Святые Борис и Глеб. Иконописец Виктор Морозов

В настоящее время в фондах Рязанского историко-архитектурного музея-заповедника хранится двенадцать кладов древнерусских украшений, найденных на Старорязанском городище. Открытие одного из самых значительных среди них растянулось на шесть лет: с 1968 по 1973 годы. За это время было обнаружено большое количество ювелирных изделий домонгольского периода общим весом 2,5 кг. Ядро сокровища представлял из себя женский парадный убор, состоявший из круглых и звездчатых колтов, браслетов, трехбусинных височных колец, цепочек, медальонов и прочего.

Также в состав клада входили пять денежных гривен и каменные крестики. Среди найденных вещей внимание исследователей сразу же привлекло ожерелье, состоявшее из пяти серебряных с чернью и позолотой медальонов и крупных покрытых зернью бусин. На четырех медальонах, включая центральный, сохранившийся не полностью, имелись изображения процветших крестов, а на пятом — была помещена поясная фигура юноши сдлинными волосами в княжеской, с меховой опушкой, шапке и с четырехконечным крестом в правой руке. Вокруг его головы был обозначен нимб. Все основные иконографические признаки указывали на то, что вданном случае древнерусский мастер изобразил сына равноапостольного князя Владимира Святославовича, одного из двух первых русских национальных святых — Глеба.

Святые Глеб и его старший брат Борис издавна пользовались особым почитанием на Руси и выделялись из числа двенадцати сыновей Владимира, упоминаемых в летописи. Десять потомков великого киевского князя родились от разных его жен, когда он еще был язычником. Матерью же Бориса и Глеба летописец называет Анну — сестру византийских императоров Василия и Константина. Это во многом проясняет предпочтение, которое оказывал Владимир сыновьям царевны, к тому же рожденным в христианском супружестве, на которое он, после крещения, должен был смотреть как на единственно законное. Автор летописи, упоминая Бориса, говорит, что «он светился царски», желая, очевидно, указать на его царское происхождение по матери.

Если предположить, что он был первым сыном Владимира с Анною, то в год отцовской смерти ему было около двадцати пяти лет, а может быть, и меньше. Отец любил Бориса более других сыновей и держал при себе, в чем видно намерение передать ему киевский стол после себя. Борис был обучен грамоте и любил читать жития святых (самые распространенные тогда книги), моля Бога, чтобы ходить по их стопам. Юный Глеб (он был примерно на десять лет младше брата) не разлучался с Борисом, слушая его день и ночь. Имена этих князей всегда были неразрывно связаны между собой и окружены особой любовью.

Их почитали как мучеников и целителей, воинов-покровителей русской земли и личных патронов русских князей. Память святых братьев праздновалась шесть раз в году, чаще, чем каких-либо других святых, а день шестого августа (новый стиль) приравнивался к главным христианским праздникам. Их почитание быстро перешагнуло русские пределы: в самой Византии, в главном православном храме Софии Константинопольской была поставлена икона святых Бориса и Глеба, в Испигасе была построена им церковь. В Чехии, в Созавском монастыре был устроен в их честь придел. Сохранился армянский рассказ о святых Борисе и Глебе. В Старой Рязани и вообще в Муромо-Рязанской земле культ князей-страстотерпцев получил очень широкое развитие. Сама рязанская епархия в старину называлась Борисоглебской. В Старой Рязани Борисоглебский собор был кафедральным храмом рязанских епископов и усыпальницей рязанских князей. Недалеко от Мурома издавна существовал Борисоглебский монастырь.

Одна из древнейших церквей в Переяславле Рязанском была освящена в честь святых братьев. В Архангельском соборе Переяславля существовал придел во имя князей-мучеников. В Пронске упоминается церковь Борисоглебская. Многочисленные изображения сыновей Владимира Святославича воспроизводились в различных материалах и техниках: фресковая живопись, икона, скульптура, книжная миниатюра, мелкая пластика, перегородчатая эмаль на золоте и многое другое. Существовали многочисленные списки житий святых князей. Таким образом, включение медальона с изображением святого Глеба в состав найденного на Старорязанском городище ожерелья не вызывает никакого удивления. А вот отсутствие изображения святого Бориса заставляет задуматься. Ведь святые братья издавна воспринимались русскими людьми как нечто единое, целое. И уже археологи, обнаружившие клад, заметили в этом некое несоответствие и попытались объяснить его тем, что сохранились не все медальоны ожерелья.

Однако эти, казалось бы, вполне логичные рассуждения не выглядят столь очевидными, если рассмотреть их в контексте всей историко-этнической ситуации в Северо-Восточной Руси XII — начала XIII века. Так, например, исследователи уже давно установили, что почитание первых русских святых первоначально возникло и активно развивалось не в княжеско-придворной, а в народной среде. На первых порах святые страстотерпцы почитались не столько как воины-заступники, а более как врачеватели-целители. Образы Бориса и Глеба представлялись русским людям близкими и родственными таким любимым святым-врачевателям, как святые Козьма и Домиан, святые Кир и Иоанн, святой Пантелеймон.

И что для нас важно, большей популярностью пользовался младший брат — Глеб, образ которого своей чистотой и невинностью, жертвенной добродетелью особенно импонировал народу, Многочисленные подтверждения первоначального преимущественного почитания Глеба, а не Бориса мы находим в летописях и литературных источниках, а также в произведениях древнерусского искусства. В анонимном «Сказании о Борисе и Глебе» говорится, что именно у могилы Глеба были отмечены чудесные явления.

Чудо нетления также впервые описано в связи с обнаружением тела Глеба. Вокруг тела Бориса никаких чудес не происходит, пока к нему не присоединяют каменный саркофаге телом Глеба, привезенный из-под Смоленска. В этом же «Сказании» говорится о том, как киевский митрополит благословил собравшихся князей нетленной рукой Глеба, а не Бориса. Преимущественное почитание Глеба зафиксировано не только в русских, но и, что очень важно, в иностранных источниках. В одном греческом синаксарии XII века имеется приписка, в которой говорится о новоявленных мучениках Давиде и Романе. Первым названо христианское имя Глеба.

На первом же месте стоит имя Глеба и в записи Созавской хроники об основании в 1095 году придела Глеба и Бориса в Созавском монастыре: «перенесены реликвии святого Глеба и его брата», то есть автор иностранного источника в конце XI века Глеба ставит на первое место, а имя его брата Бориса не упоминается вообще. В домонгольское время в некоторых русских княжествах встречаются храмы с непривычным для нас сочетанием имен не Борисоглебские, а Глебоборисовские. Например: Туровский храм XII века, Черниговский собор, построенный около 1120 года Давидом Святославовичем, и еще несколько храмов в Смоленской, Черниговской и Муромо-Рязанской землях. В конце XI-XII веке на Руси большое распространение получили эн-колпионы (кресты-складни для хранения мощей почитаемых святых) с изображениями святых Бориса и Глеба. До наших дней этих христианских оберегов дошло довольно много — несколько сотен. Большинство их хранится в музеях Москвы, Петербурга и Киева.

За последние десятилетия подробно изучены вопросы их иконографии, техники изготовления и датировки. Также была подмечена одна особенность, на первый взгляд противоречащая традиции, установившейся еще с первых веков христианства и требовавшей помещения на лицевой стороне вещей подобного назначения главного изображения, а на оборотной — второстепенного. В данном же случае на лицевой стороне почти всегда изображался святой Глеб, хотя это также противоречило принципу родового старшинства, так долгой прочно державшегося в династии Рюриковичей.

