Аннотация

Статья содержит анализ формирования культуры Киевской Руси конца Х-середины ХIII вв. как синкретической. Культурный синкретизм понимается как культурная целостность, утверждающая эпохальное качество образующихся мыслительных моделей в наивысшей слитности их художественного, философского и религиозного компонентов.

Рассматривается формирование культурного синкретизма на примере некоторых видов искусства (литературы, архитектуры, музыки, живописи), существующих в Киевской Руси в условиях активного взаимодействия языческих и христианских традиций. Интерпретация культуры с позиций «стиля» и «канона», принципов «этоса» и «калокагатии» позволяет видеть её синкретичность как необычный для средневековья способ установления «единства в многообразии», где единство также значимо и реализуемо, как и многообразие.

Ключевые слова

Киевская Русь; средневековье; культурный синкретизм; двоеверие; двукультурье; этос; калокагатия; стиль; канон; искусство; синтез.

Изучение культуры Киевской Руси сегодня редко начинается с реабилитации эпохи средневековья, которая оказалась не столько «мрачной», сколько великой, оставив нам в наследие специфический регулятор гуманитарного мышления – великие культурные системы: теологические, этические, философские, логические и пр. Современное отношение к культуре средних веков как к «понятию не столько хронологическому, сколько содержательному» [1, 5] позволяет рассматривать культуру Киевской Руси как систему особого пластического мышления – результат развития древности – образовавшей внутри себя множество возможных линий развития, в том числе, и в направлении собственного средневековья.

Cредние века в Европе представляют собой время активной и «насыщенной» культуры: стилевого разнообразия архитектурных форм (господствовали романский, готический, византийский и мавританский стили), самобытной живописи (мозаичной, фресковой), музыки и ремёсел. В области науки доминировал схоластический её вариант с огромной ролью авторитета и малой долей практического опыта, что и определило характерную позицию учёных средневековья как при рассмотрении религиозно-философских вопросов, так и при изучении природы. Европа, в процессе общей феодализации и роста собственных продуктивных сил, с конца X в. активно образовывала новые общественные, политические, культурные формы под непосредственным влиянием длительных военно-колонизационных экспедиций феодалов на Ближнем Востоке (в Сирии, Палестине, Египте, на Балканском полуострове, на острове Кипр и т.д.), т.е. крестовых походов.

Они способствовали развитию «левантийской« торговли на Средиземном море, ознакомлению европейцев с восточной промышленностью и сельскохозяйственной техникой, бытом, религией, утончёнными восточными манерами, придворным этикетом (что получило в то время название «куртуазность»); возникновению рыцарской культуры как части городской, светско-элитарной. Низы города, близкие к сельскому фольклору средневековья, также развивали собственную культуру, которая отразилась в своеобразной плебейской поэзии жонглеров и шпильманов. Одновременно, из-за обострений социальных противоречий в феодальной Европе, для многих стран того региона время конца Х – середины XШ вв. хоть и было одним из наиболее блестящих в их собственной истории, но сопровождалось периодами глубокого кризиса, деструкции и упадка. Памятники искусства Киевской Руси, напротив, свидетельствуют об этом времени как об эпохе «культурного подъёма», «культурных парадоксов», периоде образования качественно новых мыслительных моделей в наивысшей слитности их религиозного, философского и художественного компонентов.

Для осуществления столь мощного «взлёта» культуре явно был необходим «дополнительный элемент», который генерировал бы её развитие в направлении гармонизации, оптимизации, продолжения народных традиций и их творческого обновления. Таким «дополнительным элементом» стал синкретизм. Основа синкретизма (от греч. «synkrĕtismós» – соединение): способность человека осознавать целостность мира с помощью всех органов чувств и особенностей мышления. Древнейший синкретизм восприятия и мышления обозначил естественное тяготение человека к внутреннему единству – с самим собой – и внешнему – с природой и обществом. Содержание синкретического сознания составили синкретические духовные феномены: представления и мысли. Они воплотились в продукты культуры, которые включали язык и другие коммуникативно-знаковые системы: искусство, религию, науку и т.д.

Для осуществления культурного синкретизма необходимым стало присутствие множества условий, главным образом тех, которые зависят от традиций исторических связей, экономических и религиозных отношений, языкового и культурного родства. Синкретизм меняет «к лучшему» «жизнь» только тех культур, которые к моменту экспансии инокультурных влияний вполне самостоятельны и самобытны, а значит, готовы к их критическому осмыслению и отбору. Для Киевской Руси приметы собственной культурной индивидуальности – язык, ментальность, этноним, конкретность занимаемой территории и т.д. – основа синкретизма «избирательного». Становление такого синкретизма происходило на фоне активного взаимодействия русов с восточными и западными народами. Одни из культур этих народов стали для наших предков базовыми (доиндоевропейские, праславянские, балканские, иранские, алтайские), а другие (античные, германские, византийские, западноевропейские) доминировали лишь на отдельных этапах. По ходу своего становления культура Киевской Руси в большей мере приблизилась к процессу «вестернизации» (западничества), нежели «истернизации» (азиатизации), но сохранила черты южной, с восточными элементами, цивилизации.

Активно влияло на формирование синкретизма культуры Киевской Руси её географическое положение, определявшееся, главным образом, системой рек и Чёрным морем. Место расположения столицы – Киев стоял на пересечении торговых путей международного значения — свидетельствовало об этом. Особо значимым для русов был великий водный путь «из варяг в греки» (от Балтийского моря по Днепру к Черному морю), который связывал Скандинавию с Византией. Другой путь проходил с Востока на Запад: от Каспийского моря – через Киев – Владимир – Краков – Прагу – Регенсбург, связывая арабский мир с центральной и Западной Европой. Третий путь пролегал от Каспийского моря к Балтийскому, соединяя арабский мир с Прибалтикой и Скандинавией. Летописи той эпохи комментируют события, связанные с использованием русами и сухопутных торговых путей: Греческого (от Киева до Крыма и Царь-Города), Железного (на Донщину и до Азовского моря), Солёного (к солёным озерам в Крыму). [2, 27 –75] Все эти торговые пути способствовали налаживанию русами экономических, культурных, религиозных контактов не только с соседними, но и с далекими от Восточной Европы странами. Киевская Русь уже в самом начале своей исторической жизни играла важную роль в международных отношениях средневекового мира, выступая посредником в торговых связях Запада и Востока. (Прямые контакты с Востоком для западных стран были сложноосуществимы из-за кочевых орд европейской степи, миграционные процессы которых сдерживала Киевская Русь.) Культурные заимствования русов обеспечивала также военная политика государства.

