монументально-синтезирующего историзма с чертами высокого этоса и калокагатии» [10, 130] более конкретно.Эта дефиниция связывает воедино проблемы художественных стиля и канона с проблемами культуры. В процессе стилеобразования действенную основу, как правило, составляют типичные формы традиционной народной культуры, «вытолкнутые» работой интеллекта к своим собственным границам и «закреплённые» в официальном искусстве.

Поэтому обращение к разным видам художественной практики Киевской Руси даёт живейшее представление о смешении языческой архаики и христианства византийского образца, пребывающего в зависимости от этики и космологии средневекового монументализма. Рассмотрим, в качестве примера, некоторые виды искусства: архитектуру, музыку, литературу, живопись. Для наших предков наиболее ярким воплощением высшего мира космического устройства в зримых образах пространственной бесконечности было храмовое зодчество. Архитектурные компоненты церквей – столпы, купол, арки — в сочетаниях образовывали среднекрестие, воспринимавшееся не только как христианский символ спасения, но и как наиболее универсальное материалистическое выражение бесконечности и философского знания об универсуме.

Важной для формирования стиля искусства Киевской Руси была идея органического единства эстетического и этического, рождённая, на первый взгляд, лишь византийскими богословскими традициями. Хотя, сосуществование понятий добра и зла, жизни и смерти представлял уже фольклор того времени, в частности черниговская былина про Ивана Годиновича и Кощея Бессмертного, сюжет которой встречается ещё в образцах дохристианского искусства – например, в оформлении турьего рога из Черной Могилы, г. Черниговка [11, 491].) Что действительно ввело византийское богословие в художественную культуру, как постоянно регламентирующее жизнь человека – так это моральные устои христианства. Достижению их, а значит, истинной религиозности, по мнению книжников Киевской Руси, способствовал такой вид искусства, как музыка. «Навыщай пети и узриши вещи сладость» — поучали мыслители [12,39]. Функция познания « сладости вещи», а значит, раскрытия красоты окружающего человека мира и морализующая были основными и рассматривались ими во взаимосвязи.

Представления о морально-эстетическом влиянии искусства на человека напрямую были связаны с античным и византийским пониманием музыки как идеи о том, что «само наше телесное устройство умело подготовлено природой для музыкальных действий» [13,109]. Характерно, что ни скульптура, ни архитектура, ни театр, ни даже ораторское искусство Древней Греции не были представлены таким количеством «памятников» в общественной мысли, как музыка. Для эллинов музыка была способом формирования личности и, потому исключительно формой общественной практики. В Византии музыка представлялась сосредоточением выражения христологической догмы и не просто включалась в культовый ритуал. Она оформляла всю словесную информацию богослужения (как поэтическую, так и прозаическую) в певчески-мелодическую форму, и, тем самым, усиливала влияние литургии на эмоциональную сферу психики человека. Музыка стала художественным воплощением моральных и этических канонов христианства, символом примирения в едином культурном пространстве религии и искусства, божества и красоты.

Киевская Русь, в связи с христианизацией, восприняла музыкальную культуру (как и всё профессиональное искусство) от Византии практически, как отображение византийского варианта этоса. Известно, что учение об этосе, независимо от греческого мира, гораздо раньше возникло на Востоке — в Египте и Китае. И только в античной Греции оно было теоретически обработано Платоном («Законы», «Государство») и Аристотелем («Поэтика», « Политика») в связи стой огромной ролью, которую играла музыка в эллинистическом обществе. Практические и теоретические споры об «этическом» значении музыки велись ими вокруг следующих основных вопросов: отбора ладов, музыкальных инструментов, наиболее отвечающих воспитательным и общеполитическим целям; соотношение слова и музыки.

Платон и Аристотель, рассматривали музыку как наиболее важный способ влияния на мир человеческой морали, принимали образование музыкальным искусством определённого психологического настроя личности за этос. Музыка, в понимании греков, потому была близка психической жизни человека, что передавала движение – внешнее выражение характера. Поэтому, меняя характер движения, содержащийся в музыкальных звуках, используя разнообразные мелодии, инструменты, ритмы и лады, можно было, по мнению древних греков, формировать разный настрой психики человека, тем самым, влияя и на становление его характера [14].

Если в Древней Греции этос рассматривался как уклад психики и основанная на нем культура того или иного типа, то в Византии – это уже была мораль. Вопросы целомудренного самосовершенствования, духовного наслаждения и, конечно, катарсис – очищение души, как одна из основных идей христианства, рассматривались византийскими мыслителями, а позже и древнерусскими, в связи с музыкальным культовым искусством. Положения об этосе, основывающиеся на отношении к музыкальному искусству, в Киевской Руси распространялись в литературе поучительного содержания: хрониках, летописях, прологах. Специальные труды о музыке до XVII в. не известны. Однако, существуют произведения, которые «кодируют» понимание этоса нашими предками в практических руководствах по музыкальному исполнительству. Речь идет о музыкальных учебниках. Музыкальные азбуки того времени были переполнены образами из богословской этики. Характеристики нотных знаков (крюков) зачастую несли моральную нагрузку, которая к исполнительской практике не имела прямого отношения. Например:

«Кулизма — ко всем человекам любовь нелицемерная.
Стопица – смиренномудрие в мудрости.
Статья – срамословия и суесловия отбегание.
С сорочьей ногою – сребролюбия истинная ненависть.
Крюк – кроткое ума блюдение от зол.
Мечик – милосердие к нищим и милость.
Осока – отгребание от всякого зла всем сердцем и мысленно» [12, 155-156].

Музыка формировала не внешнюю человеческую мудрость — «источник искушения», а внутреннюю, как моральное совершенствование. Высшим предначертанием церковных гимнов, божественных песнопений было приводить душу человеческую к гармонии, призывать её к возвышенному образу жизни, оберегать от грешного в жизни и помыслах. В культуре Киевской Руси учение об этосе представляло собой сплав категорий античной и византийской этики, эстетики и философии. Свидетельством тому является повышенный интерес книжников с конца Х в. не столько к PAIDEIA — «музыкальной добронравности» Дамона, то есть, к собственно этическому, сколько к соединению его с эстетическим началом. Эстетическое сохранялось в понимании русами этоса в виде наслаждения, которое возникало при столкновении человека с прекрасным в нём самом, других людях, природе, жизни, искусстве. Идея «духовного блаженства» развивалась гуманистами поздней Византии, особенно активно в трудах монахов исихастской ориентации – Григория Синаита, Григория Паламы, Николая Кавасилы.

Они подчёркивали присутствие наслаждения во всех сферах духовной деятельности человека, отождествляли его с понятием прекрасного. В письменной традиции Киевской Руси, через определение музыки как носителя прекрасного, идея наслаждения постепенно приобретала черты утешения и «очищения». Именно в таком виде она разрабатывалась во второй половине XVI в. в трудах Нила Сорского, который приблизился к высказываниям Аристотеля о катарсисе. Однако всё это было позднее, а в конце Х – середине XIII вв. книжники лишь углубляли мотив наслаждения, опираясь на достаточно широкое, берущее начало в народном творчестве, понимание ими прекрасного: как степени художественного совершенства, как высшей духовной ценности и начала жизни. Не случайно искусствоведческие реконструкции образцов культовой музыки Киевской Руси свидетельствуют об обязательном присутствии в ней элементов народной песенности. Суровое церковное искусство творили певцы и музыканты, слух которых воспитывался в атмосфере народной песенности, поэтому её элементы они привносили в богослужебную музыку. На ранних этапах формирования профессиональной музыки это происходило активнее, ярче и сильнее, чем в более поздние времена.

Так, отличительная черта церковной музыки русов – плавность распева, пришедшая от народной песни, в последовательном развитии культовой музыки с XII в. постепенно нивелировалась. Чем старше был певческий памятник, тем меньше была степень его распевности [15,78]. Влияние народно-песенной стихии на церковную музыку Киевской Руси определило самостоятельный путь её развития во всех разделах, начиная от способов нотной записи (собственной кондакарной нотации, о которой свидетельствует «Студийский устав» 1096г., западно-украинские ирмолаи) и, заканчивая названием регента церковного хора – «деместик», которое имело народные корни. Известно, что древнерусское церковное певческое искусство наряду со знаменными распевами ещё состояло из демественных, которые использовались в торжественных случаях, при свершении обрядов «ход на осляти» и «печерное действо», а также в домашнем музицировании. В Киевской Руси этот вид песнопений был едва ли не единственным, поэтому даже регентская должность носила его название. Деместиком или регентом церковного хора был, например, Стефан – ученик Феодосия Печерского, о чем свидетельствует «Житие» последнего [16].

Взаимодействие народных и христианизированных элементов в певческой культуре Киевской Руси обусловили её «двухъярусную» структуру. Верхний ярус основывался на сложных, приближенных к византийским, видах пения, а нижний — на элементарных и более демократических. Все размышления русов о полезном и красивом касались только области певческого искусства. Культовое пение находилось на позитивном полюсе художественной культуры, в отличие от светского инструментального искусства скоморохов, неразрывно связанного в представлениях людей той эпохи с язычеством. Известные факты борьбы церкви с народным искусством отражены в литературе того времени: канонических отповедях киевского митрополита Иоанна II на вопрос черноризца Иакова (XI ст.), Лаврентьвской летописи (1074 г.), Киево-Печерском патерике (начало XIII ст.), «Изборнике Святослава» (1076 г.). Народная инструментальная и вокальная музыка оцениваются в этих трудах как «…пьянство, обжорство, грабеж, насилие,… разбой, чародейство, волхование, ношение масок,…бесовские песни, танцы, бубны, сопилки, гусли, пищали, непристойные игры, русалки» [12, 50].

Христианизация искусства Киевской Руси предполагала искоренение в нём истинно народного начала с целью распространения через религиозную и художественную практику на всю культуру собственной философской установки: анализировать внутренний мир человека с целью воздействия на него. Поэтому все произведения культового искусства (архитектура, иконы, фрески) отражали мир человека и предлагали его изменение в соответствии с христианским идеалом. Это особенно касалось музыки, возможности которой как искусства универсального, имеющего силу индивидуального и массового воздействия, христианство оценило очень рано. Еще Григорий Нисский писал, что «…философия, которая проявляет себя в мелодии, есть более глубокая тайна, нежели об этом думает толпа» [13,107]. Данью средневековой традиции понимания мира и человека было присутствие морали в характеристиках духовных песнопений. Доминирование этического в единстве красоты и добра, придало этосу в культуре Киевской Руси действительно универсальный характер. Слияние морали и красоты в искусстве Киевской Руси воплощал неосознанно присутствующий в жизнедеятельности людей принцип калокагатии.

Идея калокагативности присуща любой культуре. Основы калокагативного восприятия нашими предками универсума возникли ещё с мифологических времен, но как жизненно важный принцип оформились только с конца Х в., в связи с наполнением понятия «красота» новым содержанием. Речь идёт о том, что до Х в.. объектом и мерой красоты для русов была природа, от которой практически зависела их жизнь. С Х в. окружающую их действительность они уже сравнивали с моралью человека, а понятие личности с духовностью. Духовное отождествлялось с эстетическим, поскольку общественное сознание русов, восприняв константинопольский вариант культуры, усмотрело в нём, прежде всего, «духовную красоту».

Она воспринималась в то время чаще не в теологическом значении, а как приобщение к высшим ценностям и знаниям необычного характера. При этом «духовная красота» была самоценна и не требовала красоты физической, которая, в свою очередь приобретала значимость только как знак «духовной красоты». Знаковая функция красоты раскрывалась в искусствах, связанных с культом [17, 14-15]. Это, во-первых, было обусловлено традициями становления византийской художественной культуры в русле развития форм образа, содержащих «духовную красоту». Во-вторых, древнейшим человеческим опытом восприятия сакрального образа, как носителя духовности. Литература и культовое искусство Киевской Руси вносили в развитие образа «духовной красоты» собственные коррективы.