По этой причине некоторые исследователи вполне справедливо называют данные энкол-пионы не борисоглебовскими, а глебоборисовскими. Допустить ошибку или случайность в построении композиции нельзя по той причине, что невозможно представить, чтобы древнерусские мастера не были знакомы с простейшими фактами культа данных святых и с утвердившимися иконографическими схемами. Таким образом, такое перемещение второстепенного изображения на лицевую сторону могло произойти только в обстановке преимущественного почитания святого Глеба, а не святого Бориса. Все вышеизложенное, казалось бы, объясняет факт отсутствия в старорязанском ожерелье медальона с изображением святого Бориса. Однако украшения, входившие в состав клада, явно были изготовлены в конце XII-начале XIII века и относятся к тому времени, когда уже произошло переосмысление Глебоборисовского культа врачевателей-целителей в княжеско-воинский культ, и святой Борис выдвинулся на первый план.

Оттеснение святого Глеба и преимущественное почитание святого Бориса началось в раннем XII веке, а точнее после 1113 года, когда Владимир Мономах стал киевским князем, а его семейство выдвинулось на первый план русской истории. Сам Владимир Всеволодович был ревностным почитателем святого Бориса. Уже в 1080-х годах он назвал своего второго сына христианским именем Бориса — Романом. В своем «Поучении» он называет день 6 августа (новый стиль) не днем святых Бориса и Глеба, как это делает под 1072 и 1093 годами летописец, а днем святого Бориса, хотя таковым этот день стал только е конце XII века, когда в календарях появляется день смерти святого Глеба — 18 сентября (новый стиль). В семье Мономахов хранилась реликвия святого Бориса — его меч, которым защищался от убийц Андрей Боголюбский в 1175 году. Такое преимущественное почитание одного из братьев объяснялось, во-первых, тем, что святой Борис был храбрым воином, оборонявшим русскую землю от печенегов. А в обстановке ежегодных нападений половцев в начале XII века, когда русские люди все чаще стали обращаться к заступничеству святых братьев, фигура старшего, Бориса, стала наиболее популярной.

И, во-вторых, он был предшественником Мономаха по ростовскому княжению, входившему в его отчину. Однако такое предпочтение, отданное одному из, казалось бы, двуединых святых, не распространилось на все русские земли. В черниговском княжестве, а также в городах, где обосновались представители черниговской княжеской династии или где они имели влияние, преимущественное почитание святого Глеба сохранилось и было очень прочным. Причина почитания в этих землях и городах святого Глеба была та же, что и причина почитания святого Бориса Мономахом и его семьей — святой Глеб был их небесным покровителем и предшественником по Муромскому княжению, входившему в их отчину. Почитание юного страстотерпца началось в Чернигове задолго до его официальной канонизации в 1072 году.

Еще до 1050 года сын Ярослава Мудрого Святослав назвал своего первенца Глебом, а в 1050 году он же назвал третьего сына христианским именем Глеба -Давидом п. Глебобо-рисовский собор в Чернигове, построенный в XI веке, а затем перестроенный в 1120 году, был усыпальницей черниговских князей. Во время перенесения мощей святых братьев в 1115 году в новую церковь в Вышгороде князь Давид Святославич сопровождал не саркофаг Бориса, хотя как старший по возрасту и генеалогии имел на это право, а саркофаг своего патрона Глеба-Давида, именем которого он был назван. В Тмутаракани, входившей в отчину Святослава Ярославича и управлявшейся до 1064 года его сыном, была найдена единственная известная на сегодняшний день каменная иконка с изображением одного (без святого Бориса) святого Глеба. В «Сказании о Борисе и Глебе», в разделе о чудесах приводится рассказ о так называемом чуде с ногтем святого Глеба во время перенесения мощей святых братьев в 1072 году. Здесь повествуется, как митрополит благословил князей рукой святого Глеба и при этом ноготь с этой руки чудесным образом оказался под шапкой черниговского князя Святослава Ярославича как знак того, что святой Глеб покровительствует именно ему, а не какому-нибудь другому из присутствующих здесь Ярославичей.

Рязанская земля с середины XI века входила в орбиту владений черниговских князей. По свидетельству летописца, Святослав Ярославич получил «всю страну восточную и до Мурома». С 20-х годов XII века здесь правили беспокойные потомки этого князя. Кроме того, до конца XII века рязанская земля являлась частью черниговской епархии и была прочно связана с церковными кругами этого города. По свидетельствам летописи, черниговские епископы принимали активное участие в важнейших событиях, имевших место в этом районе Руси. Тесными были также и культурные связи. Первые каменные соборы Рязани Успенский и Борисоглебский были созданы не только по черниговским образцам, ной черниговскими строителями, С сороковых годов XII века рязанские князья вступают в ожесточенную борьбу с потомками Владимира Мономаха Владимирскими князьями за гегемонию в Северо-Восточной Руси.

Эта борьба, то затухая, то разгораясь с новой силой, длилась почти сто лет вплоть до татаро-монгольского нашествия. Но это соперничество не ограничивалось лишь военной сферой. Оно охватывало многие стороны жизни и по условиям средневековья облекалось в религиозную форму, когда каждая из враждующих сторон пыталась представить себя главной проповедницей культа наиболее популярных святых. Так возникло редкое явление раздельное почитание двуединых святых Бориса и Глеба. (Хотя для средневековья такое раздельное почитание в зависимости от политических устремлений не было исключительным. Наиболее яркий пример подобного рода это история культа апостолов Петра и Павла. Сторонники православия и Византии отдавали приоритет Павлу, силы же, связанные с католическим Западом, ориентировались на Петра как на патрона римско-католической церкви).

Наиболее прогрессивные силы Руси понимали, что такое положение дел ведет к усилению усобиц князей и разорению страны. Они пытались положить конец раздельному почитанию первых русских святых и объединить все общество вокруг одних и тех же идеалов. Постепенно им удалось этого добиться. К рубежу XII-XIII века стала исчезать память о святых Борисе и Глебе как о целителях, стали редки энколпионы с их мощами, которые уже сами по себе связаны с раздельным почитанием братьев, каждый из которых изображался отдельно от другого на иной стороне креста.

Главный аспект популяризации культа первых национальных святых переместился с предметов прикладного искусства на иконы и фрески, с которых на зрителя смотрят уже не милосердные страстотерпцы-целители, а бесстрашные воины, вооруженные мечами и не раз помогавшие русским князьям в их битвах за независимость Руси. (Хрестоматийным примером такой трактовки образов святых является знаменитая шиферная икона начала XIII века из Рязани. Она, по всей видимости, являлась патрональной святыней рода рязанских князей и наглядно отразила все изменения, произошедшие в почитании святых Бориса и Глеба). Все вышесказанное заставляет нас с особым интересом отнестись к ожерелью, найденному на Старорязанском городище, как к одному из поздних примеров раздельного почитания первых русских святых, к тому же, очевидно, в силу глубокой местной традиции сохранившего архаичную народную трактовку образа святого Глеба как мученика-целителя и покровителя всей Рязанской земли.

Это ожерелье с медальоном, изображающим одного из двух первых русских святых, еще раз показало нам, что и произведения декоративно-прикладного искусства способны многое рассказать нам о прошлом, если их сопоставить с летописями, литературными, иконографическими, топонимическими и другими данными, известными науке.

Княжеское землевладение; князья Шестуновы; биографические данные.