Военные действия означали для наших предков приобретение стимулов для отражения вражеского нападения и, одновременно, возможность стать действующей стороной в феодальном синтезе. Итак, государственное и культурное устройство Киевской Руси выкристаллизовывалось в «контексте» единого средневекого типа культуры как сложное синкретическое образование, в котором противоречиво, прежде всего, на уровне мировоззрения, сосуществовали традиции разных народов. Сохранить мировоззренческую целостность и самобытность культуры – значит, перенести резрешение противоречий в сферу многозначного и ассоциативного. Исторически эту нишу в культуре занимают искусство и религия. Произведения искусства в соответствующем круге художественных образов воплощают созидание и бытие тех синкретических картин мира, жизнеспособность и внутренняя гармония которых предопределены сохранностью в них величайшей доли исконно традиционных черт. Для религии синкретизм – первопричина выживания и сохранения основ многих локальных верований. Нет, и не было ни одной религии в чистом виде, на ортодоксально-каноническом уровне. Основные формы религии являются сложными синкретизированными и полисинкретизированными структурами. Вся история распространения христианства (как и любой другой религии) указывает на зависимость его выживания среди других религий от опоры на верования того или иного народа, то есть на существование христианства именно в синкретических формах.

Ещё Святой Августин заявлял, что христиане должны пользоваться древней культурой так же, как евреи использовали в своё время добычу, захваченную у египтян. «Если языческие философы, особенно платоники, — указывал он — случайно обронили истины, полезные для нашей веры, то этих истин не только не следует остерегаться, но необходимо отнять их у незаконных владельцев и употребить на пользу нам» [3, 107]. Через синкретизм как способ выживания религии, был открыт путь к заимствованиям во всех областях человеческой деятельности (в том числе и интеллектуальной) сначала греко-римского мира, а вследствие христианской экспансии – собственных культур других народов, среди них и русов. Средневековый религиозный синкретизм стал основой синкретизма культурного в Киевской Руси.

Религиозность средневековья уже предполагала синкретичность: единство разных форм овладения миром и отношения к нему. Биполярность средневековья, его замыкание не только на общем, повторяемом, анонимном, но и отдельном, образцовом и особенно индивидуальном свидетельствовало о параллелизме (двузначности) толкования всей человеческой жизни. Включение наших предков в круговорот общесредневекового бытия стало причиной активного взаимодействия в культуре Киевской Руси трёх типов культурных ориентаций: дохристианской, христианской и религиозно-философской. Для русов характер сосуществования этих трёх культурных ориентаций определился не просто как параллельный, а как совпадающий или не совпадающий с критериями их повседневной жизни и традиционного мировоззрения. Интересно, что ещё со времён Феодосия, игумена Печерского, для характеристики мировоззрения наших предков, как синкретического, использовался конкретный термин – «двоеверие» соединение язычества и христианства.

Этот старинный термин сегодня зачастую определяется исследователями как не полностью соответствующий отечественному стандарту синкретизации, и предлагаются другие его дефиницийные оформления: «православное язычество», «православно-языческий синкретизм» [4], «христианская мифология» [5, 22-23]. Причина в очевидном влиянии на формирование культуры Киевской Руси языческих элементов и некая «гармоничность», «немеханистичность» слияния их с христианскими, повлёкшая условность библейской концепции единобожия; утверждение своих, отличных от византийских, идеалов существования человека и мира. Образцы быта, обрядности свидетельствуют о том, что «коллективное подсознательное» русов в широком аксеологическом, а не в узком – конфессиональном значении, всё-таки, оставалось языческим. Соотношение христианства и язычества в рамках разных идеологических векторов колебалось от их резкого противопоставления до органического слияния. Степень главенства языческих или христианских элементов в той или другой сфере жизнедеятельности для наших предков определяла повседневность. Хотя всё чаще реалии своего бытия русы, под воздействием христианства, отождествляли с моралью, духовностью, понятием личности. Для них это значило решение проблемы не столько религиозной, сколько философской, связанной с осмыслением целостности внешнего и внутреннего мира с целью воздействия на них и создания собственной уникальной культуры.

Киевская Русь продолжала общую для духовности той эпохи тенденцию возвышения «среднего» человека во всём многообразии его жизненных проявлений. С конца Х в. общеевропейским символом «среднего» человека был Христос – парадоксальным образом для современного разума, но не для средневекового человека с его восприятием мира как тела распятого Всевышнего [6, 20]. Столкновение язычества и христианства в культуре Киевской Руси с необходимостью рождало мировоззренческие противоречия, перенесение которых в сферу философии, художественно-эстетической деятельности и морали способствовало постепенному перерастанию ситуации «двоеверия» в ситуацию «двукультурья». Как бы не называлось сложившееся положение, оно подчеркивало транзитивный характер культуры. Движение истории от древности к средневековью, при всей принципиальности отличия новой культурной системы от прежней, включало в конструктивную деятельность русов целый комплекс архаических синкретических явлений: обрядность, ритуальность, религиозную иерархичность, мифологичность.

Казалось бы, что «переходность», возвращая человека к древнейшим культурным образцам, должна была ввергнуть культуру Киевской Руси в первобытный хаос чувств и эклектического понимания мира. Однако, зона эклектики возникает, как правило, в более поздних и замкнутых на себе культурах, уже имеющих опыт в использовании знакомых, хотя и принципиально разных, но одинаково близких способов творчества. Известная самобытность культуры Киевской Руси и одновременно её открытость для иновлияний позволили избежать эклектики. К тому же, русы, обустраивая «свой мир» синкретически то есть целостно – нейтрализовали фундаментальную оппозицию «порядок-хаос», имеющую место в сознании всех народов. Вследствие чего возникло и укрепилось в культуре неизбывное желание наших предков итога жизни не ментального, выводящего гармонию за пределы образа (в сферу его осмысления), но образного, остающегося в рамках его эмоционально-эстетического единства. Именно это позволило им с необходимостью возвратиться к формам (чаще художественным) синкретического мышления, желая заново разобраться в образовавшемся культурном хаосе, и , тем самым, преодолеть его. Синкретизм для укрепления и продолжения становления самобытности культуры Киевской Руси оказался уместен и действенен, как никакое другое событие жизни. Докажем это.

Если представить общий ход развития культуры, смену её типов в виде синусоидноволнообразной линии с её подъемами и спадами, с замедлением и ускорением движения на разных этапах, то, сравнивая характер внутренних связей в нижних и верхних частях, присутствие синкретических и синтетических систем будет обязательным. При этом синкретические зоны культуры, находящиеся в нижних, основополагающих отрезках представляют собой не всегда органичные сочетания разнородных частей и образов. Синтетические – это, напротив, вершинные зоны культур, где осуществляется естественный синтез всех существующих способов выражения идеала. Синкретические фазы проявляются наиболее напряженными и деятельностными, нежели зоны синтетических систем, которые имеют итоговые структуры.