Так, повышенное внимание книжников к сущности человека в разнообразии его основных аспектов – психологическом (духовном), общественном (этическом), историческом (социальном)– антропоморфизировало характер калокагативной идеи и образа. Наиболее ярким воплощением идеала единения красоты и добра в легендарно-историческом литературном жанре Киевской Руси (летописях, патериках, «Словах», «Хождениях», «Житиях» князей) стали образы Бориса, Глеба, Георгия-воина; кроме того, фигуры святительского чина фресковой живописи, мозаик Софии Киевской, Десятинной церкви, Ирининского и Георгиевского храмов. Общенародный идеал физической и духовной красоты образовывался как родственный общеантичному – органической целостности эстетического и этического. Калокагатия как «прекрасноблагость» в Древней Греции означала достаточно широкое понимание лучших качеств личности. Постепенно это, еще не чёткое обозначение, «переплавилось» у Платона в гармонию души и тела. В искусстве Киевской Руси духовное и физически красивое образовывали целостность более высокого порядка, что выражалось в равновесии между трансцендентальной символикой (звука, цвета) и её конкретно-чувственной ассоциативностью [10, 46].

Таким образом, чётко наметилась тенденция образования на основе синкретических художественных структур единого стиля культуры Киевской Руси как творческой переработки взаимодействия основ язычества и христианства. Архаический принцип отождествления человеческой природы с миром добра и красоты, воплощённый в идее калокагатии, в культуре Киевской Руси приобрел специфический признак: наивысшую степень слияния эстетического (красивого) и этического (морального) в самом человеческом естестве (физическом и духовном строе) и вне его. Новое синкретическое мировоззрение находилось в непосредственной связи со способами (историческим, этническим, эстетическим) утверждения духовности человека, а значит и со стилем как таковым.

Синкретизм культуры Киевской Руси, формировавшийся в условиях сосуществования язычества и христианства и отразившийся в формах профессионального искусства, обозначил в «религиозности духа» тенденции эстетизации, смены, а со временем и «разрушения» основных категорий, в частности, канона. Вольное и откровенное использование русами в жизни и в искусстве одновременно христианской и языческой символики обусловило не такое жесткое, как в других христианских странах, толкование канона. Ярчайшее подтверждение тому — оформление храмов, где аграрные и магические символы языческой древности составили его неотъемлемую часть. Например, основным мотивом мозаичных орнаментов Софии Киевской является ритмическое чередование ростков стеблей с усиками и листьями, расходящимися от него в геометрические фигуры-символы: круги, треугольники, квадраты, стилизованные цветы, венки и в изображения мифологических существ – грифонов, вещих птиц, русалок. Все они воплощали жизненную силу природы и перекликались с символической орнаментикой раннеисторического бытия наших предков). Византийское искусство не знало деления на светское и церковное, хотя оба течения в нём сосуществовали достаточно выразительно. В искусстве Киевской Руси опора на традиционные формы изначально наметила тенденции к его разделу на светское и религиозное, что уже предполагало изменение канона изнутри, начиная с одной из важнейших форм церковного искусства — храмового зодчества. Строгая канонизация живописи в известной степени сковывала художественное творчество, предопределяя в ней более длительное и устойчивое византийское влияние, чем в архитектуре. Соответственно византийским образцам были проведены мастерами мозаичные работы в Софии Киевской – изображениях Богоматери Оранты и Христа Вседержителя в центральном куполе собора. Эти и другие мозаики и фрески были созданы в строгой и торжественной манере, свойственной византийской монументальной живописи. Все изображения Софийского собора пронизаны идеей величия православной Церкви и земной власти. Несмотря на всю каноническую строгость художественного оформления храмов, иногда сюжеты циклов росписей выбирались из рассчёта наибольшего соответствия их местным условиям, понятности коренному населению, что придавало им национальный и светский колорит.

В киевском храме среди многочисленных фресок есть такого рода росписи: на южной стороне центрального нефа изображены фигуры дочерей князя Ярослава, а на северной стороне – его сыновей. В западной части центрального нефа, примыкающего к подкупольному пространству – сам князь Ярослав с моделью храма в руках. На стенах лестничных башен показаны эпизоды придворной жизни (состязания на ипподроме, цирковые представления, охота на волка, медведя, вепря, барса; поединок бойцов; танцы скоморохов; игра музыкантов на дудках, флейтах, гуслях, органе) изображены птицы (ястреб, кречет). По аналогии с византийской культурой в иконическом оформлении храмов Киевской Руси особое, символическое значение приобрёл цвет. Золото было символом «божественного света», белый цвет – символом чистоты, зелёный — цветения, чёрный – смерти, пурпур – символом царской власти [18, 102-103]. И всё же, в иконописи русов суть религиозного христианизированного канона проявлялась не в полной мере. Если до христианизации народная иконопись складывалась как своеобразное искусство объемной скульптуры и плоскорезов, то православие требовало оформления храмов только рисованными образами. Киевские же храмы (Золотоверхий монастырь XII в., разрушенный в 30-х годах ХХ в., церковь Спаса на Берестове) хранили примеры непосредственного нарушения византийского канона — плоские каменные барельефы (плоскорезы) изображения святых [19, 58-60]. Рассматривая иконы киевского письма (например, Богоматерь Великая Панагия (Оранта) около 1114 г., Богоматерь Печерская (Свенская) 1288г.) можно выявить некоторые действительно «местные» черты христианизированного канона, общие для всех мастеров. Это тёплая красно-коричневая гамма, иногда (как в иконе святого Георгия в Успенском соборе Московского кремля, которую исследователи связывают с киевской традицией) насыщенный яркий, мажорный цветовой лад, отличающийся от византийских образцов. Своеобразный колорит «киевских» икон, фресок, мозаик напрямую связан с мифологической символикой цвета язычества, где красный – олицетворял радость жизни, желтый — урожай, голубой – здоровье, зеленый – воскресение природы, черный с белым – уважение к духам. Итак, культовая архитектура, музыка, литература, живопись этого периода свидетельствовали о быстром «расшатывании» общезначимого средневекового канона после слияния княжеской власти с христианством и как следствие обмирщения последнего, его симбиоза с «местным Космо-Психо-Логосом» (Г.Д.Гачев). Отступление от канонических форм визан-

тийской церкви заметны уже в первых образцах храмостроения Киевской Руси. София Киевская (1037 г.), Успенский собор в Киеве (989-996 гг.), церковь Василия на Овручи (1190 г.), Спасо-Преображенский собор в Чернигове (первая половина XI в.) являются примерами переосмысления древнерусскими зодчими византийской архитектурной системы крестовокупольного храма и создания ими новых архитектурных форм (шатрового, столпообразного храма с пирамидально-вертикальными, приближенными к природным, бионическим формам увенчания главок церквей «маковками»), ставших позднее нормативными [20]. Разрушение канона в архитектуре самым непосредственным образом было связано с традицией храмостроения Киевской Руси, которая основывалась на желании наших предков образовать собственное внутреннее (во внешнем) пространство. Если западноевропейское зодчество ярко демонстрировало «вознесение к горнему миру» — устремление к абсолюту, то православная Церковь своим образом и местом расположения скорее подчеркивала бесконечность пространства. Совершенно ясно, что культовое искусство Киевской Руси, опираясь на глубинные традиции народного творчества, эволюционировало не всегда соответственно требованиям церковного канона. Официальное (культовое) искусство отражало вечное противоречие двух первооснов культуры: эстетико-художественной и утилитарно-канонической. Канон в культовом искусстве не был исключительно эстетическим, поскольку вбирал в себя ряд художественных способов и решений, но не сводился к ним. Канон фиксировал необходимоить достижения человеком, обществом, культурой вершин художественного освоения мира. В период разрушения канонических художественных систем, когда элементы предыдущего художественного синтеза вступали в хаотические отношения, происходило возвращение к синкретизму мышления как надежному способу упорядочивания возникшего хаоса. Профессиональное искусство Киевской Руси, отражая особенности синкретической сути эпохи, демонстрировало активную смену способов художественного освоения мира, эстетических вкусов и идеалов. Динамизм социальных перемен проявил ход изменения художественного канона, специфику разрушения старых и формироавания новых эстетических и этических норм. Постепенное «размывание» канона в искусстве Руси, по определению Д.М.Угриновича, началось только с XVI в., закончилось в XVII в. и было связано с использованием элементов реализма, правдивого отображения жизни и быта народа. Так, в творчестве Симона Ушакова и представителей его школы иконопись уже была приближена к портретной живописи [21, 154]. Несмотря на подобные утверждения, есть причины говорить о разрушении прежнего канона и образования нового ещё в культуре Киевской Руси.

Если провести исторические параллели между Х XIII вв. и XVI – XVII вв., то общим для этих двух периодов будет то, что каждый из них представляет собой переходную эпоху. Первый – от древности к средневековью, а второй – от средневековья к Новому времени. Переходность всегда подразумевает хаотическое столкновение старого и нового. Культура в переходный период находит стойкое сохранение собственного содержательного стержня в образцах народного творчества: фольклора, хореографической пластики, декоративноприкладного искусства и т.д. Все эти виды творческой деятельности человека берут своё начало в первобытном синкретизме и приспособлены к реализации всего разнообразия культуры. Народное искусство русов сыграло важную роль в освоении ими предыдущего стадиального канона и одновременно в разрушении общесредневековых нормативных рамок в культовом искусстве, наполнив его реалистическим содержанием. К тому же, канон наиболее выразительно проявляется именно в тот момент, когда кривая роста искусства останавливается и переходит в горизонтальную плоскость. В культуре Киевской Руси в таком положении оказался языческий фольклор, который основывался на канонах искусственно созданной синкретической веры.

Последняя не оправдала возложенных на неё надежд, поскольку язычество в центр своих проблем ставило взаимоотношение человека и природы, а не устройство человеческого общества, поиски социальной справедливости, смысла и цели жизни. Организация развитой христианской религии, пришедшей на смену языческой, скоро переплелась с государственной властью Киевской Руси, сформировав и новую культуру. Обновление социокультурных государственных структур означало подъем творческой мысли, переход на более высокую, в сравнении с язычеством, ступень развития и смену предыдущих правил жизнедеятельности. С одной стороны, канон, как христианизированная система жёстких правил, в культуре Киевской Руси ещё только складывался. В некоторой мере это сгладило известную негативность нормативных влияний: торможение, упадок художественноэстетического творчества из-за возведения определённых её способов в абсолют.

С другой стороны, слияние представлений язычества и христианства в едином пространстве культуры русов активно формировало в искусстве конца Х – середины XIII вв., так называемый, «синкретический канон», в котором с течением времени хоть и возрастала роль христианизированных форм культуры, но никогда не обесценивались и народные черты. Этот канон, как отражение в новых нормативно-художественных формах исконного мировоззрения русов, органично влился в их собственный процесс стилеи культурообразования. При этом само явление синкретизма, воплощая в новых художественных нормативах культурную целостность, наполнялось двояким содержанием: причины и следствия обновления, смены предыдущего канона, а значит, и основных элементов всей культурной системы.

Итак, причину столь яркой «вспышки» на средневековом «небосклоне» самобытности отдельной культуры Киевской Руси во многом предопределило нестойкое, исполненное случайностей и отступлений утверждение в ней огромной духовной энергии, произраставшей из отношений христианства и язычества. Из «трансцендентных оснований» жизни русов, то есть из стержневой роли религиозного мировоззрения, вобравшего в себя все другие компоненты культуры, как общая закономерность и родовое качество эпохи, родился культурный синкретизм. Дополнительным детерминирующим фактором при этом стала тесная связь культуры с повседневной практикой и жизнью её носителя – народа, с единством его сознания. Причины формирования синкретизма культуры Киевской Руси очевидны: 1) «двоеверие» (соединение восточного христианства с элементами язычества русов); 2) формирование многоуровневой духовности на пересечении традиций «элиты» и «демоса»; 3)постановка и решение художественных, эстетических, философских и пр. проблем в их внутренней и внешней взаимосвязи.