В статье на основе данных разных источников выясняется характер землевладения самой младшей линии в фамилии князей Шестуновых. Приводятся биографические данные о представителях нескольких поколений указанной фамилии, живших в XVI – начале XVII в. Поводом для настоящей статьи послужила находка столбцов с данными о землевладении князей Шестуновых. Первый документ челобитная от 15 июня 7140 (1632) г., «Царю Государю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Русии и великому государю святейшему патриарху Филарету Никитичю Московскому и всеа Русии», в которой «бедная безпомошная вдова горькая князь Ондреевская женишко Ивановича Шестунова Ириница» просила: «велите государи тае старинную вотчинку приданную и купленную дать мне бедной, чем мне бедной после мужа своего питатца и мужа своего княз Ондрея Ивановича поминать, чтоб мне бедной и безпомошной вдове без приюту голодною смертию не умереть, а опричь, государи, тои вотчинки после мужа моего князь Ондрея не осталось никаких вотчин. Государи смилуйтеся пожалуйте» 2 . Речь шла о вотчине князей Шестуновых в Галицком уезде. В челобитной кратко изложена история этого владения. «Сельцо Терентьевское да пустошь Зенкино а четвертные пашни двадцать шесть чети …шла … в приданные бабке князь Ондрееве князь Дмитрееве Васильевича Шестунова».

Кроме «приданных» владений «дед князь Дмитрей прикупил вотчинку в Галицком уезде лета 7021-го году у Олфелья Иванова сына Савостьянова деревню Васютину, деревню Иванково Займище, починок Микулин, займище Суровцово, деревню Мистюкову шездесят пять чети и после … князя Дмитрея тою вотчинкою купленною и приданою владел сын ево, а мужа моево отец княз Иван. А после ево владел тою вотчинкою муж мой князь Ондрей Иванович по свою смерть и в старых, государь, в писцовых и платежных книгах та вотчинка написана за ними ж и купчая государь на ту купленную вотчинку после мужа моего князь Ондрея осталось».

В связи с этой челобитной находится «список с купчие слово в слово»: «Се яз Олферей Иванов сын Савостьянова продал есми свою вотчину князю Дмитрею Васильевичу Шестунову: деревню Наволок Микулин на Костроме на реке, да деревню Мистюкову, да деревню Иванково на речке на Кореге, да заимеще починок Микулин, да заимеще починок Суровцов за рекою за Костромою со всеми угодьи, куда топор и коса ходила исстари. А взял есми на тои вотчины своей у князь Дмитрея Васильевича сто семьдесят рублев да вол пополнка. А на то послуси: Иван Савостьянов сын Козлова, да Григорей Иванов сын Ястребцова, да Яков Шахмола Остафьев сын. А подлинную купчую писал Игнатей Дмитреев сын Писчиков лета 7021-го. Да назади у подлиной купчей написано: по сей купчей аз Олферей вотчину свою продал и руку свою приложил. Послух Иван руку свою приложил.

Послух Гридя Ястребцова руку приложил. Послух Яков Шахмула руку приложил». На обороте: «140-го году августа 22 день взять к делу, справя с подлинною слово в слово». 3 Таким образом, в столбце сохранилась копия 1632 г. акта первой четверти XVI в. В писцовой книге Галицкого уезда 7137–7141 (1628/29–1632/33) гг. приведено описание вотчины князя А.И. Шестунова: «старая вотчина село Терентьево на реке на Костроме, а в нем двор вотчинников… деревня Мистюково… починок Микулин, а Молочное тож, на реке на Костроме… деревня Иванково на реке на Кореге… пустошь Суровцово на реке на Костроме… всево за княз Ондреем Шестуновым в вотчине в Коргужской волости село да три деревни да починок живущих да две пустоши а в них двор вотчинников, два двора люцких, восемь дворов крестьянских, пять дворов бобыльских, людей в них 27 человек, 2 двора пустых.

Пашни паханные вотчинниковы 6 чети, да перелогом 15 чети… Обоево пашни паханые и перелогом и лесом поросло добрые земли и середние земли 91 четь в поле, а в дву потому ж. Сена 570 копен; лесу пашенного 61 десятина … Писана за ним та вотчина по дозорной выписи 128 и 129 гг. За ним же поместье в Коряжской волости» 4 . Размер владений князя Андрея по писцовой книге, точно совпадает с размерами «приданной» и «купленной» вотчин, в столбцовых документах. В описании поместья Корежской волости отмечено за князем А.И. Шестуновым в поместье деревня Ондреевское на реке Сендеге 85 четей по ввозной грамоте 129 (1620/21) г. 5 Как видно из приведенных сведений, размер данного поместья князя А.И. Шестунова был почти таким же, как вотчинных владений. В одной из Записных вотчинных книг Поместного приказа отмечено: «Во 140-м году дано вдове княгине Орине князь Ондреевской жене Шестунова мужа ее поместье на прожиток на Костроме двесте шестьдесят одна четь, а помесной оклад князь Ондреев был семь сот пятьдесят чети» 6 . Поскольку других документов, связанных с челобитной княгини Ирины, пока выявить не удалось, можно только предположить, что «на прожиток» ей выделили лишь поместье мужа. Размер поместья, видимо, указан в Записной книге полностью, тогда, как в писцовой приведен только размер третьей части (85 четей) «а в дву потому ж».

Важна также информация о высоком поместном окладе князя Андрея. Вероятно, кроме указанного, у него были другие поместья. Рассмотрим биографические сведения об упомянутых в приведенных текстах лицах. Князья Шестуновы были одной из старших фамилий в родословной «лествице» князей Ярославских. Их ближайшая родня – князья Великогагины (Гагины), происходили от старшего сына князя Василия Васильевича Шестуна – Петра Великого. Шестуновы делились на две линии: старшую, шедшую от пятого сына князя В.В. Шестуна – Семена Кривого и младшую – от его младшего сына Дмитрия Кнута. Последний упоминается в приведенных выше документах. В XVI в. потомки князя В.В. Шестуна разделились на две фамилии: Великогагиных (Гагиных) и Шестуновых. Земельные владения их располагались в разных уездах. Если Гагины, насколько позволяют заключить данные источников, сохраняли земли в «родовом гнезде», то Шестуновы в середине XVI в. служили по Ростову [6, с. 16– 19]. Родственные связи между Гагиными и Шестуновыми были ослаблены. Причин этого могло быть несколько.

Одна из них – многодетность князя В.В. Шестуна. Родословными у него отмечено 8 сыновей и дочь, вышедшая замуж за князя И.М. Воротынского [1, с. 90]. Детей у него, вероятно, было больше, поскольку не все могли попасть в родословные, особенно дочери. Возможно, женат он был не один раз, и дети могли быть от разных браков. Многочисленность потомства вела к раздроблению отцовской вотчины и вынуждала младших сыновей искать путей приобретения земель в других уездах. Возможностей для этого было две: карьера при Государевом дворе и заключение выгодных брачных союзов. Оба способа, по-видимому, использовались Шестуновыми. Если в конце XV – начале XVI в. князь П.В. Великий, как старший из сыновей В.В. Шестуна, был заметным лицом при Государевом дворе, то во второй половине XVI в. потомки князя Семена Васильевича Кривого обогнали Гагиных на государевой службе и достигли высших дворовых чинов.