В синкретической зоне волны, как бы прессуются разложенные на элементы части предыдущей целостной культурной системы до образования их новых сочетаний [7, 1113]. Всегда нелегко новая картина мира складывается на уровне мировоззрения. Нестойкие процессы транзитивности меняли согласную с естеством жизни русов мировоззренческую парадигму на принципиально новый, подвижный тип мировоззрения: «православно-языческий двоеверный синкретизм» [8, 263], соединявший традиционно-народные этические, художественные, эстетические, философские взгляды наших предков на мир с христианскими. Свойственный русам мировоззренческий синкретизм вовсе не означал «усреднённости» их идейных ориентаций. Напротив, свидетельствовал о силе их колебаний «между» необходимостью осуществления собственного пути развития и тягой «к» ведущим культурным силам средневековья как своеобразной попытке достичь вершин культурного синтеза. Однако, синкретизм — это ещё не система, а потому, только «недосинтез». Здесь постоянны поиски форм, наиболее приспособленных для передачи синкретических представлений.

Таковыми, как свидетельствует вся история становления общечеловеческой культуры, являются различные виды искусства, их традиционно-этнические формы. В них особенно ярко фиксируется то, как синкретизм, не отождествляясь с синтезом (который, в силу собственной исключительности, может быть достигнут не на любом уровне исторического развития культуры), действенно направляет культуру «по возрастающей». Поэтому так показательны для объяснения процесса формирования синкретизма культуры Киевской Руси достижения культового и народного искусства, которые и сегодня можно назвать наивысшими. Рождались они в ситуации «двоеверия» и «двукультурья», в условиях взаимодействия в одном пространстве и времени «живой» народной культуры и рафинированной культуры интеллектуалов, основанной на канонических традициях христианства. Феномен, который возник вследствие перекрещивания народной культуры с культурой образованных людей, А.Я Гуревич назвал «парадоксом средневековой культуры» [1].

Результаты христианизации Киевской Руси по сей день вызывают противоречивые оценки в научном мире – от резко негативных до положительных. Безусловным и позитивным является тот факт, что экстраполированный на отечественную почву эмпирическихудожественный христианский пласт культуры не только вызвал к жизни новые виды искусства (иконопись, храмостроительство, прикладное искусство), но и наполнил их профессиональными чертами: подчиненностью определённым содержательным, сюжетным, композиционным канонам. Привнесение новой религией специфических морально-эстетических норм («совесть», «духовная красота») способствовало развитию абстрактного искусства, требовало новых способов художественной выразительности (знаковых, вербальных, стилистических) и отмежевания официально-культового профессионального искусства от традиционных форм быта, культа, фольклора.

Вследствие этого, в Киевской Руси возник, так называемый, промежуточный тип искусства или промежуточная «третья культура» (В.М.Прокофьев), которая существовала как сплав местных форм художественноэстетической традиции с традициями христианизированных культур европейского круга. Распространение в Киевской Руси христианства «сверху вниз» сформировало официальное (культовое) искусство той эпохи как чрезвычайно восприимчивое к культурным нововведениям и способное к их теоретическому обобщению. Такое движение и его результаты обусловили социально-исторические и культурные отношения «элиты» («дружинной» культуры) и «демоса» («народной» культуры) Киевской Руси. «Элита», благодаря расширенным политико-династическим, экономическим и духовным связям, была хорошо знакома с чужими культурами. Межэтнические контакты среди простого люда также имели место. «Народный культурный синкретизм», в силу определённых исторических обстоятельств, не играл в культуре русов ведущей роли. Тем не менее, основанный на архаическом фольклоре и мифологии, задавал направление художественно-эстетической деятельности.

Если киевский «демос» оставил в истории материальные следы, то киевская «элита» — следы в основном символически-знакового порядка. Элитарная культура оказалась принципиально синкретической, в смысле взаимопроникновения в ней культурных элементов собственных и чужих. «Элита» сформировала культурный образец существования страны и зафиксировала его в официальном культовом искусстве. Литургические образы подняли традицонные представления русов о жизни до концептуального уровня первопричины абсолюта, поставив тем самым проблемы культурного синкретизма в один ряд с проблемой изменения канона и стиля эпохи. В представлении Д.С.Лихачева древнерусский стиль – это стиль «эстетической формации динамического монументализма».

Эта формация, по его мнению, отвечала историческим потребностям общества и объединяла в себе все виды искусства, а также политическую и религиозно-философскую мысль. Основные признаки такой формации: мышление глобальными проблемами, широкомасштабность решения вопросов бытия, осмысление значимости собственного исторического существования, желание красоты во всех проявлениях жизни, «вечность» образов, «ландшафтное видение» в литературе («Слово о Законе и Благодати», XI ст.; «Слово о полку Игоревом», XII ст.; в трудах В.Мономаха, К.Туровского, Серапиона Владимирского). Данная эстетическая формация отвечала потребностям сохранения единства народа, служила целям сотворения идеала человека и человеческой деятельности. В искусстве проявлением такого стиля были соборность и личностность одновременно, лик множественный и единый, неповторимость человеческого облика и вся их совокупность [9, 19-26].

При столь широком толковании стиля не до конца ясно вырисовывается роль искусства в формировании новых канона и стиля – под стать складывающейся в Киевской Руси синкретической культуре. Определение стиля этого времени Г.К. Вагнером: как «монументально-синтезирующего историзма с чертами высокого этоса и калокагатии» [10, 130] более конкретно.Эта дефиниция связывает воедино проблемы художественных стиля и канона с проблемами культуры. В процессе стилеобразования действенную основу, как правило, составляют типичные формы традиционной народной культуры, «вытолкнутые» работой интеллекта к своим собственным границам и «закреплённые» в официальном искусстве.

Поэтому обращение к разным видам художественной практики Киевской Руси даёт живейшее представление о смешении языческой архаики и христианства византийского образца, пребывающего в зависимости от этики и космологии средневекового монументализма. Рассмотрим, в качестве примера, некоторые виды искусства: архитектуру, музыку, литературу, живопись. Для наших предков наиболее ярким воплощением высшего мира космического устройства в зримых образах пространственной бесконечности было храмовое зодчество. Архитектурные компоненты церквей – столпы, купол, арки — в сочетаниях образовывали среднекрестие, воспринимавшееся не только как христианский символ спасения, но и как наиболее универсальное материалистическое выражение бесконечности и философского знания об универсуме.