О парадоксальности формирования культурного синкретизма свидетельствует всё многообразие сохранившихся древнерусских памятников: архитектоника храмов, образы живописи, монументализм фресок, декоративно-прикладное искусство, фольклор, хореографическая пластика. К культурному синкретизму наших предков подталкивала задача сохранения ими своей собственной духовной самобытности – при обилии инокультурных влияний. Синкретизм стал формой разрешения этих противоречий. В культуре Киевской Руси синкретизм – «единство в многообразии», где единство также значимо и реализуемо, как и многообразие. Это форма оптимизации разнородных культурных тенденций, естественное сочетание продолжения традиций и их творческого обновления. Это формирование на принципах этоса и калокагативного антропоморфизма своеобразного «синкретического» стиля искусства. Распространение этого стиля через «синкретический» художественный канон на всю культуру Киевской Руси знаменовало достижние ею наивысшей степени расцвета.

Библиографический список

1. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. – М.: Искусство, 1984. – 350с.

2. Жуковский А., Субтельный О. Очерк истории Украины. – Львов: Изд. НТШ, 1995. – 230с. См. также: Тихомиров М.Н. Древняя Русь. – М.: Наука, 1975. – 429 с.; Фроянов И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической историии. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1989. – 256 с.

3. Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. – М.: Прогресс, 1992. – 338с.

4. Маторин Н.И. Религия у народов Волжско-Камского края. – М.: «Безбожник», 1929. – с.90-111.

5. Покровский М.Н. Очерк истории русской культуры. – М., 1923. – ч.2. – с.20-23.

6. Неретина С.С. Слово и текст в средневековой культуре. История: миф, время, загадка. – М.: Гносис, 1994. – 208с.

7. Муриан И.Ф. К проблеме синтеза в искусстве стран Азии // Синтез в искусстве стран Азии. – М.: Наука, 1993. – с.9 –23.

8. Мильков В.В., Пилюгина Н.Б. Христианство и язычество: проблема двоеверия // Введение христианства на Руси. М.: Мысль, 1987. с.263-273.

9. Лихачев Д.С. Стародавний Киев – «мать городов русских» // Философская мысль. – К., 1982. № 2. – с.19 –26.

10. Вагнер Г.К. Канон и стиль в древнерусском искусстве. – М.: Искусство, 1987. – 285с.

11. Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. – М., 1948. – 498с.

12. Музыкальная эстетика России XI – XVIII вв. – М.: Искусство, 1973. 276с.

13. Музыкальная эстетика западноевропейского Средневековья и Возрождения. – М.: Искусство, 1966. – 198с.

14. Платон. Государство. Законы. Политика. – М.: Мысль, 1998. – 798с.

15. Бражников М.В. Лица и фиты знаменного распева. – Л.: Музыка, 1984. – 302с.

16. Майкапар А.Е. Из истории музыки в Древней Руси // Вопросы философии. – М.: Правда, 1971. №6. – c.212-214.

17. Бычков В.В. Эстетическое сознание Древней Руси. – М.: Знание, 1988. – 61с.

18. Бычков В.В. Византийская эстетика: Теоретические проблемы. – М.: Искусство, 1977. – 198с.

19. Гончар И.М. Жемчужины украинской иконописи // Народное творчество и этнография. – К.: Наукова думка, 1990. № 3. – с.58-60.

20. Комеч А.И. Древнерусское зодчество конца X начала XII вв.: Византийское наследие и становление самостоятельной традиции. – М.: Наука, 1987. – 317с.

21. Угринович Д.М. Искусство и религия (теоретический очерк). – М.: Изд-во полит. литературы, 1982. – 287с.

С.А. Безклубая

Сегодня, когда, по утверждению премьер-министра, каждая российская семья имеет в собственности автомобиль, сетью железных дорог, как паутиной, опутана вся планета, моря и океаны бороздят яхты и круизные лайнеры, а из одной любой точки планеты можно попасть в любую другую на суперскоростных аэробусах, уже никого не удивить и количеством аварий и катастроф, с пугающей частотой случающихся с этими транспортными средствами.

Только в  дорожно-транспортных происшествиях наша страна ежегодно безвозвратно теряет более 30 тысяч своих сограждан, в то время как за всю войну в Афганистане мы их потеряли вдвое меньше. Кстати, в Китае законодатели, последователи мудрого Конфуция, пытаются решить эту проблему радикально.

В Поднебесной за ДТП, повлекшее смерть двух и более лиц, если оно было совершено в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, наказание предусмотрено вплоть до смертной казни. Мы же возводим стритрейсеров, вроде Мары Багдасарян, чуть ли не в  ранг национальных героев, ежедневно взахлеб рассказывая об их очередных «подвигах» и приключениях на дорогах по всем телевизионным каналам, чего, собственно, они в итоге и добиваются. Аварии и катастрофы случаются сегодня, будут случаться впредь, случались они и в середине прошлого века. Примерно треть из них происходит из-за погодных или природных условий — сильный боковой ветер, внезапно возникшие волны-убийцы, гололед на дорогах и т.д.; столько же из-за технических неисправностей самих транспортных средств, а вот последняя треть приходится на тот самый пресловутый человеческий фактор. И вот такие аварии и катастрофы становятся предметом их исследования в рамках уголовных дел. Последнее, что помнил Витя Краснянский, это то, что он посмотрел на недавно подаренные ему отцом на день рождения часы «Победа», потом страшный удар, его самого крик непонятно кому: Держись! — и темнота. В себя Виктор пришел только в республиканской больнице.

Рядом на койке сидел отец. — Часы… — вспомнил о подарке парень. — Да черт с ними, с часами,— засуетился вскочивший батя.- Живой остался и ладно. Мать вот тебе тут пирогов любимых напекла с морошкой, а часы дело наживное, новые купим! 20 июля 1958 года на 70-м километре одной из железнодорожных линий потерпел крушение товарный поезд, состоявший в основном из платформ, груженных различными строительными механизмами, кранами, бульдозерами и другими агрегатами на гусеничном ходу. Имелись тяжело пострадавшие из числа людей, сопровождавших грузы. Значительные повреждения были причинены перевозившейся технике, железнодорожному подвижному составу и пути. Материальный ущерб в денежном выражении составлял огромную по тем временам сумму. По факту крушения немедленно было возбуждено уголовное дело, расследование которого проводила бригада следователей, возглавляемая старшим следователем транспортной прокуратуры В.И. Шикановым, позднее работавшим Членом Верховного суда Карельской АССР.

По результатам осмотра места происшествия и других неотложных следственных действий были выдвинуты четыре версии: неисправность пути, ходовых частей самого паровоза, падение груза в результате его неправильного крепления на платформах и, наконец, превышение машинистом установленной для участка, на котором произошло крушение, 30-километровой скорости движения. Версия об аварии в результате неисправности пути основывалась на показаниях машиниста Хвостиченко, который на допросе указал, что, следуя по 70-му километру со скоростью 20 км/час в момент, непосредственно предшествовавший крушению, он успел заметить перед самым паровозом искривление пути в его горизонтальной плоскости, то, что железнодорожники называют выносом. Работники пути — бригадир Баранов, дорожный мастер Степанов и начальник дистанции пути Хорунжин — напротив, высказывали предположения о превышении скорости машинистом Хвостиченко, категорически отрицая какие-либо неисправности пути. Они же говорили, что возможной причиной крушения могла быть неисправность ходовых частей паровоза, который машинист часто и непредвиденно останавливал, видимо, для ее устранения. Последнее особенно настораживало следователей, потому что можно было допустить, что, потеряв время на таких остановках, Хвостиченко, стараясь не выбиться из графика движения, сознательно превысил установленную скорость.

При осмотре места происшествия было зафиксировано, что тяжелые механизмы на гусеничном ходу не были закреплены на открытых платформах проволочными растяжками, а удерживались с помощью деревянных брусьев, прибитых к полу платформ. Часть машин оказалась под откосом железнодорожной насыпи, одна из них при падении разбила четырехосный крытый вагон, в котором находились люди. В общем, как водится, при допросах работники одних служб кивали на работников других, утверждая, что вот у них-то как раз все в порядке, те, в свою очередь, считали совершенно обратное, а следователям нужна была только истина. При проверке версии о крушении поезда по вине машиниста, превысившего допустимую скорость, следователи прежде всего установили точное время аварии и время отправления поезда с последней станции, где он до этого имел остановку.

Время отправления поезда со станции установили осмотром настольного журнала дежурного. Записи, произведенные еще до крушения, сомнений не вызывали. Время самой аварии установили с помощью показаний главного кондуктора Буданова и механика Краснянского, сопровождавшего груз. Оба утверждали, что перед самым крушением они смотрели на часы, и врать им смысла не имело, ведь Краснянский жестоко пострадал в катастрофе. Буданов же дополнил, что после крушения он самостоятельно добрался до ближайшей путевой казармы, чтобы сообщить по телефону о случившемся диспетчеру. Время его появления тоже было зафиксировано в журнале казармы, нужно было только проверить, сколько времени потребовалось Буданову, чтобы дойти от места крушения до телефона.

Провели следственный эксперимент, после чего время аварии можно было считать установленным достаточно точно. Скоростемеров паровозы в те времена не имели, поэтому для определения скорости движения состава на момент аварии и выяснения других вопросов технического характера была назначена экспертиза, которую проводили квалифицированные специалисты, имевшие большой опыт работы по специальности и не заинтересованные в исходе дела. Экспертизе предшествовал подробный допрос машиниста Хвостиченко о режиме ведения им поезда.

При допросе выяснилось, что за 900 метров до места крушения из-за нагревания левого поршневого подшипника паровоза поезд действительно имел 5-минутную вынужденную остановку. Место остановки удалось установить показаниями ряда лиц, сопровождавших грузы и выходивших на стоянке за водой к протекавшему неподалеку ручейку. Для производства сложной экспертизы собрали данные о весе состава, количестве осей, серии паровоза, включенных тормозах и профиле пути. Произведенные экспертами тяговые расчеты подтвердили показания машиниста о том, что скорость поезда к моменту крушения не могла превышать 25 км/ас, что говорило о несостоятельности проверяемой версии о превышении Хвостиченко дозволенной для данного участка пути 30-километровой скорости.

Заключение экспертов позволило исключить и версию о причине крушения в результате неисправностей ходовых частей паровоза. Такой вывод эксперты сделали на основании изучения подробного акта о техническом состоянии паровоза после крушения, составленного вызванными В.И. Шикановым на место крушения и по его заданию специалистами смежной железной дороги. Объективность акта сомнений не вызывала. Изучили эксперты и сделанные на месте происшествия фотографии различных узлов паровоза, показания работников, осматривавших машину в депо перед поездкой, членов паровозной бригады, следовавшей на паровозе.

При проверке версии о неправильном креплении груза на платформах были допрошены должностные лица, руководившие этой работой на месте погрузки техники и формирования поезда. Было установлено, что крепление машин на гусеничном ходу без проволочных растяжек производилось в соответствии с действующими техническими условиями погрузки и крепления грузов на открытом подвижном составе. Никаких отступлений от правил допущено не было. Допросами сопровождавших технику и членов бригады поезда следователи выяснили, что сползание машин с платформ и их падение под откос железнодорожной насыпи произошло уже после схода с рельс головной группы вагонов и было не причиной, а следствием крушения. Оставалась последняя из выдвинутых версий, та, что причиной крушения была неисправность пути.

Следователи проверили его состояние непосредственно в месте аварии, на протяжении 300 метров до и столько же после места крушения. В итоге было установлено, что кривая 70-го километра содержится в неудовлетворительном состоянии. Земляное полотно было заужено и, несмотря на то, что 70-й километр на всем его протяжении расположен на крутых склонах, противоугонные устройства, то есть устройства, препятствующие так называемому угону пути — продольному смещению рельс под влиянием движущегося поезда, полностью отсутствовали, что давало основания полагать, что путь содержался с грубыми отступлениями от технических условий не только в месте где произошло крушение, но и в границах всей дистанции.