Эта «средняя» линия потомков В.В. Шестуна и позднее играла видную роль. Они породнились с Романовыми [7, с. 98–99]. Сыновья и внук младшего из сыновей В.В. Шестуна – князя Дмитрия Кнута заметной политической роли не играли, и сведений он них сохранилось немного. В «Дворовой тетради» все князья Шестуновы указаны по Ростову [9, с. 141–142]. О владениях там сына князя Семена Кривого – Дмитрия сохранились сведения в межевой книге Троице-Сергиева монастыря 7 . Возможно, там же находилась часть владений Д.В. Шестунова Кнута и его сыновей – Ивана и Дмитрия. После женитьбы у Д.В. Шестунова появилась также вотчина в Галицком уезде. Таким образом, Шестуновы оторвались от «родового гнезда» и княжеской корпорации Ярославских в первой трети XVI в. Карьера при Государевом дворе Д.В. Шестунова Кнута и его сыновей, в отличие от старшей родни, не была выдающейся. Младшие Шестуновы принадлежали к среднему слою княжеской аристократии.

Росту их социального статуса мешала, по-видимому, ограниченность способностей у потомков Д.В. Кнута Шестунова. Упомянутый в цитированных выше документах, князь Андрей Иванович (последний из князей Шестуновых) не отмечен в «Бархатной книге», но указан в других родословных. Прозвище «Шелеп» (Кнут) указывает на его принадлежность к линии князя Д.В. Кнута Шестунова. В родословце С.В. Ромодановского отмечено: «у кн. Ивана Дмитриевича Кнута Шестунова сын Андрей Шелеп в уме плох» 8 . Аналогичная помета есть и в некоторых других родословных 9 . Замечание «в уме плох» не следует понимать слишком буквально, оно характеризует ограниченность способностей, но не говорит о полной недееспособности.

Известно, что некоторые службы на князя А.И. Шестунова возлагались. В «Боярском списке» 1606–1607 г. он отмечен в числе московских дворян, во время «королевичева прихода» 1618 г. состоял в «Осадном списке» [8, с. 301; 2, с. 43]. В период опричнины сыновья Д.В. Шестунова Кнута были высланы в Поволжье. В Писцовой книге Казани отмечен двор князя Ивана Дмитриевича Шестунова [3, с. 20, 22]. Что сталось с его Галицкой вотчиной неясно. Скорей всего, она оставалась за ним. По-видимому, пребывание в Поволжье длилась недолго, и он вполне мог сохранить это владение. Определенной информации об опричных репрессиях в отношении князей Шестуновых (кроме кратковременной высылки в Поволжье) нет. Сведения о службе, вернувшегося из Поволжья князя И.Д. Шестунова, отмечены в июне 1579 г., когда он находился в царской свите «у знамени» [5, с. 293].

Позднее И.Д. Шестунов не раз отмечался разрядами и официальными документами [5, с. 275–292; 8, с. 203, 215, 302]. Все же фамилия Шестуновых к концу XVI в. заметно сократилась. У князя И.Д. Шестунова в 1570-х гг. было поместье в Каширском уезде «160 четьи в поле, а в дву потому ж» [4, с. 1489]. Если допустить, что это владение перешло к его сыну, то с учетом Костромского поместья, получится почти полное соответствие поместному окладу князя Андрея Ивановича. Вместе с «вотчинкой» в Галицком уезде площадь его земельных владений могла составлять около 1000 четвертей. Сведения приведенных источников позволяют дополнить биографические данные князей Шестуновых, уточнить характер их землевладения, оценить общественное положение в рассматриваемый период.

1. Зимин А.А. Формирование боярской аристократии во второй половине XV– первой трети XVI века. М., 1988.

2. Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. Т. VIII. Осадный список 1618 г. М., 2009.

3. Писцовые книги города Казани 1565–68 гг. и 1646 г. // Материалы по истории народов СССР. Вып. 2. Материалы по истории Татарской АССР. Л., 1932.

4. Писцовые книги Московского государства. / Изд. Императорского русского географического общества. Писцовые книги XVI века / Под ред. Н.В. Калачева. Ч. 1. Отд. 2. СПб., 1877.

5. Разрядная книга 1475–1598 гг. М., 1966.

6. Сергеев А.В. Князья Ярославские во второй трети XVI в.: историко-генеалогическое исследование // Вспомогательные исторические дисциплины: сб. статей. СПб., 2014. Т. XXXIV.

7. Снегирев И.М. Новоспасский ставропигиальный монастырь в Москве. М., 2012.

8. Станиславский А.Л. Труды по истории государева двора в России XVIXVII вв. М., 2004.

9. Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь 50-х годов XVI в. М.; Л., 1950.

А.В. Сергеев

Таруса. 9 марта 2013 года.

 Имя этого человека наверняка слышал каждый тарусянин. А многие даже знают, где был его дом и некоторые подробности о нем самом.

Часто можно услышать, что француз Тридон остался в России после войны 1812 года. Но это не так. Иосиф Августович Тридон приехал в Россию в сороковых годах позапрошлого века с целью поступить работать гувернером, благо он хорошо владел французским — это его родной язык, а его должен был знать каждый ребенок в дворянской семье. И он знал своих соотечественников, уже служивших гувернерами.

Родился он во Франции, в городе Лапорг, где окончил фармацевтические курсы, затем был кратковременно на военной службе. Во Франции у него осталась сестра.

Прослужив немного в Москве, И. А. Тридон попал в семью князя Голицына. Стал воспитателем сына старого князя Николая Александровича — Александра, чем и был занят до женитьбы своего подопечного. Брак совершился, но не был удачным, и Тридон прилагал немало усилий, чтобы молодая семья не распалась.

Вспомнив свою специальность фармацевта, Тридон открыл небольшую аптеку в селе Петровском Алексинского уезда, по соседству с Мышегским заводом в имении генерала Гурко, у которого теща была француженка.

Князь Голицын пригласил его как яростного охотника в свое имение, село Рощу, Тарусского уезда. Там Тридон познакомился с семьей Бутурлиных. Побывав в имении Бутурлиных Знаменском (Игнатовское тож), Тридон встретился со своим соотечественником месье Вереманом (по другим сведениям -это Петр Карлович Бальтюс-де-Варимон), по совету которого и перевел свою аптеку в это село, а позднее в город Тарусу. Там же он нашел свою судьбу — будущую супругу Юлию Ивановну Гофман, отец которой имел небольшой магазин в городе Минске.

Кстати, Игнатовское стали называть Знаменским по имени церкви, перенесенной туда из Тарусы. Эта церковь была приходом села Игнатовского и деревни Слащёвки, но приход был мал, доходы мизерные, а здание церкви обветшало и угрожало падением. Исправить уже было невозможно — надо было разбирать и делать заново. У госпожи Нарышкиной, хозяйки дома, на это не было денег, да и правилами церковными тогда допускалась лишь поправка, но не перестройка.

Воспользовавшись тем, что хозяйка имения пребывала в Италии, Тридон обратился к калужскому архиерею Николаю с просьбой о выдаче ему указа на поправку церкви. Живой, энергичный Тридон бесцеремонно вел разговор со своим собеседником, обращаясь к нему «Вы, батюшка», а не как положено «Ваше преосвященство». И все же добился указа. Прискакав в Знаменское, Тридон, не долго думая, дал команду артели плотников, которая была наготове, разобрать церковь до фундамента.

Тарусское духовенство внимательно следило за всем этим и собиралось подать протест и привлечь Тридона к ответственности. Нашелся умный человек, который подсказал — если успеть возвести сруб в 5—6 венцов, то это дело сойдет за перестройку. Тридон усилил бригаду дополнительными плотниками и солидным бочонком винца. Работа кипела весь день и всю летнюю ночь, и к утру сруб был готов.