Важной для формирования стиля искусства Киевской Руси была идея органического единства эстетического и этического, рождённая, на первый взгляд, лишь византийскими богословскими традициями. Хотя, сосуществование понятий добра и зла, жизни и смерти представлял уже фольклор того времени, в частности черниговская былина про Ивана Годиновича и Кощея Бессмертного, сюжет которой встречается ещё в образцах дохристианского искусства – например, в оформлении турьего рога из Черной Могилы, г. Черниговка [11, 491].) Что действительно ввело византийское богословие в художественную культуру, как постоянно регламентирующее жизнь человека – так это моральные устои христианства. Достижению их, а значит, истинной религиозности, по мнению книжников Киевской Руси, способствовал такой вид искусства, как музыка. «Навыщай пети и узриши вещи сладость» — поучали мыслители [12,39]. Функция познания « сладости вещи», а значит, раскрытия красоты окружающего человека мира и морализующая были основными и рассматривались ими во взаимосвязи.

Представления о морально-эстетическом влиянии искусства на человека напрямую были связаны с античным и византийским пониманием музыки как идеи о том, что «само наше телесное устройство умело подготовлено природой для музыкальных действий» [13,109]. Характерно, что ни скульптура, ни архитектура, ни театр, ни даже ораторское искусство Древней Греции не были представлены таким количеством «памятников» в общественной мысли, как музыка. Для эллинов музыка была способом формирования личности и, потому исключительно формой общественной практики. В Византии музыка представлялась сосредоточением выражения христологической догмы и не просто включалась в культовый ритуал. Она оформляла всю словесную информацию богослужения (как поэтическую, так и прозаическую) в певчески-мелодическую форму, и, тем самым, усиливала влияние литургии на эмоциональную сферу психики человека. Музыка стала художественным воплощением моральных и этических канонов христианства, символом примирения в едином культурном пространстве религии и искусства, божества и красоты.

Киевская Русь, в связи с христианизацией, восприняла музыкальную культуру (как и всё профессиональное искусство) от Византии практически, как отображение византийского варианта этоса. Известно, что учение об этосе, независимо от греческого мира, гораздо раньше возникло на Востоке — в Египте и Китае. И только в античной Греции оно было теоретически обработано Платоном («Законы», «Государство») и Аристотелем («Поэтика», « Политика») в связи стой огромной ролью, которую играла музыка в эллинистическом обществе. Практические и теоретические споры об «этическом» значении музыки велись ими вокруг следующих основных вопросов: отбора ладов, музыкальных инструментов, наиболее отвечающих воспитательным и общеполитическим целям; соотношение слова и музыки.

Платон и Аристотель, рассматривали музыку как наиболее важный способ влияния на мир человеческой морали, принимали образование музыкальным искусством определённого психологического настроя личности за этос. Музыка, в понимании греков, потому была близка психической жизни человека, что передавала движение – внешнее выражение характера. Поэтому, меняя характер движения, содержащийся в музыкальных звуках, используя разнообразные мелодии, инструменты, ритмы и лады, можно было, по мнению древних греков, формировать разный настрой психики человека, тем самым, влияя и на становление его характера [14].

Если в Древней Греции этос рассматривался как уклад психики и основанная на нем культура того или иного типа, то в Византии – это уже была мораль. Вопросы целомудренного самосовершенствования, духовного наслаждения и, конечно, катарсис – очищение души, как одна из основных идей христианства, рассматривались византийскими мыслителями, а позже и древнерусскими, в связи с музыкальным культовым искусством. Положения об этосе, основывающиеся на отношении к музыкальному искусству, в Киевской Руси распространялись в литературе поучительного содержания: хрониках, летописях, прологах. Специальные труды о музыке до XVII в. не известны. Однако, существуют произведения, которые «кодируют» понимание этоса нашими предками в практических руководствах по музыкальному исполнительству. Речь идет о музыкальных учебниках. Музыкальные азбуки того времени были переполнены образами из богословской этики. Характеристики нотных знаков (крюков) зачастую несли моральную нагрузку, которая к исполнительской практике не имела прямого отношения. Например:

«Кулизма — ко всем человекам любовь нелицемерная.
Стопица – смиренномудрие в мудрости.
Статья – срамословия и суесловия отбегание.
С сорочьей ногою – сребролюбия истинная ненависть.
Крюк – кроткое ума блюдение от зол.
Мечик – милосердие к нищим и милость.
Осока – отгребание от всякого зла всем сердцем и мысленно» [12, 155-156].

Музыка формировала не внешнюю человеческую мудрость — «источник искушения», а внутреннюю, как моральное совершенствование. Высшим предначертанием церковных гимнов, божественных песнопений было приводить душу человеческую к гармонии, призывать её к возвышенному образу жизни, оберегать от грешного в жизни и помыслах. В культуре Киевской Руси учение об этосе представляло собой сплав категорий античной и византийской этики, эстетики и философии. Свидетельством тому является повышенный интерес книжников с конца Х в. не столько к PAIDEIA — «музыкальной добронравности» Дамона, то есть, к собственно этическому, сколько к соединению его с эстетическим началом. Эстетическое сохранялось в понимании русами этоса в виде наслаждения, которое возникало при столкновении человека с прекрасным в нём самом, других людях, природе, жизни, искусстве. Идея «духовного блаженства» развивалась гуманистами поздней Византии, особенно активно в трудах монахов исихастской ориентации – Григория Синаита, Григория Паламы, Николая Кавасилы.

Они подчёркивали присутствие наслаждения во всех сферах духовной деятельности человека, отождествляли его с понятием прекрасного. В письменной традиции Киевской Руси, через определение музыки как носителя прекрасного, идея наслаждения постепенно приобретала черты утешения и «очищения». Именно в таком виде она разрабатывалась во второй половине XVI в. в трудах Нила Сорского, который приблизился к высказываниям Аристотеля о катарсисе. Однако всё это было позднее, а в конце Х – середине XIII вв. книжники лишь углубляли мотив наслаждения, опираясь на достаточно широкое, берущее начало в народном творчестве, понимание ими прекрасного: как степени художественного совершенства, как высшей духовной ценности и начала жизни. Не случайно искусствоведческие реконструкции образцов культовой музыки Киевской Руси свидетельствуют об обязательном присутствии в ней элементов народной песенности. Суровое церковное искусство творили певцы и музыканты, слух которых воспитывался в атмосфере народной песенности, поэтому её элементы они привносили в богослужебную музыку. На ранних этапах формирования профессиональной музыки это происходило активнее, ярче и сильнее, чем в более поздние времена.