С целью проверки этого предположения было решено пропустить по всей дистанции вагон- путеизмеритель смежной железной дороги. Ценные для следствия данные о техническом состоянии пути на 70-м километре дали осмотры книг предупреждений диспетчера, настольных журналов дежурных по станции, календарных графиков работ, выполненных по текущему содержанию пути, записных книжек бригадира пути и дорожного мастера.

В результате их осмотра и допросов свидетелей было выяснено, что на 70-м километре, особенно в кривой радиусом 300 метров, где произошло крушение, начиная с весны 1958 года систематически происходил угон пути, что вызывало его искривление, из-за чего дорожный мастер Степанов неоднократно выдавал временные предупреждения о снижении скорости движения поездов до 15 км/час и систематически производил в кривой разгон зазоров, то есть приведение пути в такое состояние, чтобы расстояния между смежными рельсами на стыках были одинаковыми.

Из записей в настольных журналах дежурных по станциям, осмотренных на соседних с местом крушения раздельных пунктах, следовало, что машинисты замечали неисправности пути в кривой 70-го километра. Так, утром 18 июля 1958 года машинист Денисов, проследовавший 70-й километр с грузовым поездом, почувствовал сильный толчок, о чем на станции в журнале сделал запись, предупредив, что этот участок нужно проезжать с особой бдительностью. Об этом сообщении машиниста дежурный по станции доложил диспетчеру. При допросе Денисов показал, что толчок он ощутил как раз в том месте, где через два дня потерпел крушение состав Хвостиченко. Диспетчер, получив сообщение Денисова, тем же утром позвонил дорожному мастеру Степанову, который заверил его, что немедленно устранит неисправность, и отклонил предложение диспетчера выдать предупреждение о снижении скорости поездов. Как выяснилось, на место, угрожающее безопасности следования поездов, Степанов сам не пошел, хотя путевая казарма, где он жил, располагалась от этого места всего в 300-х метрах.

Он ограничился тем, что поручил ликвидировать неисправность бригадиру Баранову. Сначала на  допросах Баранов и  Степанов уверяли, что путь в  порядок они приводили вместе, потом изменили показания и стали утверждать, что по факту неисправность устранял Баранов вместе с  рабочими, а  Степанов лишь проверил качество выполненной работы, но и это не подтвердилось, и в итоге выяснилось, что Степанов не только ничего не проверил, но и даже не указал Баранову точного места, где необходимо провести работы. Хуже того, позднее, перед прохождением пассажирского поезда дальнего следования Степанов ввел в заблуждение диспетчера, отчитавшись о том, что опасность ликвидирована, и подтвердив возможность пропуска через участок поезда с пассажирами без ограничения скорости. На самом деле Баранов и рабочие, не получив от дорожного мастера конкретного задания, всего около 30 минут поработали на кривой, отрихтовав на глаз пути в нескольких местах по своему усмотрению.

Окончив работу до подхода пассажирского поезда, останавливающегося у путевой казармы, Баранов уехал на нем на 65-й километр, где в этот и последующие дни выполнял работу по графику. Вместе с ним уехал и Степанов, не приняв должных мер к контролю за состоянием пути. Путевой обходчик, отвечающий за  этот участок, был болен, а потому и график обхода вплоть до 20 июля не соблюдался, а соответственно и опасность, отмеченная машинистом Денисовым, так и  осталась никем не устранена. На этом этапе расследования со смежной железной дороги на место происшествия прибыл вагон-путеизмеритель, оборудованный необходимыми приборами для фиксации технического состояния пути, показания которых записывались на специальную ленту. Следователь вместе с  представителями обеих железных дорог проехали в вагоне по всей интересующей следствия дистанции, о чем был составлен соответствующий протокол.

Ленту показаний приборов вагона сразу же после ее расшифровки изъяли и  приобщили к  делу. Результаты расшифровки превзошли самые худшие предположения. Так, если по приказу Министра путей сообщения только железнодорожный путь, имеющий не более 300 условных штрафных баллов, выявленных приборами вагонапутеизмерителя, считается удовлетворительным, то на промеренном участке таких баллов в среднем было 7289. Что же касалось оценки технического состояния отдельных километров, то она выражалась более чем в 50000 штрафных баллов, а на одном километре достигла 137655 единиц. Если Правила технической эксплуатации железных дорог СССР ни в каких случаях не допускали ширины колеи менее 1522 мм и более 1546 мм, то по данным расшифровки ленты эти параметры не были выдержаны на 42-х километрах пути.

Только представьте себе, по какой дороге приходилось проходить и пассажирским поездам с людьми! Четвертый участок дистанции пути, закрепленный за дорожным мастером Степановым, и, в частности, 70-й километр этого участка оказались по количеству штрафных баллов в числе худших, но в аварийном-то состоянии находилась вся дистанция, начальником которой был Хорунжин.

При изучении личности Хорунжина следователи выявили, что в последние годы работы Хорунжин грубо нарушал установленную на транспорте трудовую дисциплину, не выполнял своих должностных обязанностей и приказов, направленных на обеспечение безопасности движения. Как начальник дистанции Хорунжин обязан был объезжать два раза в месяц вверенную ему дистанцию, находясь на паровозе или на площадке хвостового вагона, но таких объездов давно уже не делал. За весь период своей работы в должности начальника Хорунжин лично ни разу не проверил техническое состояние дистанции, а работу подчиненного ему персонала по текущему содержанию пути не планировал и не контролировал. В частности, Хорунжин не проверял у дорожных мастеров и бригадиров книги промера железнодорожного пути по шаблону и уровню. При осмотре книг не было обнаружено ни одной подписи начальника дистанции. Не изменил Хорунжин отношения к своим обязанностям и после того, как в январе 1958 года ему было вынесено вышестоящим начальством предупреждение.

Получая от дорожных мастеров неоднократные сигналы о крайне неблагополучном состоянии пути, Хорунжин не принимал никаких мер к устранению неисправностей. К моменту крушения поезда по всей дистанции было укреплено только пять километров пути, тогда как на линии около полутора лет лежали без движения и ржавели 30 тысяч приспособлений, препятствующих продольному смещению рельс. С мая 1957 года из-за того, что Хорунжин не давал соответствующего распоряжения, имевшаяся на дистанции путеизмерительная тележка системы Долгова в течение года ни разу по пути не пропускалась, а результаты пропуска ее только в мае 1958 года так и не были расшифрованы и для устранения неисправностей дистанции не использовались. Лента с результатами пропуска тележки в нерасшифрованном виде была следователями изъята и приобщена к материалам дела. Контрольная ее расшифровка, произведенная по заданию В.И. Шиканова, показала, что средний балл дистанции пути уже тогда составлял 3369 штрафных единиц.

С мая 1958 года, по представлению Хорунжина, на дистанции была установлена 30-километровая скорость движения поездов, тогда как, по заключению технической экспертизы, она по фактическому состоянию пути не должна была превышать 15 км/час. По результатам расследования к уголовной ответственности по делу о крушении товарного поезда были привлечены дорожный мастер Степанов и начальник дистанции пути Хорунжин, которые являлись непосредственными виновниками аварии.

Степанов в предъявленном ему обвинении виновным себя не признал. Хорунжин признал, что допускал в своей работе некоторые упущения, но оба, несмотря на заключение экспертов и другие материалы дела, продолжали утверждать, что состояние пути соответствовало техническим нормам и установленной 30-километровой скорости, поэтому снижать скорость, по их мнению, не было необходимости. Суд согласился с выводами органов предварительного следствия и приговорил Степанова к трем, а Хорунжина к полутора годам реального лишения свободы. Осужденные приговор обжаловали, но кассационная инстанция оставила его в силе.

Записки следователя прокуратуры / А. Е. Петров. —
Петрозаводск : Версо, 2019. — 176 с. : портр.

История

С последнего десятилетия XX в. в российском обществе стала проявляться интересная социокультурная практика, связанная с тем, что многие соотечественники погружаются в прошлое в поисках своих родовых и фамильных истоков.

Специалисты в гуманитарной сфере знания прекрасно понимают универсализм самого этого явления, связанного с трансформацией исторической культуры в конце XX – начала XXI века. По словам известного французского историка, современное общество окунулось в процесс воспоминаний. Если Западную Европу это явление охватило с середины 70-х гг., то для стран Восточной Европы, в том числе России, момент «обретения памяти» начался с конца 80-х гг. XX в. [1].

Произошла актуализация двух старых (больше известных историкам, чем массовому историческому сознанию) т.н. вспомогательных исторических дисциплин: генеалогии и ономастики. Стремительно виртуализирующиеся масс-медиа направляют социальную память российского общества в сторону все более нового конструирования (в массовом сознания это именуется «восстановлением») исторической памяти, удовлетворяющей вкусу больших и малых социальных групп.

Но «восстановление» такого прошлого чаще всего ведется без использования даже минимума правил, выработанных историками и филологами. Это свидетельствует об актуальности обращения к одному из важнейших вопросов российской ономастики – истории формирования фамилий. Первые русские фамилии появляются в летописях в XIII в. Их носителями были жители Новгорода.

В Первой Новгородской летописи при описании событий после Невской битвы летописец упоминает такие имена и фамилии новгородцев, как «Костянтинъ Луготиниць, Юрятя Пинещиниць, Намѣстъ, Дрочила, Нездыловъ сынъ кожевниковъ…» и др. [2, с. 77].

Как показывают летописи, несколько позже – на протяжении XIV-XV вв. возникают княжеские и боярские фамилии. Княжеские фамилии были обычно этимологически связаны с уделом, которым правил их род. При этом примечательно то, что те члены семьи, которые теряли власть над своим уделом, иногда все равно закрепляли за собой фамилию рода [3, с. 18]. Боярские фамилии в свою очередь часто образовывались от имени или прозвища родоначальника.

Подобным образом фамилия появилась у рода Романовых. Первым из рода фамилию «Романов» стал носить Федор Никитич (он же патриарх Филарет) в честь своего отца Никиты Романовича и деда Романа Юрьевича. В это же время в тени княжеских и боярских родов набирало силу молодое дворянское сословие. Получая во владение земли, оно стало весомой силой в экономической жизни страны. Вместе с социально-политическим влиянием помещики получали и фамилии, впоследствии закрепившиеся за их потомками [3, с. 19].

Дворянские фамилии в своем составе содержали название своего земельного владения или же географической области, где оно располагалось. Так возникли дворянские фамилии: Шуйские, Воротынские, Галицкие, Белозерские, Мещерские и множество других. К XV веку дворянское сословие пополнилось выходцами из ордынского Поволжья и Западной Европы.

Иностранная аристократия принесла с собой фамилии, носителями которых стало некоторое количество русских дворянских родов [4]. Иностранные корни в себе несут фамилии Ахматовых, Бахтеяровых, Беклемишевых, Карамзиных, Фонвизиных [5, с. 18, 35, 135, 336] и т.д. В среде русского купеческого сословия наиболее широко распространялись фамилии в XVIII—XIX веках. До этого их носили только самые богатые и известные представители данного сословия. Например, основатели города Соль Камская (нынешний Соликамск) Калинниковы или Строгановы.

При этом фамилии купцов могли быть тесно связаны с продукцией, которую они продавали. Так, зажиточный купец, живущий на территории Российской Империи и продающий рыбу, легко мог получить фамилию «Рыбников», поскольку «рыбниками» по нормам языка того времени называли продавцов рыбы. Так же по данным метрических книг с середины XVIII века появилось большое количество фамилий у представителей духовенства. Обычно их фамилии образовывались от названий приходов и церквей, к примеру: Троицкий, Благовещенский, Сергиев, Успенский, Покровский и т.д. Некоторые ученики духовных семинарий так же получали фамилию при выпуске из духовного учебного заведения [6, с. 169-170].