Не было человека, который бы лучше Тридона исполнял евангельскую заповедь о любви к ближнему и о подаче помощи нуждающемуся и страждущему. Делать добро было у него душевной потребностью. Будучи одно время управляющим имением, Тридон постоянно вступал в конфликты с хозяйкой Е. И. Нарышкиной и беспрестанно упрекал ее за расходы не по состоянию. Правда, надо отметить, что урожаи на полях имения были удивительно высоки от большого количества удобрений.

Когда они совместно руководили постройкой дома в Знаменском, но каждый на свой лад, то граф Бутурлин, приехав в имение, увидел строение совсем непохожее на проект, за который было отдано 100 рублей.

Возможно, это месье Варимон остался после войны 1812 года в России. Перед самой войной он не значится в списках иностранцев, проживающих в Тарусском уезде. По данным В. И. Ассонова на 7 сентября 1812 года, в Тарусском уезде проживало всего 20 человек иностранцев, из них 5 французов, которые жили у нас с 1806 по 1810 год. У Нарышкиных (теши М.Д.Бутурлина) проживал Андрей Равель — профессор математики и Антон Ценць. Как-то зимой Тридон поехал в Москву, и с ним отпросилась Юлия Ивановна — гувернантка дочери Бутурлина Анночки. Всех в Знаменском удивило известие о том, что они обвенчались в Москве.

В подготовке свадьбы Иосифа Августовича и Юлии Ивановны самое активное участие приняли князь Голицын и граф Бутурлин. Давней мечтой Тридона было иметь свою недвижимую собственность. Некоторое время молодые жили в Знаменском, а затем уже в своем доме в Тарусе. Перед свадьбой князь Голицын помог устроить семейное гнездо — дал денег на покупку у помещика Тутышкина дома (это было в 1849— 1850 годах) и прислал из села Рощи всю обстановку. И в дальнейшем князь постоянно помогал Тридону. Тридон принялся поправлять и перестраивать все строение, уже ветхое, и издержал на покупку и перестройку почти весь свой капитал — 9 тысяч рублей серебром.

В декабре 1851 года, 9 числа в семье Тридонов родился первенец — дочка Елизавета, воспоминания которой дошли до нас. Н. Ф. Голицын, узнав, что дочь Тридона начала учиться игре на фортепиано, выслал ей из Москвы в Тарусу инструмент. На зиму семья уезжала в Москву на Большую Дмитровку к Голицыным. Скончалась Елизавета Иосифовна в 1939 году.

У Бутурлиных в Знаменском часто устраивали домашние спектакли, в которых не последнюю роль играл Тридон. Играли французские водевили «Первая любовь», «Правдивый лжец» и др. Главной героиней была княжна Елизавета Михайловна Хилкова, благодаря увлекательной игре и грациознейшей ее наружности спектакли всегда имели успех. Тридон всегда играл роли отцов. Однажды играющий на пианино поляк Кунцевих сбился в одном куплете, который пел Тридон. Тридон, прервав пение, обратился со словами: «Ах злодей! Из-за него не удалось спеть самое лучшее». Актеры и зрители разразились хохотом. Чисто парижский его акцент, хотя и без особо сценических дарований, давал Тридону немалое перед другими артистами превосходство. Шитье нарядов, театральных костюмов было приятной обязанностью матушек и дочерей-актрис. Мужская же половина артистов превращалась в архитекторов, механиков и живописцев. Живописью занимался и сам граф М. Д. Бутурлин с отличным ландшафтным рисовальщиком Битмидом. На спектаклях публика была довольно многочисленная, приезжали даже из отдаленных мест: Серпухова, Высокиничей, Рощи, Салтыкова и др.

Спектакли в Знаменском устраивались с 1831 года. Полагаю, что на этих спектаклях бывали и наверняка участвовали в них и Михаил Яковлевич Хилков, и его друг Ростислав Фомич Голубицкий. Князь М. Я. Хилков был музыкантом и первой скрипкой в своем оркестре из крепостных. А Р. Ф. Голубицкий еще в молодости увлекался музицированием, и они вдвоем отправлялись на беговых дрожках со своими инструментами под мышкой из Тарусы в Москву для участия в концертах, а на следующий день — домой.

В Знаменском увлекались фейерверками, в изготовлении которых Тридон был первой скрипкой. Офицеры пешей артиллерийской бригады, расквартированной в Тарусе, почти каждый день гостили у Нарышкиной, а их командир Петр Иванович Острецов, друг Тридона, давал ему пороха столько, сколько тот хотел, В изготовлении фейерверков Тридону помогали и сам граф, и учитель Федор Иванович Иванов, человек веселого и уживчивого нрава.

И. Тридон был заядлым охотником и содержал свору собак, лошадь, ружья и всю амуницию. Доезжим при его борзых был конюх Бутурлина Семен Максимович. Известны несколько случаев из охотничьих баек о Тридоне. Полуазиат — серб Яни, рассердившись на верховую лошадь, данную ему Тридоном, или просто от неосторожного обращения с ятаганом, привел домой этого коня с полуразрезанной ногой. Поскольку его невозможно было вылечить, то пришлось пристрелить. Бутурлину стало совестно перед своим другом Тридоном, и он подарил ему своего полуарабского жеребца За-играя. Спустя два года брат Бутурлина перекупил для своего конного завода этого жеребца с придачей лошади от завода, которая служила Тридону более двадцати лет.

Часто Тридон с Н. Я. Голицыным засиживался за картами далеко за полночь. И когда все начинали расходиться, Голицын заявлял, что на охоту надо вставать в пять утра, то не стоит уж ложиться. Когда Тридон с Д. И. Долмашевым, который жил недалеко от Алексина, отправлялись на охоту, то супруга последнего «сидела на углях» — боялась как бы они из-за минутной ссоры не перестрелялись. Однажды они до того разгорячились, что Тридон упросил , Дмитрия Ивановича разрядить ружье выстрелом в воздух.

Дом Тридона находился на самом краю города, рядом с лесом по улице Кирпичной. Сейчас это место по улице Луначарского, № 43. На улицу дом выходил торцом, а во двор — большой террасой и парадным крыльцом с белыми деревянными колоннами, которые поддерживали фронтонный треугольник, традиционный в то время. Как и у господского дома в Знамен­ском, дом был окрашен в желтый цвет, а ставни в зеленый.

Участок при доме был очень большой, на котором даже помешался пруд с лодками для праздного катания барышень. На пруду жили лебеди, и в нем было много карасей, а в прилегающих цветниках стояли скамейки и скульптуры. Это место жители называли «Тридонова гора». Тридон сделал к дому пристройку, и в последние годы существования дома в нем жили 3—4 семьи.

Дом был снесен, видимо, около 1975 года. Снесли этот дом и дом художника В. В. Журавлева по улице Луначарского, № 39 как «диссидентские гнезда».

Иногда в Тарусе можно услышать, что строительство кинотеатра «Мир» шло на месте дома Тридона, и это, дескать, как бы причина его сноса. Но дом Тридона был выше, на горе, а на месте кинотеатра был сквер с памятником треугольной формы защитникам и освободителям Тарусы. Ранее сквера была обширная площадь, куда каждую осень съезжались местные помещики верхом на лошадях со сворой собак для охоты.