Так, отличительная черта церковной музыки русов – плавность распева, пришедшая от народной песни, в последовательном развитии культовой музыки с XII в. постепенно нивелировалась. Чем старше был певческий памятник, тем меньше была степень его распевности [15,78]. Влияние народно-песенной стихии на церковную музыку Киевской Руси определило самостоятельный путь её развития во всех разделах, начиная от способов нотной записи (собственной кондакарной нотации, о которой свидетельствует «Студийский устав» 1096г., западно-украинские ирмолаи) и, заканчивая названием регента церковного хора – «деместик», которое имело народные корни. Известно, что древнерусское церковное певческое искусство наряду со знаменными распевами ещё состояло из демественных, которые использовались в торжественных случаях, при свершении обрядов «ход на осляти» и «печерное действо», а также в домашнем музицировании. В Киевской Руси этот вид песнопений был едва ли не единственным, поэтому даже регентская должность носила его название. Деместиком или регентом церковного хора был, например, Стефан – ученик Феодосия Печерского, о чем свидетельствует «Житие» последнего [16].

Взаимодействие народных и христианизированных элементов в певческой культуре Киевской Руси обусловили её «двухъярусную» структуру. Верхний ярус основывался на сложных, приближенных к византийским, видах пения, а нижний — на элементарных и более демократических. Все размышления русов о полезном и красивом касались только области певческого искусства. Культовое пение находилось на позитивном полюсе художественной культуры, в отличие от светского инструментального искусства скоморохов, неразрывно связанного в представлениях людей той эпохи с язычеством. Известные факты борьбы церкви с народным искусством отражены в литературе того времени: канонических отповедях киевского митрополита Иоанна II на вопрос черноризца Иакова (XI ст.), Лаврентьвской летописи (1074 г.), Киево-Печерском патерике (начало XIII ст.), «Изборнике Святослава» (1076 г.). Народная инструментальная и вокальная музыка оцениваются в этих трудах как «…пьянство, обжорство, грабеж, насилие,… разбой, чародейство, волхование, ношение масок,…бесовские песни, танцы, бубны, сопилки, гусли, пищали, непристойные игры, русалки» [12, 50].

Христианизация искусства Киевской Руси предполагала искоренение в нём истинно народного начала с целью распространения через религиозную и художественную практику на всю культуру собственной философской установки: анализировать внутренний мир человека с целью воздействия на него. Поэтому все произведения культового искусства (архитектура, иконы, фрески) отражали мир человека и предлагали его изменение в соответствии с христианским идеалом. Это особенно касалось музыки, возможности которой как искусства универсального, имеющего силу индивидуального и массового воздействия, христианство оценило очень рано. Еще Григорий Нисский писал, что «…философия, которая проявляет себя в мелодии, есть более глубокая тайна, нежели об этом думает толпа» [13,107]. Данью средневековой традиции понимания мира и человека было присутствие морали в характеристиках духовных песнопений. Доминирование этического в единстве красоты и добра, придало этосу в культуре Киевской Руси действительно универсальный характер. Слияние морали и красоты в искусстве Киевской Руси воплощал неосознанно присутствующий в жизнедеятельности людей принцип калокагатии.

Идея калокагативности присуща любой культуре. Основы калокагативного восприятия нашими предками универсума возникли ещё с мифологических времен, но как жизненно важный принцип оформились только с конца Х в., в связи с наполнением понятия «красота» новым содержанием. Речь идёт о том, что до Х в.. объектом и мерой красоты для русов была природа, от которой практически зависела их жизнь. С Х в. окружающую их действительность они уже сравнивали с моралью человека, а понятие личности с духовностью. Духовное отождествлялось с эстетическим, поскольку общественное сознание русов, восприняв константинопольский вариант культуры, усмотрело в нём, прежде всего, «духовную красоту».

Она воспринималась в то время чаще не в теологическом значении, а как приобщение к высшим ценностям и знаниям необычного характера. При этом «духовная красота» была самоценна и не требовала красоты физической, которая, в свою очередь приобретала значимость только как знак «духовной красоты». Знаковая функция красоты раскрывалась в искусствах, связанных с культом [17, 14-15]. Это, во-первых, было обусловлено традициями становления византийской художественной культуры в русле развития форм образа, содержащих «духовную красоту». Во-вторых, древнейшим человеческим опытом восприятия сакрального образа, как носителя духовности. Литература и культовое искусство Киевской Руси вносили в развитие образа «духовной красоты» собственные коррективы.

Так, повышенное внимание книжников к сущности человека в разнообразии его основных аспектов – психологическом (духовном), общественном (этическом), историческом (социальном)– антропоморфизировало характер калокагативной идеи и образа. Наиболее ярким воплощением идеала единения красоты и добра в легендарно-историческом литературном жанре Киевской Руси (летописях, патериках, «Словах», «Хождениях», «Житиях» князей) стали образы Бориса, Глеба, Георгия-воина; кроме того, фигуры святительского чина фресковой живописи, мозаик Софии Киевской, Десятинной церкви, Ирининского и Георгиевского храмов. Общенародный идеал физической и духовной красоты образовывался как родственный общеантичному – органической целостности эстетического и этического. Калокагатия как «прекрасноблагость» в Древней Греции означала достаточно широкое понимание лучших качеств личности. Постепенно это, еще не чёткое обозначение, «переплавилось» у Платона в гармонию души и тела. В искусстве Киевской Руси духовное и физически красивое образовывали целостность более высокого порядка, что выражалось в равновесии между трансцендентальной символикой (звука, цвета) и её конкретно-чувственной ассоциативностью [10, 46].

Таким образом, чётко наметилась тенденция образования на основе синкретических художественных структур единого стиля культуры Киевской Руси как творческой переработки взаимодействия основ язычества и христианства. Архаический принцип отождествления человеческой природы с миром добра и красоты, воплощённый в идее калокагатии, в культуре Киевской Руси приобрел специфический признак: наивысшую степень слияния эстетического (красивого) и этического (морального) в самом человеческом естестве (физическом и духовном строе) и вне его. Новое синкретическое мировоззрение находилось в непосредственной связи со способами (историческим, этническим, эстетическим) утверждения духовности человека, а значит и со стилем как таковым.