Поскольку в таком случае фамилии придумывали преподаватели, то вполне объяснимо то, что наиболее прилежным ученикам давались благозвучные фамилии такие, как Добромыслов, Бриллиантов, Сперанский (от лат. spero, sperare — «уповать, надеяться»), а плохим ученикам доставались неблагозвучные фамилии Бальбуциновский, Крапивин, Пингвицкий — от лат. pinguis («толстый»). Интересным явлением в духовной культуре является появление фамилий, связанных с агионимами (именами святых православной церкви или религий народов, населяющих Россию) [7, с. 12] и теонимами (именами божеств в славянском языческом пантеоне) [7, с. 219].

Часть русского духовенства носила фамилии, в состав которых входили агионимы, имена библейских героев и слова греческого происхождения. Фамилии, связанные с теонимами, чаще всего возникали в простонародье, что может свидетельствовать об остатках языческих обычаев в культуре русского народа. Среди крестьян вплоть до 1861 года фамилии не были особенно популярны. Это оправдывается тем, что преобладающая часть крестьянства была безграмотна и в быту предпочитала использовать прозвища и отчества. Тем не менее, после отмены крепостного права и последующих реформ большая часть крестьянского и рабочего населения центральной части Российской Империи получила фамилии.

Что же касается населения Сибири и Дальнего Востока, то появление фамилий в его среде было замедленно, и полностью завершилось в 30-е годы XX века в эпоху всеобщей паспортизации. Крестьянские фамилии чаще всего создавались из отчеств или имен своих владельцев (Иванов, Петров, Сидоров), из прозвищ (Болтунов, Шибалов, Кривощеков) или были производными от рода занятий (Кузнецов, Гончаров, Мельников) [8, с. 16]. Так же у русских крестьян была замечена любопытная практика – давать фамилии с негативным значением. Считалось, что человек с фамилией «Злобин» будет иметь добрый характер, а человеку с фамилией «Горе» будет сопутствовать счастье [6, с. 164- 165].

Кроме указанных выше практик позволявших формировать фамилии, существовало еще несколько путей их возникновения оказавшимися общими для представителей разных сословий России: 1) от предмета, например: Обухов, Базар, Рожков; 2) от животного, например: Лис, Медведев, Зайцев; 3) от растения, например: Береза, Тополев, Васильков; 4) от имени народа, например: Калмыков, Татаров, Греков; 5) от пищи, например: Пирогов, Кашин, Борщев; 6) от телесных особенностей, например: Длинногуб, Богатырев, Красов; от особенностей характера, например: Миролюбов, Полежаев, Вертлюхин; 7) социального статуса, например: Бобыль (одинокий мужчина), Сведенец (человек, лишенный земли), Бондура (разведенная жена); 8) от экономического положения, например: Бедняков, Средняк, Барский (человек, принадлежащий помещику или боярину); 9) от названия места, откуда пришли предки, например: Курганов, Заречный, Деревенькин и т.д. [9, с. 16-25].

По данным переписи 1897 года, около 75% населения Российской империи не имели фамилий. Но ситуация изменилась после установления советской власти. В марте 1918 года В.И. Лениным был подписан декрет «О праве граждан изменять свои фамилии и прозвища». После принятия данного декрета огромное множество граждан обратились в совнаркомы с просьбами изменить свои фамилии. Причиной было то, что многие из этих людей носили фамилии дворянского происхождения, и они совершали их смену, чтобы обезопасить свою жизнь. Конечно, было много и тех, кто пытался просто сменить фамилию из-за ее неблагозвучности.

Поскольку многие крестьяне в прошлом назывались по прозвищам, то среди их фамилий было множество таких, которые звучали довольно грубо, а некоторые были вовсе неприличны. Так же новые фамилии были даны сиротам и детям из детских домов. Тенденция к смене фамилий не могла не породить неологизмы. Население РСФСР, а затем и СССР поддерживало моду на создание фамилий, связанных с революционной тематикой. Вместе с этим появилось множество людей с фамилиями: Дамировы (от «Даешь мировую революцию» или «Да здравствует мир»), Атеистовы, Декабристовы, Комисаровы, Маевы, Октябрьские, Партизанские, Советовы, Виленины и т.д и т.п.

Следом за колонизацией Российской империей в XIX в. Северного Кавказа, а затем и регионов Центральной Азии там начался процесс русификации. Население, не имевшее фамилий, как таковых, но имевшее родовые имена, в имперских, а затем в советских государственных учреждениях стало получать полноценные фамилии. Так, к примеру, члены семьи Мамеда, Ибрагима, Алдияра могли стать Мамедовыми, Ибрагимовыми, Алдияровыми [8, с. 110]. После распада СССР некоторые жители Российской федерации, сменили свои имена и фамилии из-за неблагозвучности или излишнего пролетарского смысла, заложенного в них, который явно не соответствовал духу тяжелых испытаний, которые стране пришлось пережить в последующие годы. В целом же на образование русских фамилий активное воздействие оказали языки народов, составляющих население России.

В русском языке большое количество слов и фамилий, образованных из слов, тюркской, монгольской, финно-угорской, иранской, германской, романской языковых групп. Такое многообразие привносит в процесс установления происхождения фамилий некоторые проблемы, поскольку существуют слова общие для многих языков. Кроме того, есть и те редкие фамилии, которые не имеют логической связки с правилами ни одного из существующих языков, и о их истинном смысле и происхождении остается только догадываться [10, с. 36]. Процесс же образования новых фамилий не закончен и по сей день. Сегодня любой гражданин Российской Федерации может обратиться в подразделение ГУВМ МВД и сменить или придумать для себя абсолютно новое имя и фамилию. Так же необратим процесс исчезновения редких фамилий. Такой процесс происходит по ряду причин, таких как смерть, вступление в брак, принятие новой фамилии носителем. Несмотря на это, старые и новые, заимствованные и истинно русские фамилии были, есть и будут зеркалом самобытности, культуры и истории народов Российской Федерации.

Список литературы:

1. Нора П. Всемирное торжество памяти // Неприкосновенный запас. 2005, №2- 3 (40-41) [Электронный ресурс]. URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/nora22.html (дата обращения: 15.04.2020). 2. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. Полное собрание русских летописей. М.; Л.: Изд-во АН СССР. 1950. – 565 c. 3. Суперанская А. В., Суслова А. В. Современные русские фамилии. – М.: Наука, 1981/1984. – 176 c. 4. Суперанская А.В. Человек — Фамилия — Национальность // Сайт журнала Наука и жизнь [Электронный ресурс]. URL: https://www.nkj.ru/archive/articles/16094/ (дата обращения: 01.04.2020) 5. Веселовский C. Б. Ономастикон: Древнерусские имена, прозвища и фамилии. – М.: Наука, 1974. — 382 с. 6. Унбегаун Б.О. Русские фамилии. – М.: Прогресс, 1989. – 443 с. 7. Русская ономастика и ономастика России: Словарь / Под ред. О. Н. Трубачева. – М.: Школа-пресс, 1994. – 287 с. 8. Никонов В.А. География фамилий. – М.: Наука, 1988. – 149 с. 9. Баскаков Н. А. Русские фамилии тюркского происхождения. – М.: Наука, 1979. – 279 с. 10. Морошкин М.Я. Славянский именослов, или собрание славянских личных имен в алфавитном порядке. – СПб.: Тип. 2-е Отд. Собственной е. и. в. канцелярии, 1867. – [2], 108, 213 с.

Калмыкова Ю.Н., Маловичко С.И

История

Роли и функции мифа посвящено множество работ, в том числе и мифу историческому и идеологическому. Можно выделить три основных понимания мифа, распространенных в науке. Во-первых, это архаический миф, главным признаком которого является синкретизм, это упрощенная образная схема мира, объясняющая и предписывающая определенный образ действий. Во-вторых, это художественный миф, распространенный в литературе. И, в-третьих, это социальный обман, вызванный к жизни процессами ремифологизации XX века и использующий искусственно возрожденные механизмы архаического мифа [10, с. 227], поскольку, согласно известному высказыванию М. Элиаде, мифологическое мышление может оставить позади свои прежние формы, может адаптироваться к новым культурным модам, но оно не может исчезнуть окончательно [14, с. 28]. Мы остановимся на третьем понимании мифа и попытаемся определить, что такое исторический миф. Понятие «исторический миф» может иметь несколько значений.

В данной статье под историческим мифом понимается искусственная конструкция, созданная в области исторического знания, но не имеющая в себе реального исторического содержания. Говоря проще, это выдумка, укоренившаяся в историческом сознании. Можно выделить исторические мифы, целиком выдуманные и не имеющие подтверждения в исторических источниках. Это, например, пресловутая фраза Людовика XIV «Государство – это я», о которой речь пойдет дальше или книжка Лео Таксиля «Священный вертеп», написанная в 1879 г. В ней автор заявляет, что покажет подлинную историю католической церкви: ложь, предательство, убийство, стяжательство, разврат. Затем он выпустил «Забавную Библию». Книги Таксиля по большей части собрание сплетен, домыслов, побасенок, непроверенных фактов и сомнительных источников. Но «факты» из истории папства, приведенные в «Священном вертепе» охотно приводились в советских учебниках и научнопопулярной литературе без всякой дополнительной проверки. Вторая разновидность исторического мифа – придание историческим событиям смысла и значения, которыми они не обладают. Так, небольшое пограничное сражение, бывшее, по всей вероятности, в 1242 г. превращается в эпическое Ледовое побоище, Битву за Родину, которое стоит в одном ряду с Куликовской битвой Миф довольно мирно уживался с историческим знанием на протяжении столетий, особенно если принять во внимание характер этой дисциплины на границе научного знания и литературы. Философы и историки XVIII – начала XIX века призывали изгнать мифы и сказки со страниц исторических сочинений.

Однако место старых «классических» мифов заняли новые, «научные». Тогда же, в XIX веке, архивы были открыты для исследователей, а изучение национального прошлого, поощрялось государством, были созданы специализированные кафедры, появились публикации источников [3, с. 288]. Историческая наука оказалась втянутой в процесс развития национального сознания. К началу ХХ века за историей закрепились функции коллективной памяти и патриотического воспитания. Уроки истории стали обязательными и даже в начальной школе давались элементарные знания по истории [7, с. 238 - 240]. Естественно, что в таких условиях знания о прошлом нужно было упрощать. Эти знания закреплялись в памяти народа уже не как мифологические, но как имеющие под собой научную основу. Это миф, сконструированный по определенным правилам и с определенными целями, прежде всего идеологическим [3, с. 291]. «Парадоксальным образом история XIX века, считавшая себя свободной от нравственности и политики, выполняла при этом в высшей степени политическую функцию… она была плавильным тиглем национального самосознания» [6, с. 307]. В условиях формирования и развития массового сознания в ХХ веке произошло внедрение в него мифов, которые, конечно значительно отличались от своих архаических предшественников. Псевдонаучность заменила религиозность и стала важной составляющей новых мифологических систем. Попытаемся рассмотреть причины этого явления в исторической и идеологической сферах и выявить его функции. Как отмечает М. Леруа, «миф не столько отображает действительность, сколько преображает её» [2, с. 418]. Миф призван мобилизовать сторонников, демонизировать противников и дать правдоподобное объяснение событиям прошлого, он способен объяснить все события истории, разгадать все её тайны. Он настраивает общественные группы против зла, источника коллективных тревог и опасений, чьими вредоносными действиями объясняются беды общества [2, с. 437]. Таким образом, миф не просто создается и навязывается, общество или некая общественная группа уже готовы принять его, равно как и объяснения и предсказания, которые он содержит. «Миф призван снять травму, воссоздать ускользающее единство окружающего мира, разломанного историческими драмами… Миф – это лекарство обыденного сознания и одновременно – его экспансия…