Вот как описывает «гнездо» В. В. Журавлева дачник, влюбленный в Тарусу, B.C. Шабунин в своей знаменитой рукописи «Моя Таруса»: «Владения Тридона раздробились на ряд самостоятельных участков, один из которых, расположенный в нижней части «Тридоновой горы» и стал в 1915 (1916?) году собственностью Журавлева. (Возможно, именно этот дом Тридон построил для своей дочери, впоследствии ставшей Афанасьевой. — В.Щ.), Через деревянный забор Журавлева, покосившийся и серый от времени, свешиваются ветки густых кустов сирени. С улицы можно усмотреть за ними лишь конек крыши дома, стоящего в глубине участка. Обойдя дом, попадаешь на очень приятную треугольную площадку, позади нее ровную лужайку, с одной стороны которой дом, с другой — большой сарай с сеновалом, а с третьей — овражек. Здесь, у этого овражка, в глубине площадки, стоит большое стройное дерево — пихта, которую все между собой называли «сибирской елью». Под ней простой столик и две скамьи — излюбленное место чаепития и бесед. (…)

Невдалеке от основного дома, через неглубокий овражек, у забора стоял совсем маленький домик, а вернее хижина с небольшим оконцем, мало заметный и носивший поэтическое название «Пер Гюнт». Для человека, любящего уединение или жаждущего тишины, трудно было бы придумать более подходящий укромный уголок!

Дом не велик — 4 комнаты, балкон и мастерская. Пол мастерской был на целый метр ниже полов основного дома и была лесенка в 4 ступеньки. <…> Эти 4 ступеньки лестницы сыграли роковую роль в судьбе художника — он упал на пол мастерской, сильно ушибся, повредил один позвонок. Затем долго лежал в постели и оправиться от этого падения уже не смог —умер в Москве 12 декабря 1967 года. Урна с его прахом захоронена на Тарусском кладбище».

Но вернемся к И. А. Тридону. В Тарусе он был очень любим и популярен, он знал медицину, очень ее любил и лечил удачно. В него верили и постоянно приглашали как врача, и он часто уезжал на несколько дней к больным в дальние углы уезда. Тридон неусыпно предавался лечению всех больных, употребляя Иноземцевские капли, мятный чай, горчичники с трением, иногда с крапивой. Часто эти простые средства помогали неиспорченным медикаментами крестьянам. Удавалось Тридону прекратить рвоту ледяными осколками, глотанием их через 2—3 минуты. По просьбе Тридона граф Бутурлин ходил по крестьянским избам и следил за точным исполнением предписаний лекаря. Всюду Тридон был душой общества, со стариками серьезен, с молодыми весел и первый помощник во всем, с детьми как школьник лазил под стол и прятался в шкафы, был очень подвижен.

Когда Тридон гостил в Салтыкове у сестер, старушек Веселовсих, то они сами топили печь в его комнате и звали его не иначе как «мой друг». Нарышкина взяла к себе в дом бедного старика Петра Карловича Варимона из города Алексина. Тот по духовному завещанию назначил своим наследником Тридона, что не мешало ему в порыве гнева грозить, что уничтожит свое завещание, и однажды он вызвал на дуэль своего наследника, подписав этот вызов: «Г-н Балтюс де Варимон, природный француз, вызывает г-на Жозе-фа Тридона де Ланг!» Но Тридон немного выручил из этого наследства, состоявшего большей частью из просроченных или не по форме писанных денежных документов. Например, на долговой расписке должной алексинского купца Маслова, кредитор Варимон своей рукой написал: «Мошенник!» И документ невозможно было предъявить. Всех исков было на несколько тысяч, но из них Тридон получил не более 600 рублей. Кроме того, он получил еще двое золотых часов, из них одни известного в то время часовщика Ленина.

Приехав однажды из Знаменского в Москву, где у Бутурлиных жила обезьянка и служил негр, Тридон, увидев черную голову, просунувшуюся в приоткрытую дверь, с живым юмором спросил, был ли то негр или обезьянка.

Однажды Тридон, прибыв в Белкино к другу, выслушал приветствие хозяйки и, не поняв ни одного слова, ответил: «Простите, сударыня, но я не говорю по-английски!» — тогда как она очень старалась объясниться по-французски.

Тридон был очень полнокровен и ежегодно пускал кровь из руки, а в год смерти не пустил и умер. Это случилось 16 декабря 1856 года. С утра чувствовал себя хорошо, посетил знакомых в городе, к ночи занемог, сел в кресло, а из носа и рта бьет ключом кровь. Еле вымолвил: «Все кончено».

После отпевания в Тарусском соборе (что для римско-католического иноверца протоиерей Михаил Февралев счел возможным сделать по согласованию с епархиальным начальством) понесли его тело на погост. Несмотря на то, что расстояние было не более полуверсты, шествие продолжалось около часа, поскольку были частые остановки для службы литий по просьбе жителей.

В последний путь Тридона провожало очень много народа и все говорили: «Упал Тарусский столп». А граф Бутурлин сказал, что потерял одного из преданных друзей своей молодости. Похоронили Тридона на старом кладбище, что в конце улицы Садовой, у речки. На его могиле была большая чугунная плита. Сейчас это место застроено домами.

И. А. Тридон был человек религиозный и, живя много лет в России, обрусел и так полюбил Россию, что говорил: «Это моя вторая Родина». Очень веровал в икону Николая Чудотворца и все хотел ее приобрести и тогда, говорил, перейду в православие и дочь перекрещу. Однажды, когда он сильно болел, увидел во сне Николая Чудотворца, который напомнил ему о его обещании. Но он всегда был очень занят, и его желание все откладывалось и так и осталось невыполненным.

Удалось Тридону побывать на своей родине, но лишь кратко. Граф Бутурлин познакомил Тридона с семьей Чертковых, которые собрались летом 1853 года поехать всей семьей в Париж и пригласили с собой Тридона за их счет. Это был подарок — ведь Тридон не был на родине более 30 лет. И у него проживала сестра в Шампани. На третий день по приезде в Париже прошел слух, что население предместий готовит бунт. Глава семейства А. Д. Чертков со своей семьей срочно выехал в Россию, и Тридон увидел из окна поезда лишь колокольню церкви Шампани в родных местах.

Дочь Тридона Елизавета была преподавателем в 1-м городском училище города Тарусы. В 1875 году она вышла замуж за аптекаря Василия Афанасьевича Афанасьева. Бракосочетание состоялось в Петропавловском соборе города Тарусы 23 апреля и поручителем от жениха-провизора, коллежского регистратора В. А. Афанасьева был Павел Михайлович Голубицкий. Об этом факте сообщила директор Тарусского музея семьи Цветаевых, Е. М, Климова, обнаружив его в Тарусском архиве. С 10 лет Афанасьев был определен в фельдшерскую школу, затем работал на медицинском факультете МГУ.

Семья Афанасьевых прожила в Тарусе два года, а затем переехала в Ржев, где купили аптеку, затем вновь Таруса и т.д. Дом Тридона уже называли домом Афанасьевых. У Афанасьевых родились дети: Оля, Толя, Шура, Елизавета и, возможно, были еще дети. Елизавета была замужем за художником В. Д. Шитиковым.

Василий Дмитриевич Шитиков родился в 1874 году, в 1904 году поступил в частную художественную мастерскую К. Ф. Юона. С детства он любил рисовать и читать. Приехав в Тарусу в самом начале прошлого века, он сразу полюбил ее и постоянно писал ее виды и рано утром, и днем, и поздними вечерами.