Синкретизм культуры Киевской Руси, формировавшийся в условиях сосуществования язычества и христианства и отразившийся в формах профессионального искусства, обозначил в «религиозности духа» тенденции эстетизации, смены, а со временем и «разрушения» основных категорий, в частности, канона. Вольное и откровенное использование русами в жизни и в искусстве одновременно христианской и языческой символики обусловило не такое жесткое, как в других христианских странах, толкование канона. Ярчайшее подтверждение тому — оформление храмов, где аграрные и магические символы языческой древности составили его неотъемлемую часть. Например, основным мотивом мозаичных орнаментов Софии Киевской является ритмическое чередование ростков стеблей с усиками и листьями, расходящимися от него в геометрические фигуры-символы: круги, треугольники, квадраты, стилизованные цветы, венки и в изображения мифологических существ – грифонов, вещих птиц, русалок. Все они воплощали жизненную силу природы и перекликались с символической орнаментикой раннеисторического бытия наших предков). Византийское искусство не знало деления на светское и церковное, хотя оба течения в нём сосуществовали достаточно выразительно. В искусстве Киевской Руси опора на традиционные формы изначально наметила тенденции к его разделу на светское и религиозное, что уже предполагало изменение канона изнутри, начиная с одной из важнейших форм церковного искусства — храмового зодчества. Строгая канонизация живописи в известной степени сковывала художественное творчество, предопределяя в ней более длительное и устойчивое византийское влияние, чем в архитектуре. Соответственно византийским образцам были проведены мастерами мозаичные работы в Софии Киевской – изображениях Богоматери Оранты и Христа Вседержителя в центральном куполе собора. Эти и другие мозаики и фрески были созданы в строгой и торжественной манере, свойственной византийской монументальной живописи. Все изображения Софийского собора пронизаны идеей величия православной Церкви и земной власти. Несмотря на всю каноническую строгость художественного оформления храмов, иногда сюжеты циклов росписей выбирались из рассчёта наибольшего соответствия их местным условиям, понятности коренному населению, что придавало им национальный и светский колорит.

В киевском храме среди многочисленных фресок есть такого рода росписи: на южной стороне центрального нефа изображены фигуры дочерей князя Ярослава, а на северной стороне – его сыновей. В западной части центрального нефа, примыкающего к подкупольному пространству – сам князь Ярослав с моделью храма в руках. На стенах лестничных башен показаны эпизоды придворной жизни (состязания на ипподроме, цирковые представления, охота на волка, медведя, вепря, барса; поединок бойцов; танцы скоморохов; игра музыкантов на дудках, флейтах, гуслях, органе) изображены птицы (ястреб, кречет). По аналогии с византийской культурой в иконическом оформлении храмов Киевской Руси особое, символическое значение приобрёл цвет. Золото было символом «божественного света», белый цвет – символом чистоты, зелёный — цветения, чёрный – смерти, пурпур – символом царской власти [18, 102-103]. И всё же, в иконописи русов суть религиозного христианизированного канона проявлялась не в полной мере. Если до христианизации народная иконопись складывалась как своеобразное искусство объемной скульптуры и плоскорезов, то православие требовало оформления храмов только рисованными образами. Киевские же храмы (Золотоверхий монастырь XII в., разрушенный в 30-х годах ХХ в., церковь Спаса на Берестове) хранили примеры непосредственного нарушения византийского канона — плоские каменные барельефы (плоскорезы) изображения святых [19, 58-60]. Рассматривая иконы киевского письма (например, Богоматерь Великая Панагия (Оранта) около 1114 г., Богоматерь Печерская (Свенская) 1288г.) можно выявить некоторые действительно «местные» черты христианизированного канона, общие для всех мастеров. Это тёплая красно-коричневая гамма, иногда (как в иконе святого Георгия в Успенском соборе Московского кремля, которую исследователи связывают с киевской традицией) насыщенный яркий, мажорный цветовой лад, отличающийся от византийских образцов. Своеобразный колорит «киевских» икон, фресок, мозаик напрямую связан с мифологической символикой цвета язычества, где красный – олицетворял радость жизни, желтый — урожай, голубой – здоровье, зеленый – воскресение природы, черный с белым – уважение к духам. Итак, культовая архитектура, музыка, литература, живопись этого периода свидетельствовали о быстром «расшатывании» общезначимого средневекового канона после слияния княжеской власти с христианством и как следствие обмирщения последнего, его симбиоза с «местным Космо-Психо-Логосом» (Г.Д.Гачев). Отступление от канонических форм визан-

тийской церкви заметны уже в первых образцах храмостроения Киевской Руси. София Киевская (1037 г.), Успенский собор в Киеве (989-996 гг.), церковь Василия на Овручи (1190 г.), Спасо-Преображенский собор в Чернигове (первая половина XI в.) являются примерами переосмысления древнерусскими зодчими византийской архитектурной системы крестовокупольного храма и создания ими новых архитектурных форм (шатрового, столпообразного храма с пирамидально-вертикальными, приближенными к природным, бионическим формам увенчания главок церквей «маковками»), ставших позднее нормативными [20]. Разрушение канона в архитектуре самым непосредственным образом было связано с традицией храмостроения Киевской Руси, которая основывалась на желании наших предков образовать собственное внутреннее (во внешнем) пространство. Если западноевропейское зодчество ярко демонстрировало «вознесение к горнему миру» — устремление к абсолюту, то православная Церковь своим образом и местом расположения скорее подчеркивала бесконечность пространства. Совершенно ясно, что культовое искусство Киевской Руси, опираясь на глубинные традиции народного творчества, эволюционировало не всегда соответственно требованиям церковного канона. Официальное (культовое) искусство отражало вечное противоречие двух первооснов культуры: эстетико-художественной и утилитарно-канонической. Канон в культовом искусстве не был исключительно эстетическим, поскольку вбирал в себя ряд художественных способов и решений, но не сводился к ним. Канон фиксировал необходимоить достижения человеком, обществом, культурой вершин художественного освоения мира. В период разрушения канонических художественных систем, когда элементы предыдущего художественного синтеза вступали в хаотические отношения, происходило возвращение к синкретизму мышления как надежному способу упорядочивания возникшего хаоса. Профессиональное искусство Киевской Руси, отражая особенности синкретической сути эпохи, демонстрировало активную смену способов художественного освоения мира, эстетических вкусов и идеалов. Динамизм социальных перемен проявил ход изменения художественного канона, специфику разрушения старых и формироавания новых эстетических и этических норм. Постепенное «размывание» канона в искусстве Руси, по определению Д.М.Угриновича, началось только с XVI в., закончилось в XVII в. и было связано с использованием элементов реализма, правдивого отображения жизни и быта народа. Так, в творчестве Симона Ушакова и представителей его школы иконопись уже была приближена к портретной живописи [21, 154]. Несмотря на подобные утверждения, есть причины говорить о разрушении прежнего канона и образования нового ещё в культуре Киевской Руси.

Если провести исторические параллели между Х XIII вв. и XVI – XVII вв., то общим для этих двух периодов будет то, что каждый из них представляет собой переходную эпоху. Первый – от древности к средневековью, а второй – от средневековья к Новому времени. Переходность всегда подразумевает хаотическое столкновение старого и нового. Культура в переходный период находит стойкое сохранение собственного содержательного стержня в образцах народного творчества: фольклора, хореографической пластики, декоративноприкладного искусства и т.д. Все эти виды творческой деятельности человека берут своё начало в первобытном синкретизме и приспособлены к реализации всего разнообразия культуры. Народное искусство русов сыграло важную роль в освоении ими предыдущего стадиального канона и одновременно в разрушении общесредневековых нормативных рамок в культовом искусстве, наполнив его реалистическим содержанием. К тому же, канон наиболее выразительно проявляется именно в тот момент, когда кривая роста искусства останавливается и переходит в горизонтальную плоскость. В культуре Киевской Руси в таком положении оказался языческий фольклор, который основывался на канонах искусственно созданной синкретической веры.