И наряду с этим одним из главных признаков оказывается простота, схематизм, антиисторизм. Но в этом совпадении идеологического заказа с общественными настроениями кроется куда более серьезная опасность, чем просто идеологизация учебников. Забывание не может по-настоящему избавить от травмы, избавление от мучительных моментов истории обязательно оборачивается отказом от рационального познания, а значит – неизбежностью использования невежества в целях манипуляции» [11, с. 427–428]. Склонность к созданию мифов присутствует в наши дни, причем как на бытовом, так и на профессиональном уровне [4, с. 9–10]. По всей видимости, такова природа человеческого сознания. Мифологизация прошлого – одна из основных составляющих этого явления. Мифологизация активно представлена в историософии, где нет конца рассуждениям о корнях, истоках, путях, ступенях и т.д. [9, с. 253]. Эти архаические или мифологические способы конструирования прошлого, отмечают в одной их своих работ И.М. Савельева и А.В. Полетаев, особую роль играют в идеологии. «Достаточно напомнить, – пишут они, – мифы о первопредках и мифических героях…

Эти два типических элемента архаического знания по сей день выступают в качестве прототипов при формировании образов прошлого (прошлого данной нации и её исторических деятелей)» [9, с. 253]. Однако почему же миф находит свое место в системе исторического знания? Допущение мифа в предметное поле исторической науки, на наш взгляд, происходит по двум основным причинам. Во-первых, историк добросовестно пересказывает непроверенную или откровенно ложную информацию своих коллегпредшественников. Это бывает чаще всего в силу того, что историк недостаточно подготовлен в профессиональном смысле и не всегда способен отделить вымысел предшественника от правды. Кроме того, существует историографическая традиция и доверие к трудам авторитетов. Так появляются и закрепляются представлении о том, что Петр I был «хорошим» царем, а Павел I, напротив, «плохим». Во-вторых, историк может сознательно заниматься упрощением и искажением истории в тех случаях, когда этого требует аудитория. Например, в учебниках по истории для школ упрощение неизбежно. Краткость и понятность изложения требуют определенных жертв. В силу этого именно школьные учебники являются главным хранилищем и рассадником исторических мифов, которые, к тому же, имеют претензии на научность.

В меньшей степени это замечание применимо к учебным пособиям для высшей школы. Однако самой частой причиной создания мифа является политическая и идеологическая конъюнктура. Наиболее ярким примером является случай прямого заказа. Еще с незапамятных времен правители заказывали исторические сочинения, призванные возвеличить их и опорочить врагов. В последние двести лет в этом качестве все чаще выступает государство, а история становиться заложником политики. Достаточно вспомнить целую плеяду советских историков, которые были вынуждены либо писать в духе официальной идеологии, либо в лучшем случае, молчать. «Мало кто из историков, от Фрейзинга до Вольтера, от Полибия до Лависса, от Тацита до Моммзена, во имя науки не был бы на службе у коронованного лица, у государства, у отечества или у какой-нибудь партии», – отмечает М. Ферро [12, с. 47]. Даже крупные историки не избежали участи сознательных миротворцев. Мифы, созданные их пером, получали особую весомость, благодаря их авторитету и таланту. Можно вспомнить великого французского историка Ж. Мишле. «XVI и XVII векам, – пишет он, – я устроил ужасный праздник. Рабле и Вольтер смеялись в своих могилах.

Околевшие божества, истлевшие короли предстали без покрывала. Пошлая история условностей, это стыдливая недотрога, наконец исчезла. Безжалостному анализу было подвергнуто правление покойников от Медичи до Людовика XIV» [1, с. 6]. В этой цитате особенно настораживает не только излишне эмоциональный тон, но и фраза «безжалостный анализ». Именно безжалостный, а не беспристрастный или глубокий. Великий французский историк внес немалый вклад в критику «Старого режима», принеся историческую истину в жертву своим убеждениям. Другой видный французский историк Эрнест Лависс, который был фактически официальным историком Третьей республики распространил свое влияние на многочисленные издания по истории начиная со школьных и кончая обобщающими исторически курсами, которое сохраняется и по сей день. Ф. Блюш отмечает, что для этого историка характерен большой научный подход, но излагая факты истории «Старого режима» и Французской революции он «всё время перемещается из кресла судьи в кресло обвинителя, словно изображает суд истории». В изданиях, предназначенных для взрослых, он более сдержан. Но в учебниках для начальной школы он повторяет устоявшиеся мифы [1, с. 6]. Надо сказать, что Французская революция и предшествовавший ей «Старый режим» стали пробным камнем для отечественных и зарубежных историков. А.В. Чудинов пишет, что образ этих событий принадлежал скорее к сфере мифического, сакрального, чем к области собственно научного знания. Более того, сам процесс формирования этого образа происходил «через сознательное забвение тех исторических реалий, которые противоречили идеализированному представлению о Революции» [13, с. 11].

Создавая «светлый миф» о Французской революции левые и либеральные историки не могли не создать «черную легенду» об абсолютизме, а русские историки, начиная с Н.И. Кареева, использовали термины «абсолютная монархия», «неограниченная монархия», «самодержавие» как полные синонимы. Именно «Старый режим», который представлял сплошное экономическое бедствие, душил не только торговлю, промышленность и сельское хозяйство, но всякое свободомыслие, не говоря уж о правах и свободах, поскольку, как якобы говорил Ришелье, «прав у подданных нет, есть лишь одни обязанности». Короли довели свой народ до полного истощения, в результате чего и произошла Революция [13, с. 70–73]. Здесь уместно вспомнить, что в многочисленных учебниках и даже монографиях повторяются слова Людовика XIV «Государство – это я», которых он никогда не произносил и которые не отражены ни в одном историческом источнике. Более того, такая мысль даже не приходила королю в голову. «В этом фрагменте черной легенды не ничего достоверного» [1, с. 92–93]. Не подтверждается современными историческими исследованиями тезис об «объективной неизбежности» Французской революции [13, с. 282]. Сходные случаи можно найти и в отечественной историографии. Так, например, спор норманистов и антинорманистов в советской историографии был решен однозначно. Здесь свою роль сыграл академик Б. А. Рыбаков. В критической статье А.П. Новосельцева, рассматривается мифотворческая составляющая его трудов. Он отмечает: «Уже в ранних трудах Рыбакова наметилось стремление внедрить в историографию ряд положений и трактовок, не опирающихся на источники, надуманных, конъюнктурных. Пример — его статьи начала 50-х годов о Хазарии» [5, с. 24]. А.П. Новосельцев отметил ряд натяжек в использовании источников. Полулегендарный Кий становится родоначальником туземной династии «и все это для того, чтобы развенчать мифический норманизм, якобы и ныне подрывающий устои нашей исторической науки». Продолжая анализ работы Рыбакова «Киевская Русь и русские княжества в IX–XIII вв.» он указывал, что её автор старается принизить историческое значение Новгорода, второго (после Киева) центра древней Руси, Новгород превращается под его пером в «крепостицу», построенную или самими словенами, или киевским князем в северных пределах государства. Фактически Рыбаков борется даже не столько с тезисом норманистов об основании Древнерусского государства варягами, сколько против возможности рождения восточнославянской государственности на русском Севере. «Вот такой мир истории подарил читателю Рыбаков!

Его фантазия создает порой впечатляющие (для неспециалистов) картины прошлого, не имеющие, однако, ничего общего с тем, что мы знаем из сохранившихся источников. Любая наука нуждается в гипотезах, но то, что делает с историей Руси Рыбаков, к научным гипотезам отнести нельзя» [5, с. 31–32]. Исторические мифы, касающиеся Средневековой Руси, рисуют нам яркую картину, на которой история предстает как магистральный путь объединения земель вокруг Москвы и постоянной борьбы с иноземными захватчиками и князьямисепаратистами, причем такие захватчики как монголы и крестоносцы не только уравнены в опасности для русских земель, но последние в историографической традиции рисуются даже большим злом. Истоки этой традиции стоит искать в позитивистском XIX веке. Историки той поры (русские и зарубежные) пытались объяснить как «мы» стали такими, как оформились нации и современные государства. Историк, объясняя, как формировалась нация, тем самым доставлял людям средства для того, чтобы они могли иметь собственное мнение о социально-политическом развитии своего времени [6, с. 308]. История государств и наций, созданная два столетия органически сочетает реально установленные факты, события, которым придано мифическое значение и откровенно мифологические сюжеты. История превращается в рассказ, действие которого разворачивается в прошлом, но «помогает истолковать события, происходящие в настоящем» [2, с. 12]. Этот исторический рассказ сочетает правдоподобные и мифологические страницы и сам обретает черты мифа, который по выражению М. Леруа призван выполнять объяснительную функцию, помогает «превратить хаос фактов и событий в стройную и логическую картину… помимо истолковательной он играет еще и роль мобилизующую» [2, с. 13]. Этот исторический миф превращается в «вечное повторение, он объясняет современные события с помощью интерпретационных схем, созданных очень давно и не претерпевших с тех пор никаких изменений. Миф – текст, отсылающий к другим текстам, своего рода игра кривых зеркал; сам он давно не отражает никакую реальность» [2, с. 13].

Выше уже говорилось, что простые объяснительные схемы помогают не только выстроить простые, а лучше сказать – упрощенные причинно-следственные связи, но и снять напряжение в общественных группах. Исторические мифы помогают им получить представление о своем прошлом, объединиться и обнаружить образ врага не только в настоящем, но и в прошлом. «Миф черпает свою легитимность, действенность и убедительность в навязчивом повторении одних и тех же аргументов и образов, передающихся из века в век, от автора к автору» [2, с. 18]. Тем самым можно объяснить многие недостатки современного общественного развития и выявить, что в общественных бедах виноваты монголо-татарское иго, бояреизменники, глупые цари или заговоры врагов. Простота таких объяснений и романтическая загадочность помогают «черным легендам» или «белым легендам» закрепиться в историческом сознании, воспроизводиться и фактически подменять истину.

Литература 1. Блюш Ф. Людовик XIV. М.: Ладомир, 1998. 815 с. 2. Леруа М. Миф об иезуитах: от Беранже до Мишле. М.: Языки славянской культуры, 2001. 463 с. 3. Мастогрегори М. Освобождение от прошлого // Homo Historicus. М., 2003. С. 288–297. 4. Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М.: Наука, 2000. 407 с. 5. Новосельцев А.П. «Мир истории» или миф истории?// Вопросы истории. 1993. №1. С. 23–31. 6. Про А. Двенадцать уроков по истории. М.: РГГУ, 2000. 336 с. 7. Ревель Ж. Возвращение к событию: пути историописания // Homo Historicus. С. 238–240. 8. Репина Л.П., Зверева В.В., Парамонова М.Ю. История исторического знания. М.: Дрофа. 2006. 288 с. 9. Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: теория и история. Т.1. Конструирование прошлого. СПб.:, Наука, 2003, 632 с. 10. Савельева И.М., Полетаев А.В. Теория исторического знания. СПб.: Изд-во «Алетейя. Историческая книга», 2007. 523 с. 11. Соловьев С.М. Идеологические мифы в современных учебниках истории // Отражение событий современной истории в общественном сознании и отечественной литературе (1985–2000): Материалы научно-практической конференции, 27–28 октября 2009 года. М., 2009. С. 227–245. 12. Ферро М. Кино и история // Вопросы истории. 1993. № 2. С.47–57. 13. Чудинов А.В. Французская революция: история и мифы. М.: Наука, 2007. 310 с. 14. Элиаде М. Аспекты мифа. М.: Академический проект, 2005. 224 с.

Менщиков И. С.

«Казанский летописец», известный также как «Казанская история» и «История о Казанском царстве», представляет собой объемную историческую повесть второй половины XVI века, посвященную взаимодействию русских и татар со времени образования Золотой Орды до взятия Казани Иваном IV. Это произведение получило большое распространение (известно 300 списков [Дубровина]) и привлекло пристальное внимание многих крупных исследователей: Г. З. Кунцевича, А. С. Орлова, Г. Н. Моисеевой, А. Н. Насонова, Л. А. Дубровиной, Н. В. Трофимовой, Т. Ф. Волковой и др. Интерес к Казанскому летописцу как древнерусских книжников, так и исследователей связан с тем, что произведение играет значимую роль в историко-литературном процессе, так как в нем синтезируются черты летописного повествования и публицистики, акцентируется внимание на важном для укрепления Русского государства историческом событии.