В стихотворении «Таруса» поэта А.В. Чельцова есть такие строки о Шитикове:

Здесь Шитиков, всегда живой,

Всегда талантливой рукой

Тарусу пишет несравненно

В туманной дымке и в снегах

И в ярких солнечных лучах.

Его торжественные ивы,

Оки сияющей извивы,

Окрестных далей глубина

— Все душу трогает до дна.

Шитиков познакомился с В. Д. Поленовым, часто бывал у: него, а в 1913 году получил стипендию Е.Д.Поленовой на творческую поездку за границу для совершенствования знаний по живописи. Шитиков постоянно живет в Тарусе с 1917 по 1925 год, работает учителем рисования в местной школе. Наверняка он жил в доме Тридона. И Поленов, и Шитиков устраивали свои персональные выставки в Тарусском музее, который в то время размещался в доме Мейн, тетушки сестер Цветаевых.

В. Д. Шитиков дружил с П. М. Голубицким, несмотря на значительную разницу в годах. Под влиянием Поленова и Шитикова Голубицкий также занялся живописью и даже написал два портрета своей красавицы жены, которые исчезли из Салтыкова совсем недавно.

По воспоминаниям жителя Тарусы С. В. Цыганкова две дочери Шитикова Нина Васильевна и Ирина Васильевна жили в доме Тридона до самого его сноса. 

Картины В. Д. Шитикова имеются в Третьяковской галерее, в Русском музее, в музеях Севастополя, Уфы, Рязани, Серпухова. В июне 1963 года его дочь Ольга Васильевна Кидайло подарила Тарусской картинной галерее три акварели и автопортрет Шитикова.

Одну из его картин, привезенную из частной коллекции в Москве, — «Тарусские дали» тарусяне видели в нашем краеведческом музее 24 февраля 2001 года на встрече, посвященной В.З. Власову. Скончался В.Д. Шитиков в возрасте 84 лет под колесами авто.

В.В. Щербаков

Тарусский район. Барятино. Церковь Успения Пресвятой Богородицы

История села Барятино (бывшего Ильинского), как и соседней Рощи, теряется в немереной глубине веков. С некоторой долей вероятности мы можем лишь предполагать, что село Ильинское князь Василий Григорьевич Барятинский получил «за службу» в 1550 году от Ивана Грозного. Уверенно же можно говорить пока только о времени позже 1628 года. Документы утверждают, что в течение почти всего XVII века Ильинским владели шесть поколений князей Барятинских из старшей ветви рода, и лишь в 1697 году это имение у Алексея Афанасьевича Барятинского приобрел за 4 тысячи рублей князь Борис Алексеевич Голицын, объединив его со своими рощинскими владениями. Теперь уже пять поколений князей Голицыных-«Алексеевичей» хозяйствовали в «Ильинском Барятине тож».

Однако в 1835 году очередной владелец — бездетный князь Николай Васильевич Голицын (1762—1835), вызвав негодование ближайших родственников, передал Барятино по завещанию своему внучатому племяннику князю Дмитрию Сергеевичу Горчакову (1828—1907). Всего два поколения Горчаковых успели связать свои судьбы с Барятиным, и тем не менее сегодня мы говорим о нем только как об имении Горчаковых. И на это есть свои резоны.

Во-первых, Барятино было для Горчаковых основным домом, а не «дачей». Во-вторых, сказался сам масштаб личности новых владельцев, их широкие интересы и склонность к созидательной деятельности. И наконец, Горчаковы явились последними владельцами Барятина, и почти все дошедшие до нас материальные свидетельства прошлого усадьбы оказались связанными с ними.

Итак, Барятино начала XXI века. Память о первых владельцах сохранилась здесь только в названии села. Князья же Голицыны оставили более заметные следы. Пожалуй, расцвет эпохи Голицыных приходится на «царствование» в Барятине правнука Бориса Алексеевича — князя Александра Михайловича Голицына (1730— ок. 1805). Он расширил владения за счет окрестных деревень до 4452 десятин, а число его крестьян достигло 1830 человек. В Барятине был заведен свой конный завод, на речке Тарусе появилась мельница «о двух поставах», в усадьбе построен каменный господский дом.

Князь активно участвовал и в жизни Тарусы, а в 1785 — 1788 годах избирался уездным предводителем дворянства. Это было время тесного родственного общения между молодыми хозяевами разделенных в 1766 году на три части владений княгини Евдокии Михайловны Голицыной, между тремя родными братьями — Александром в Барятине, Михаилом в Роще и Николаем в Вязёмах. Рощу и Барятино частенько навещала и жена их двоюродного брата — княгиня Наталья Петровна Голицына, урожденная графиня Чернышева (1739—1837). Именно здесь, охотясь в барятинском лесу, она умудрилась подстрелить черного как смоль зайца, что не удавалось никому ни до, ни после нее. И неудивительно, ведь Наталья Петровна — это знаменитая и загадочная «Пиковая дама».

При следующих владельцах жизнь усадьбы постепенно теряла яркие краски. И наконец, вблизи приобретенной еще Александром Михайловичем деревни Кареевой появилась Рождественская церковь, оказавшаяся символом перехода Барятина к другому княжескому роду. Храм этот сегодня разрушен до основания, но сохранились документы, свидетельствующие о том, что Рождественскую церковь в 1832 году начал возводить уже упоминавшийся Николай Васильевич Голицын (1762—1835), но не успел, завершил же работы в 1835 году «душеприкащик его полковник и кавалер» князь Сергей Дмитриевич Горчаков (1794—1873), являвшийся к тому же отцом и опекуном первого владельца Барятина из рода Горчаковых — князя Дмитрия, получившего усадьбу в семилетнем возрасте. И сегодня мы можем сказать, что ставшие отныне барятински-ми Горчаковы не посрамили своих знаменитых родственников — ведь Сергей Дмитриевич приходился родным братом генерал-фельдмаршалу Михаилу Дмитриевичу Горчакову и троюродным — лицейскому другу Пушкина, канцлеру, Светлейшему князю Александру Михайловичу Горчакову.

Если до сих пор мы говорили об информационных следах прошлого, то теперь можно обратиться и к материальным свидетельствам. Начнем с того, что в центре Барятина стоят крепкие еще, хотя и обезглавленные стены Успенской церкви, построенной в довольно редком для православного храма псевдоготическом стиле. Возведена же эта церковь была в 1850 году все тем же Сергеем Дмитриевичем Горчаковым. Все же прочие приобретения Барятина и сам его расцвет как настоящего дворянского гнезда связаны уже с именами его сына и внука.

Вот вблизи церкви за деревьями парка просматривается барятинская средняя школа. Однако это отнюдь не современное типовое школьное здание, а княжеский усадебный дом со всеми характерными чертами хоромного стиля. Он таким и родился, только время и человеческое бескультурье уничтожили его «выступающие» части — угловую башню, балкон, внешнюю южную лестницу и оранжерею. Вместо последней был пристроен спортзал. Понятно, что он очень нужен для школы, только стиль его оказался весьма далеким от хоромного.

А вот князь Дмитрий Сергеевич Горчаков (1828—1907), пристраивая в свое время к существовавшему двухэтажному голицынскому дому Г-образный корпус с башней, сохранил первоначальный стиль, несмотря на все свое «западничество». Так в 1870-е годы в Барятине и появилось это замечательное архитектурное воспоминание о русском стиле, характерном вообще-то для XVII века.