Последняя не оправдала возложенных на неё надежд, поскольку язычество в центр своих проблем ставило взаимоотношение человека и природы, а не устройство человеческого общества, поиски социальной справедливости, смысла и цели жизни. Организация развитой христианской религии, пришедшей на смену языческой, скоро переплелась с государственной властью Киевской Руси, сформировав и новую культуру. Обновление социокультурных государственных структур означало подъем творческой мысли, переход на более высокую, в сравнении с язычеством, ступень развития и смену предыдущих правил жизнедеятельности. С одной стороны, канон, как христианизированная система жёстких правил, в культуре Киевской Руси ещё только складывался. В некоторой мере это сгладило известную негативность нормативных влияний: торможение, упадок художественноэстетического творчества из-за возведения определённых её способов в абсолют.

С другой стороны, слияние представлений язычества и христианства в едином пространстве культуры русов активно формировало в искусстве конца Х – середины XIII вв., так называемый, «синкретический канон», в котором с течением времени хоть и возрастала роль христианизированных форм культуры, но никогда не обесценивались и народные черты. Этот канон, как отражение в новых нормативно-художественных формах исконного мировоззрения русов, органично влился в их собственный процесс стилеи культурообразования. При этом само явление синкретизма, воплощая в новых художественных нормативах культурную целостность, наполнялось двояким содержанием: причины и следствия обновления, смены предыдущего канона, а значит, и основных элементов всей культурной системы.

Итак, причину столь яркой «вспышки» на средневековом «небосклоне» самобытности отдельной культуры Киевской Руси во многом предопределило нестойкое, исполненное случайностей и отступлений утверждение в ней огромной духовной энергии, произраставшей из отношений христианства и язычества. Из «трансцендентных оснований» жизни русов, то есть из стержневой роли религиозного мировоззрения, вобравшего в себя все другие компоненты культуры, как общая закономерность и родовое качество эпохи, родился культурный синкретизм. Дополнительным детерминирующим фактором при этом стала тесная связь культуры с повседневной практикой и жизнью её носителя – народа, с единством его сознания. Причины формирования синкретизма культуры Киевской Руси очевидны: 1) «двоеверие» (соединение восточного христианства с элементами язычества русов); 2) формирование многоуровневой духовности на пересечении традиций «элиты» и «демоса»; 3)постановка и решение художественных, эстетических, философских и пр. проблем в их внутренней и внешней взаимосвязи.

О парадоксальности формирования культурного синкретизма свидетельствует всё многообразие сохранившихся древнерусских памятников: архитектоника храмов, образы живописи, монументализм фресок, декоративно-прикладное искусство, фольклор, хореографическая пластика. К культурному синкретизму наших предков подталкивала задача сохранения ими своей собственной духовной самобытности – при обилии инокультурных влияний. Синкретизм стал формой разрешения этих противоречий. В культуре Киевской Руси синкретизм – «единство в многообразии», где единство также значимо и реализуемо, как и многообразие. Это форма оптимизации разнородных культурных тенденций, естественное сочетание продолжения традиций и их творческого обновления. Это формирование на принципах этоса и калокагативного антропоморфизма своеобразного «синкретического» стиля искусства. Распространение этого стиля через «синкретический» художественный канон на всю культуру Киевской Руси знаменовало достижние ею наивысшей степени расцвета.

Библиографический список

1. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. – М.: Искусство, 1984. – 350с.

2. Жуковский А., Субтельный О. Очерк истории Украины. – Львов: Изд. НТШ, 1995. – 230с. См. также: Тихомиров М.Н. Древняя Русь. – М.: Наука, 1975. – 429 с.; Фроянов И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической историии. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1989. – 256 с.

3. Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. – М.: Прогресс, 1992. – 338с.

4. Маторин Н.И. Религия у народов Волжско-Камского края. – М.: «Безбожник», 1929. – с.90-111.

5. Покровский М.Н. Очерк истории русской культуры. – М., 1923. – ч.2. – с.20-23.

6. Неретина С.С. Слово и текст в средневековой культуре. История: миф, время, загадка. – М.: Гносис, 1994. – 208с.

7. Муриан И.Ф. К проблеме синтеза в искусстве стран Азии // Синтез в искусстве стран Азии. – М.: Наука, 1993. – с.9 –23.

8. Мильков В.В., Пилюгина Н.Б. Христианство и язычество: проблема двоеверия // Введение христианства на Руси. М.: Мысль, 1987. с.263-273.

9. Лихачев Д.С. Стародавний Киев – «мать городов русских» // Философская мысль. – К., 1982. № 2. – с.19 –26.

10. Вагнер Г.К. Канон и стиль в древнерусском искусстве. – М.: Искусство, 1987. – 285с.

11. Рыбаков Б.А. Ремесло Древней Руси. – М., 1948. – 498с.

12. Музыкальная эстетика России XI – XVIII вв. – М.: Искусство, 1973. 276с.

13. Музыкальная эстетика западноевропейского Средневековья и Возрождения. – М.: Искусство, 1966. – 198с.

14. Платон. Государство. Законы. Политика. – М.: Мысль, 1998. – 798с.

15. Бражников М.В. Лица и фиты знаменного распева. – Л.: Музыка, 1984. – 302с.

16. Майкапар А.Е. Из истории музыки в Древней Руси // Вопросы философии. – М.: Правда, 1971. №6. – c.212-214.

17. Бычков В.В. Эстетическое сознание Древней Руси. – М.: Знание, 1988. – 61с.

18. Бычков В.В. Византийская эстетика: Теоретические проблемы. – М.: Искусство, 1977. – 198с.

19. Гончар И.М. Жемчужины украинской иконописи // Народное творчество и этнография. – К.: Наукова думка, 1990. № 3. – с.58-60.

20. Комеч А.И. Древнерусское зодчество конца X начала XII вв.: Византийское наследие и становление самостоятельной традиции. – М.: Наука, 1987. – 317с.

21. Угринович Д.М. Искусство и религия (теоретический очерк). – М.: Изд-во полит. литературы, 1982. – 287с.

С.А. Безклубая

Аннотация. В данной статье анализируются отдельные значимые аспекты правовой культуры россиян. Сделаны выводы о низком уровне неприятия россиянами коррупции, о малом стремлении защищать политические права и свободы. Указано на высокий уровень доверия россиян к неофициальным институтам. Сделан вывод о возможности заимствования неформальных практик при создании правовых норм.