В Казанском летописце имеются главы «О взятии Великого Новагорода», «О послех от царя пришедших», «О конечном запустении Златыя Орды», событийное содержание которых относится к эпохе Ивана III. Эти главы Г. З. Кунцевич считал инородными, позднейшей вставкой, так как «…эти главы не тесно связаны с Историей. Это видно из того, что в различных списках они помещаются различно. Они замедляют ход рассказа…» [Кунцевич: 176]. Если главы «О послех от царя пришедших», «О конечном запустении Златыя Орды» все же имеют отношение к магистральной теме Истории о Казанском царстве, то глава «О взятии Великого Новгорода от великого князя Ивана Васильевича и похвала тому же великому князю», на первый взгляд, выбивается из логики повествования. Однако, как показала Г. Н. Моисеева, указанные нарративные фрагменты вполне вписываются в идеологическую концепцию автора Казанского летописца, в которой Иван IV представлен как продолжатель дела московских князей Ивана III и Василия III по созданию централизованного Русского государства [Моисеева].

Кроме того, важным аргументом того, что глава «О взятии Великого Новгорода от великого князя Ивана Васильевича и похвала тому же великому князю» имелась в первоначальном тексте, являются отсылки в основном тексте Казанского летописца к главе «О взятии Великого Новгорода от великого князя Ивана Васильевича и похвала тому же великому князю»: Сынъ же сего великого князя Василья, Иванъ, воспрiя великое княженiе московское по смерти отца своего. Сей же взя Великiи Новъ градъ со многою гордостiю и буесловiемъ и буестiю, яко же впреди сказася1 , и Тверь, и Вятку, и Рязань, и вси Рускiя князи подклонишася ему сужити… [История: 21]. Примечательно, что подобные отсылки к этим главам имеются и в редакции, в которой сами главы были опущены [Дубровина: XI]. На наш взгляд, для того, чтобы уяснить значение главы «О взятии Великого Новгорода от великого князя Ивана Васильевича и похвала тому же великому князю» в структуре Казанского летописца, следует рассмотреть ее в контексте других произведений о присоединении Новгорода к Москве. Присоединение имело большое политическое значение, поэтому широко отразилось в летописании XV–XVII вв. Оно проходило в три этапа: походы Ивана III на Новгород 1471 г., 1475–1476 гг. и 1477–1478 гг. Произведения об этих событиях в русских летописях можно разделить в зависимости от идеологической позиции их авторов на отражающие московскую, новгородскую или псковскую точку зрения. В текстах, представляющих московский взгляд на включение Новгородской земли в состав Московского государства, оправдываются действия Ивана III c политико-правовой и религиозной точек зрения.

В них утверждается, что московский князь имеет полное право владеть Новгородом; новгородцы представлены как политические и религиозные предатели; Иван III изображен как боголюбивый князь, стремящийся уберечь новгородцев от измены православию и разрешить конфликт мирным способом. В текстах, отражающих новгородскую точку зрения на те же события, акцентируется внимание на насильственных действиях московских войск по отношению к новгородцам. В «Новгородской повести о походе Ивана III Васильевича на Новгород» также большое значение имеют мотивы Божьего наказания за грехи и покаяния, эсхатологические мотивы. В псковских текстах сюжет концентрируется вокруг Пскова и участия псковичей в конфликте между Иваном III и Новгородом, отсутствует легитимизация походов московского князя. Глава «О взятии Великого Новгорода от великого князя Ивана Васильевича и похвала тому же великому князю» Казанского летописца по своей идеологической направленности наиболее близка произведениям, отражающим московскую точку зрения. Несмотря на то, что не обнаруживается точных текстуальных совпадений этого текста с другими произведениями о присоединении Новгорода к Москве, можно предположить, что автор «Истории о Казанском царстве» использовал в качестве источников для него летописные своды, содержащие московские повести о присоединении Новгорода к Москве («Московскую повесть о походе Ивана III Васильевича на Новгород», «Словеса избранна от Святых Писаний…» и др.).

Глава «О взятии Великого Новгорода от великого князя Ивана Васильевича и похвала тому же великому князю» Казанского летописца отличается тем, что в ней отсутствует фактография присоединения Новгорода к Москве: не говорится о его этапах и важных событиях (три похода Ивана III, Шелонская битва, переговоры Ивана III и новгородцев и т. д.), при этом внимание сосредоточено на идеологических моментах. Так, Иван III характеризуется положительно («…вѣрнаго своего великаго князя, христiянина…» [История: 6]), его действия представлены как заслуживающие похвалы («…и похвала тому же великому князю» [Там же]). Иван III изображен как восстановитель исторической справедливости, который возвращает новгородцев под власть великих князей: …а изначала же и исперва едино царство бысть и едино государство, и едина держава и область Русская и Поляне, и Древляне, и Новогородцы, и Полочане, и Волыняне, и Подоле, — то все Русь едина, и единому великому князю служаху, тому же и дани даяху, и повиновахуся, Кiевскому и Владимерскому [История: 5]. В анализируемом тексте, как и в московских текстах о присоединении Новгорода к Московскому государству, создается негативный образ новгородцев, представленных как политические и религиозные преступники: Они же, забывше, своихъ великихъ князеи Владимерскихъ презрѣша, и преобидѣша, и ни во что же въмѣниша, и воеватися съ ними начаша… Еще подъ игомъ первымъ работы вѣрнаго своего великаго князя, христiянина, быти не восхотѣша; одержимаго Латынскою вѣрою короля Литовского держителя себѣ возхотѣша имети… [Там же: 6]). По отношению к новгородцам в главе «О взятии Великого Новгорода от великого князя Ивана Васильевича и похвала тому же великому князю» Казанского летописца, как и в некоторых московских произведениях о присоединении Новгородской земли к Московскому государству (например, в «Московской повести о походе Ивана III Васильевича на Новгород», повести «О поезде великого князя в Новгород»), используются негативные номинации «неразумнiи», «невѣгласи».

Новгородцы характеризуются как возгордившиеся: «…возгордѣша, и возчаяшася яко сильны…» [Там же], при этом посредством контаминации цитат из Священного Писания подчеркивается, что такое поведение греховно и карается Богом: «…Господь убожитъ и обогатитъ, и смиряетъ и выситъ 2 , гордымъ противитца и смиренныя милуетъ 3 [Там же]. Интересно, что в «Словесах избранных от Святых Писаний…» также используется искаженная цитата из Священного Писания (вероятно, из Притч. 3:34 или Иак. 4:6): «Г(оспод)ь гордым противляется, смиренным дает бл(а)- годат(ь)» [Софийская II летопись: 178] в контексте указания на «гордость» новгородцев и обоснования победы Ивана III. Кроме того, в Казанском летописце есть еще один след влияния произведений о новгородских походах Ивана III. В главе «О приходе царя и великого князя к Казани и о величестве силы его…» присутствует эпизод с описанием чуда: из-за грехов казанцев пересохли реки и озера, что позволило войскам великого князя беспрепятственно передвигаться по их территории. Этот эпизод заимствован из произведения о походе Ивана III на Новгород в 1471 году «Словеса избранна от Святых Писаний…». Интересно, что автор Истории о Казанском царстве сознательно пожертвовал фактической точностью ради символического смысла. Если во время похода 1471 года действительно была засуха (о чем свидетельствует, например, Псковская III летопись), то лето 1552 года в Казани было, напротив, дождливым. Как заметила Т. Ф. Волкова, в одном из источников Казанской истории («Летописце начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича») есть указание на это: «бе тогда время дождливо и воды в реках велики» [Волкова: 313].

Однако для автора важнее было сопоставление похода Ивана IV на Казань с походом Ивана III на Новгород и религиозное обоснование этих событий. Можно проследить сходство образов Ивана III в великокняжеских летописях и Ивана IV в Казанском летописце. Оба правителя характеризуются как благоверные, защитники православия. Подчеркивается их благочестие — через описание их молитв, указание на их нежелание проливать кровь. В тексте Казанского летописца Иван Грозный изображен как сторонник политики, проводимой Иваном III и Василием III, — расширения территории и формирования единого Русского государства, — акцентируется внимание на его сходстве с Иваном III: …или егда убо я хуждьше отца моего, великого князя князя Василья, и дѣда моего, великого князя Ивана, недавно предо мною бывшихъ, и царствовавшихъ на Москвѣ, и скиѳерты правящихъ всея Рускiя державы; тако же бо и инѣхъ покориша подъ ся, великiя грады и земля чюжихъ стран… И язъ, сынъ и внукъ ихъ, взятыя же грады и земли единъ содержю… [История: 101] (речь Ивана Грозного); …подобенъ по всему дѣду своему, великому князю Ивану» [Там же: 43]. По нашему мнению, образ Ивана III в великокняжеском летописании, в том числе в московских произведениях о присоединении Новгорода к Москве, послужил в какой-то мере образцом для создания образа Ивана IV как завершителя процесса централизации русских земель и укрепления самодержавного государства. Важно еще, что именно Иван III положил конец зависимости Руси от монголо-татарского ига, поэтому он и изображается в Казанской истории в качестве ориентира для Ивана IV, целью которого было присоединение к Русскому государству осколка Золотой Орды — Казанского ханства. Вероятно, для такого сближения образов также некоторое значение имело то, что правители были тезками. Итак, образ Ивана IV в Казанском летописце ориентирован на образ Ивана III в великокняжеском летописании. Правители сближаются по ряду оснований: проведение политики собирания земель и укрепления Русского государства; борьба с ханствами, образовавшимися в результате раскола Золотой Орды; родственные отношения (Иван III — дед Ивана Грозного) и одно и то же имя (Иван Васильевич). Иван IV изображается в Казанском летописце как продолжатель деятельности Ивана III, связанной с централизацией русских земель и укрепления самодержавного государства.

Именно по этой причине в структуре Казанского летописца имеется глава «О взятии Великого Новгорода от великого князя Ивана Васильевича и похвала тому же великому князю», посвященная одному из ключевых событий в процессе формирования единого Русского государства – присоединению Иваном III Новгородской земли к Московскому государству. В этой главе отражена московская точка зрения на включение Новгорода в состав Московского государства, что сближает ее с такими текстами, как «Московская повесть о походе Ивана III Васильевича на Новгород», «Словеса избранна от Святых Писаний…», повесть «О поезде великого князя в Новгород» и др. В Казанском летописце также используется эпизод, заимствованный из произведения «Словеса избранна от Святых Писаний…», этим приемом автор указывает на связь между событиями 1471 г. и 1552 г. Поход Ивана IV на Казань таким образом сближается с походом Ивана III на Новгород и изображается как угодный Богу.

ЛИТЕРАТУРА История: История о Казанском царстве. (Полное собрание русских летописей. Т. XIX). М., 2000. 496 стб. Софийская II летопись: Софийская вторая летопись (Полное собрание русских летописей. Т. VI. Вып. 2). М., 2001. 416 стб. Волкова: Волкова Т. Ф. Работа автора «Казанской истории» над сюжетом повествования об осаде и взятии Казани // Труды Отдела древнерусской литературы. Л., 1985. Т. 39. С. 308–322. Дубровина: Дубровина Л. А. Предисловие к изданию 2000 г. // История о Казанском царстве. (Полное собрание русских летописей. Т. XIX). М., 2000. С. IV–XXVI. Кунцевич: Кунцевич Г. З. История о Казанском царстве, или Казанский летописец: Опыт историко-литературного исследования. СПб., 1905. Моисеева: Моисеева Г. Н. Автор «Казанской истории» // Труды Отдела древнерусской литературы. М.; Л., 1953. Т. 9. С. 266–288.