Оставил Дмитрий Сергеевич в Барятине и другой след, который можно назвать живым во всех смыслах этого слова. Это расположенный на 25 гектарах своеобразный пейзажный парк с некоторыми элементами регулярного. Князь Дмитрий, боевой офицер и флигель-адъютант Александра II, женившись на Вере Ивановне Бек (1842—1912) — падчерице князя Павла Петровича Вяземского, неожиданно выходит из свиты и в 1859 году совсем уезжает в свое Барятино, где вкладывает душу в дело, никак не связанное с его прежним опытом, — в создание парка. Выбор растений, как и работа лопатой и секатором получаются у князя ничуть не хуже, чем у современного дачника.

Даже парк в его сегодняшнем состоянии (погибла часть старых деревьев, спущен пруд с островами, обрушена подпорная стенка террасы, утеряна сеть дорожек) позволяет высоко оценить замысел князя Дмитрия.

Сохранились в разной степени и многие фундаментальные хозяйственные постройки, а также дом управляющего. Однако особенно интересным для нас оказалось еще одно постоянное увлечение Дмитрия Сергеевича. Он превратил Барятино в значительный культурный центр. Здесь были созданы богатые коллекции старинных художественных изделий из бронзы, серебра, стекла и фарфора, мебели XVIII века, вооружения XVI—XIX веков. В усадебном доме появилась обширная картинная галерея и ценная библиотека. Сегодня предметы из этих коллекций находятся во многих музеях: в Эрмитаже, Третьяковской галерее, Государственном музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, Государственном историческом музее, в областных музеях Саратова, Твери, Вятки и более всего в Калуге.

Продолжил пополнение коллекций и библиотеки сын Дмитрия Сергеевича — князь Сергей Дмитриевич Горчаков (1861—1927), успешно работавший губернатором Вятки, а потом Калуги в очень тяжелый период с 1906 по 1915 год. При нем имение продолжало развиваться, хотя экономическая ситуация в стране приводила множество усадеб, как и соседнюю Рощу, к полному краху. Его же на Анна Евграфовна, урожденная графиня Комаровская (1873— 1918), немало способствовала этому относительному процветанию. Созданный ею в Барятине конный завод и передовое для своего времени животноводческое хозяйство имели высокий уровень и не раз отмечались на различных выставках. Но ничто не могло помочь усадьбе преодолеть революционный перелом. Сергей Дмитриевич кончил свои дни в сибирской ссылке, а Анна Евграфовна застрелена в тарусской ЧК. Следы их детей Татьяны и Дмитрия затерялись. Коллекции были национализированы и в значительной степени обезличены.

Конечно, это не лучший конец усадьбы. Однако повторить путь не так далеко расположенного Поленова Барятину было невозможно по многим причинам, и прежде всего в связи с княжеским титулом и губернаторским прошлым Сергея Дмитриевича. И все же большое количество информации, сохранившихся зданий, элементов парка, а также возродившийся интерес российского общества к своей подлинной истории позволяют надеяться на сохранение этого кусочка усадебной культуры.

Г.В. Галутва

Третий поход русских ратей за Урал

Отправляя войско в третий поход в Югорскую землю, власти преследовали несколько целей: покорение сохранявшего независимость Ляпинского княжества, наказание пелымцев, не плативших дани, а также необходимость демонстрации силы бывшим союзникам Москвы — тюменским ханам, которые стали проявлять чрезмерную активность в Поволжье.

Летом 1499 г. ратные силы стали собираться в Пустозерском остроге.

Пустозерский острог — укрепленный пункт, построенный отрядом воеводы Петра Ушатого в 1499 г. у оз. Пустое в низовьях Печоры (ныне территория Ненецкого автономного округа). До 1780 г. был административным центром Печорского края. Место ссылки и казни протопопа Аввакума.

Всем экспедиционным корпусом командовал князь Семен Курбский, в походе участвовали отряды воевод Василия Гаврилова Бражника-Заболоцкого, а также вычегжане, вымичи и сысоличи во главе с вымскими князьями Петром и Федором Васильевичами.

Поднявшись к устью Щугора и дождавшись снега, 4-тысячное войско 21 ноября выступило в путь. Основная рать под командованием С. Курбского и Петра Ушатого пошла к горным перевалам по Зырянской дороге, захватила и разграбила городок Ляпин. Прибывшие с Обдора Югорские князья подтвердили свою покорность московскому князю.

Небольшой отряд Бражника-Заболоцкого, отправившись вверх по Печоре, прошел через pp. Олеш, Северную Сосьву, Лозьву, завоевал ряд городков и пленил пелымских князей. В результате этого зимнего похода было взято 42 укрепленных югорских поселения, попали в плен 58 местных «князьков», были покорены земли ханты и манси до устья р. Оби.

Весной 1500 г. рать вернулась на Русь. Одним из следствий похода стало то, что к титулам московского государя прибавились новые — «князь Кондинский и Обдорский». В 1505 г. прекратилось правление великопермской династии: князь Матвей, сын и преемник Михаила Ермолича, был отправлен в Тулу, на его место был прислан русский наместник князь Василий Ковер.

Таким образом, к началу XVI в. земли Северного Приуралья фактически и юридически оказались включенными в состав Русского государства.

Второй зауральский поход московских войск и его результаты

Московское войско, выступившее 25 апреля 1483 г. из Вологды, возглавили воеводы Иван Салтык Травин и соединившийся с ним в Устюге Великом князь Федор Курбский Черный. Кроме московских служилых людей, в походе участвовали вологжане, устюжане, вымичи, сысоличи и пермяки. Пройдя Вишерско-Лозьвинским путем за Урал, войско вторглось в Пелымское княжество. Близ устья Пелыма вогулы, возглавляемые сыном Асыки князем Юмшаном, были разбиты и укрылись в непроходимых дебрях Конды.

Спустившись вниз по Тавде, воеводы нанесли удар по тюменским татарам на Тоболе и новоеваша Сибирьскую землю на Тоболе и Иртыше, где «добра и полону взяли много». Пройдя далее вниз по Иртышу «на великую реку Обь», русские ратники захватили в плен «большого» казымского князя Молдана и двух сыновей правившего в низовьях Оби князя Екмычея. Дойдя на судах до устья р. Собь, войско Курбского и Травина двинулось северным «чрез каменным» путем на Русь и 1 октября 1483 г. вернулось в Устюг, а 9 ноября добралось до Вологды.

Рейд русских войск за Урал принес свои плоды. Весной 1484 г. в Усть-Вым прибыла делегация от побежденного пелымского князя Юмшана во главе с его шурином Югрой и вогульским сотником Анфимом. В сопровождении пермского епископа Филофея, они поехали в Москву и там, встретившись с Пианом III, попросили у него охранную грамоту для своего князя.

Летом того же года в Москве появились прибывшие с берегов Оби югорские послы с богатыми дарами и просьбой отпустить князя Молдана и других пленных. Иван III отпустил князей, а они, в свою очередь, обещали московскому государю правиться во всем и выплачивать дань мехами.

С этого же времени Иван III дополнил свой титул и стал именоваться ко всему прочему еще и князем Югорским. Зимой 1484 г. югорское посольство вместе с освобожденными князьями и епископом Филофеем прибыло в Усть-Вым, где 31 декабря того же года между русскими, вымичами и вычегжанами, с одной стороны, и казымскими, кодскими и обдорскими князьями, с другой, был заключен мир.

В сентябре 1485 г. пелымский князь Юмшан отправился в Москву вместе с Филофеем, встретился с Иваном III и обещал «дани давать великому князю».