Наталья Демичева

Когда появились первые люди на Урале?

Что мы можем сказать о них? На основании чего? Вспомните, что наши представления о прошлых эпохах основаны на сведениях из исторических источников. Письменные источники Памятники письменности, обычно привлекаемые для восстановления древнего прошлого Урала, немногочисленны и освещают в основном его поздние периоды.

Так, древнегреческий историк Геродот в V в. до н. э. называет и описывает племена, обитавшие северо-восточнее скифов: фиссагеты, иирки, будимы, исседоны и др. Арабские, персидские и византийские авторы IX—X вв. знают печенегов, буртасов, булгар. Русские летописи XI—XII вв. содержат сведения о перми, самояди и югре, а записки средневековых монахов XIII в. Юлиана, Плано Карпини и Гильома Рубрука — о древних венграх на территории Южного Урала. Упомянутые в хрониках, записках путешественников, летописях племена и народы трудно сопоставить с современным уральским населением.

Письменные источники отрывочны и не отражают многообразия исторических фактов и событий древней истории Урала, поэтому их роль в изучении этого периода достаточно ограничена. Однако дополнив письменные источники вещественными, мы получим более детальное описание прошлого, особенно конца I — начала II тыс. н. э. Вещественные источники и методы их изучения

Основными источниками изучения древностей Урала являются вещественные. Вещественным источником можно считать все, что сохранилось в материальном виде от жизни и деятельности древнего человека. В археологии существует близкое по смыслу понятие археологический памятник. Такие источники находят и исследуют археологи. Слой, в котором сосредоточены археологические остатки, называется культурным.

Археологи работают в полевых и кабинетных условиях. В их деятельности важно и то и другое. В полевых условиях проходят археологическая разведка и деятельность археологических экспедиций. Археологическая разведка проводится с целью определения местоположения памятника, микрорельефа местности, стратиграфии. Для степных и лесостепных районов используют метод аэроофотосъемки, позволяющий определить контуры древних сооружений. К примеру, именно так было обнаружено свыше 20 протогородов на Южном Урале.

Найденный объект сначала исследуют без раскопок, а затем производят раскопки, во время которых строго последовательно снимаются слои (метод стратиграфии), фиксируются вещи, очертания построек на плане (планшрафический метод), отслеживается взаиморасположение предметов (методсвязей). Все находки описываются и упаковываются под определенным шифром. Составляются чертежи общего плана раскопа и каждого слоя в отдельности. Вернувшись на Большую землю, до следующего сезона археологи обрабатывают найденные коллекции.

Археологическая экспедиция — это целое сообщество ученых, изучающих ту или иную историческую эпоху. В работе археологической экспедиции участвуют не только историки, но и геофизики (помогают с помощью приборовопределить границы построек и найти металлические вещи до начала земляных работ), палеозоологи (определяют виды животных в изучаемую эпоху), палеоботаники (изучают типы растений), почвоведы (расшифровываютсооружение городищ или курганов, перестройку укреплений), геологи (определяют породы камня, его источники, возраст археологического памятника), антропологи (при раскопках древних погребений изучают особенности человеческого строения, его пол, возраст, болезни и даже причины гибели) и многие другие.

Археологическая экспедиция невозможна и без участия студентов, школьников, получающих в результате работы навыки исследовательской деятельности.

Лев Николаевич Толстой

«Литература и история – формы самоосмысления, самовыражения общества, главная их тема, обществознание, человекознание» С. О. Шмидт «Путь историка» [14, c. 92]

Как в историческом исследовании многое зависит от интуиции историка, так и писатели, литературные критики на бессознательном уровне способны к глубокому постижению жизни. Традиционно исследователи обращались к художественной литературе только за неимением более достоверных источников. В изучении истории нового и новейшего времени литературе отводилась только иллюстративная роль, однако новые направления исторической мысли изменяют отношение к источнику. Литературное произведение считалось крайне субъективным, но оно само по себе факт истории и биографии автора. Существуют разные точки зрения на значение личности художника в историкокультурном исследовании: одни утверждают, что личность автора не значима, так как все детали личной жизни не доступны наблюдению. Другие напротив считают, что личность художника принципиально значима, так как между текстом и биографией можно проводить типологическое сопоставление.

Последняя позиция характерна для методологии в русле новой культурной истории. Для исследователя литературное произведение неотделимо от контекста. Зная биографию и дату создания, мы можем выявить цель автора, его осведомлённость относительно описываемых явлений. Новая культурная и новая интеллектуальная история сформировались в рамках исторической антропологии. Многие исследователи предпочитают их не разделять, отличие новой интеллектуальной истории в том, что она уделяет большое внимания высокохудожественным текстам.

Ещё Жак Ле Гофф говорил о перспективности следующих трёх направлений в современной культурной истории: история интеллектуальной жизни, история ментальностей и история ценностных ориентаций [7, с. 26]. По выражению Р. Дарнтона, основной принцип нового направления – «поймать инаковость» («схватить чуждость»), поскольку люди прошлого иначе воспринимали мир, то и историк должен рассматривать объект своего исследования как «чужой», объяснить «странности» другой культуры, воспроизводя логику человека того времени [6, с. 7]. Новая культурная история отвергает чёткое разделение чувственного и рационального, она фокусирует внимание на мифах, символах, статичных языках.

Отличительной особенностью является признание активной роли языка, текста и нарративных структур в созидании и описании исторической реальности [10, с. 342]. В рамках этого подхода размываются границы между разными областями исторического знания, культурная антропология, «лингвистический поворот» и теоретическое литературоведение сливаются воедино [10, c. 339]. Междисциплинарный подход призван расширить возможности историка, но наиболее дискуссионными остаются вопросы соединения методологий разных научных дисциплин. Новое направление требует пересмотра методологических подходов в работе с «нетрадиционными» источниками. По словам А.Я. Гуревича, «даже в тех случаях, когда источники не позволяют проникнуть на уровень событий, они могут дать нам немаловажную информацию о представлениях и убеждениях авторов этих текстов и, следовательно, вводят нас в круг идейных установок, то есть помогают нам осознать характер духовной жизни эпохи…» [5, с. 9]. Реконструкция предполагает «раскодирование» источника путём самого широкого раскрытия контекста его появления [10, с. 272–273].

Полностью воссоздать все обстоятельства невозможно, но это нужно для осмысления «инаковости», своеобразия человека прошлого. По выражению П. Бёрка, «мы на пути к культурной истории всего на свете: снов, еды, эмоций, путешествий…» [2, c. 65]. Расширенное понимание культуры позволяет связать искусство и литературу с исследованием повседневности. По мнению М.К. Любарт, автора монографии «Семья во французском обществе XVIII – начала XX века», художественная литература является «бесценным источником по реконструкции представлений, связанных с браком, семьёй, воспитанием детей, внутрисемейными отношениями…» [8, c. 34]. Историческая антропология как самостоятельная отрасль знаний координирует с новой культурной историей в изучении истории ментальностей, которая также развивается под влиянием психологии. Историю ментальностей интересуют потаённые стороны общественного сознания, которое исследователь может обнаружить в источниках помимо воли их создателей, а события прошлого понимаются через «инаковость» миропонимания человека.

История ментальностей, привнесла в историческую науку метод психологической реконструкции, «вживание» исследователя во внутренний мир создателей текстов истории [9, с. 20–21], что стимулировало обращение историков к «субъективным» источникам. Как пример данного подхода можно привести статью Е.С. Сенявской «Литература фронтового поколения как исторический источник» [12]. Автор признает военную литературу, написанную непосредственными очевидцами «наиболее доброкачественной» в плане достоверности, исходя из психологических мотивов ее создателей, и отражает не только события, детали военного быта, но также субъективное восприятие событий, их оценка, конструирование целостного образа, в данном случае образа врага.

Также следует упомянуть труды С.С. Секиринского, признанного историка-портретиста, который подготовил в журнале «Отечественная история» цикл статей «История и литература». В статье «Беллетристика П.Д. Боборыкина: история либеральной личности в художественных зарисовках» [11] он применяет новую методику исторической герменевтики, прослеживая историю идейных течений, общественной жизни в России во второй половине XIX в. на основе многочисленных произведений Боборыкина и биографических сведений. Для историка Боборыкин ценен как бытописатель, признанный создатель «энциклопедии русской жизни», который всё сам непосредственно видел, слышал и чувствовал. Его преимущество перед «деятелями событий», авторами дневников, писем и мемуаров, в том, что он, как сторонний наблюдатель, не преувеличивал своё значение, охватил «широкую периферию». Разумеется, к художественному произведению нужно подходить со всей осторожностью, не забывая о внешней и внутренней критике источника.

Сегодня мы не говорим, что литература «отражает» жизнь, не отождествляем историю литературных типов и реальных людей, подобно историкам дореволюционной академической школы. Как отметил М. Блок «литература тянет за собой множество унаследованных тем, формальных приёмов, старых эстетических условностей» [3, c. 84], это, по его мнению, не позволяет литературе охватить «великое жизненное движение». В то же время шаблонность и стереотипы мышления могут рассматриваться в рамках истории ментальностей как проявление социально-психологических установок, привычек сознания. К примеру, агиографическая литература не даёт правдивых сведений о событиях и личностях, но по ней мы можем понять религиозные представления, особенности мировосприятия человека отдалённых эпох.

По выражению Л.Н. Гумилёва, «вымысел – не ложь, а литературный приём, позволяющий автору довести до читателя ту мысль, ради которой он предпринял свой труд» [4, с. 73]. Реальность в художественном произведении неизменно типизируется, что, по мнению некоторых исследователей, даже повышает объективность [1, с. 96]. Итак, новая культурная история стремиться осмыслить исторические явления через представления людей прошлого, их духовную жизнь.

Расширяется поле деятельности историка, следовательно, такие субъективные источники как художественная литература становятся всё более востребованными.

Список источников и литературы

1. Андрейчук В.Г. Концлагерная проза как исторический источник // Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта. 2012. № 12. С. 94–101.

2. Бёрк П. Историческая антропология и новая культурная история // Новое литературное обозрение. 2005. С. 64–91.

3. Блок М. Апология истории. М.: Наука, 1973. 234 с.

4. Гумилёв Л.Н. Может ли произведение изящной словесности быть историческим источником? // Русская литература. 1972. № 1. С. 73–82.

5. Гуревич А.Я. Историк конца ХХ века в поисках метода // Одиссей. 1996. М.: Наука, 1996. С. 5–10.

6. Дарнтон Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры. М.: Новое Литературное Обозрение, 2002. 384 с.

7. Ле Гофф Ж. С небес на землю // Одиссей. Человек в истории. М.: Наука, 1991. С. 28–43.

8. Любарт М.К. Семья во французском обществе, XVIII – начало XX века. М.: Наука, 2005. 296 с.

9. Манкевич И.А. Литературно-художественное наследие как источник культурологической информации // Обсерватория культуры. 2007. № 5. С. 17–23.

10. Репина Л.П. Историческая наука на рубеже XX-XXI вв.: социальные теории и историографическая практика. М.: Кругъ, 2011. 560 с.

11. Секиринский С.С. Беллетристика П.Д. Боборыкина: история либеральной личности в художественных зарисовках // ACTIO NOVA. М.: Глобус, 2000. С. 426–455.

12. Сенявская Е.С. Литература фронтового поколения как исторический источник // Отечественная история. 2002. № 1. C. 101–109.

13. Ходнев А.С. Новая культурная история и новая история досуга // Историческая наука сегодня: Теории, методы, перспективы / Под ред. Л.П. Репиной; 2-е изд. М.: Издательство ЛКИ, 2012. С. 462–473.

14. Шмидт С.О. Путь историка. Избранные труды по источниковедению и историографии. М.: РГГУ, 1997. 612 с.

Н.В. Дашкова Ярославский государственный педагогический университет им. К.Д. Ушинского, Ярославль Научный руководитель: д.и.н., профессор Архипова Л.М.