Ключевые слова. Правовая культура, институты, подход, трудности, приверженность, неформальные, криминал. RUSSIAN LEGAL CULTURE AND INFORMAL INSTITUTIONS Pakhomova Elizaveta Alexandrovna candidate of historical Sciences, associate Professor, associate Professor of the Department of philosophy and social and legal Sciences of the Volga state Academy of water transport Rezanova Natalya Ivanovna candidate of cultural studies, associate Professor, associate Professor of the Department of theory and methods of physical culture and sports disciplines Vladimir state University Fomenkov Artjom Alexandrovich doctor of historical Sciences, associate Professor, Professor of the Department of history and theory of state and law Nizhny Novgorod Institute of management-branch of the Russian presidential Academy of national economy and public administration Abstract. This article analyzes some significant aspects of the legal culture of Russians. Conclusions are drawn about the low level of rejection of corruption by Russians, about the low desire to protect political rights and freedoms. The high level of trust of Russians in unofficial institutions is indicated.

The conclusion is made about the possibility of borrowing informal practices when creating legal norms. Keywords. Legal culture, institutions, approach, difficulties, commitment, informal, crime. Мы разделяем мнение, согласно которому под правовой культурой необходимо понимать «…особый вид духовной культуры, представляющий собой сложную систему правовых ценностей, отражающих особенности развития правовой сферы деятельности государства и общества, отдельных социальных групп и личности» [8, с. 16]. Не следует также признавать неверным и определение, гласящее, что «правовая культура – это достигнутый уровень развития в правовой (и конституционно-правовой) организации жизни людей» [13, с. 115]. Важно подчеркнуть, что правовая культура отражает уровень развития социума [10, c. 275]. К сожалению, следует признать, что уже почти 30 лет в независимой постсоветской России так и не появилось общество, для которого правовое государство стало бы ценностью – если уж не абсолютной, то хотя бы значимой.

Проиллюстрировать означенный тезис вполне можно, обратившись к тому, как россияне относятся к взяткам (о неприятии коррупции в целом и т.п. в данном случае мы речь вести не будем). Итак, сравнительно недавно – в позапрошлом году – 24% россиян признало, что коррумпировано всё общество в целом», тогда как в 2017 году об этом заявляли 19% опрошенных [2]. То есть, четверть населения страны уже не считает, что взятки, использование служебного положения и т.д. присущи лишь каким-то категориям государственных и муниципальных служащих, силовиков etc., но признают, что в коррупции участвуют все «от мала до велика». Опрос «Левада-Центра» показал, что россияне, даже считая коррупцию злом, признают, что коррупционные схемы можно использовать. При этом, в последние годы наблюдалась динамика к снижению числа тех людей, которые считают, что мириться с коррупцией нельзя – их уже меньше трети населения страны [5].

Опрос, проведённый на региональном уровне, а именно в Республике Татарстан (одном из наиболее продвинутых в плане экономического развития регионе!), показал, что «каждый второй участник соцопроса, проведенного управлением президента РТ по вопросам антикоррупционной политики, заявил, что, оказавшись в коррупционной ситуации, станет её участником. Главный мотив такого поведения – отсутствие времени или возможности для решения проблемы законным путём» [12]. Согласно же сведениям, полученным уже в ходе общероссийского опроса общественного мнения, проведённого ФОМом, «почти 40% населения не исключают, что сами способны дать взятку» [7]. Политически это выражается в следующем: рядовые граждане могут интересоваться антикоррупционными расследованиями и выражать одобрение уголовным преследованием коррупционеров, однако во многом ими двигает неприязнь к более обеспеченным и успешным людям, но не искреннее стремление к установлению социальной справедливости.

Означенные граждане могут практически одновременно желать большого тюремного срока высокопоставленному коррупционеру и радоваться тому, что удалось с помощью взятки купировать проблему лишения права управления автотранспортным средством за нарушения ПДД. Укажем также, что при таких реалиях не произойдёт снижения уровня коррупции при замене чиновников и силовиков – даже в тех ведомствах и подразделениях, в которых её уровень реально высок.

Просто будут иметь место ситуации, при которых, например, вместо чиновника N (выходец из элитной столичной семьи, обладатель дипломов престижных вузов, сменивший несколько значимых управленческих постов) к коррупционным схемам будет причастен M (выходец из провинции, менее образован в сравнении с N, оппозиционно настроен и т.п.). Скорее всего, размер откатов у М будет ниже, но, вполне допустимо, что лишь в начале его карьеры, а затем суммы откатов у N и М будут вполне сопоставимыми. И дело, кстати, не в личных качествах N и М, но в двух важных обстоятельствах: во-первых, в упомянутом уже выше отношении рядовых россиян к коррупции и, во-вторых, в низком уровне самоорганизации – в том числе и политической (уровень явки на региональных и муниципальных выборах наглядно демонстрирует таковой). Не свидетельствуют о ценности правового государства для россиян и их отношение к политическим правам и свободам. Так, по данным социологов «треть опрошенных (35%) уверены, что права человека в стране соблюдаются хорошо. Более половины респондентов (52%) считают, что права граждан в современной России соблюдаются плохо» [11]. При этом же уровень поддержки власти – особенно на выборах различного уровня –весьма велик. То есть, россияне (во всяком случае, как минимум их половина) считают, что в стране не всё хорошо с политическими правами, но не склонны что-либо делать для улучшения сложившейся ситуации (имеется в виду, даже строго в рамках закона!).

Нельзя не признать также, что россияне склонны не доверять официальным институтам (за редким исключением), но порою вполне лояльно относятся к институтам неофициальным – включая криминальные. К использованию официальных институтов не совсем официальным способом часть россиян (далеко не мизерная) также относится вполне благосклонно (например, дать взятку, чтобы сотрудники правоохранительных органов выполнили свои служебные обязанности – это понятнее, чем требовать того же, но через официальные инстанции).

Признанные специалисты в области институциональной экономики придерживаются мнения, согласно которому «законы, которые соблюдаются, обязательно учитывают культурные особенности страны» [6]. То есть, законы могут уважаться людьми прежде всего те, что отвечают их запросам и шире – культурным представлениям [1, c. 10; 4, c. 2694 9, c. 73]. А уже через уважение к таким законам возможно увеличение уровня доверия к праву как таковому и, в итоге, достижение принципиально иного уровня развития правовой культуры [3, c. 287]. То есть, представляется возможным заимствование неформальных практик при создании правовых норм, поскольку таковые будут лучше восприниматься гражданами, нежели практики, напрямую проистекающие из правовых норм, во многом заимствованных из законодательства других стран – как правило с более высоким уровнем правовой культуры.

ЛИТЕРАТУРА 1. Аносов П.В. Правовая культура и правовое самосознание русского человека как отражение ментальности посттоталитарного периода современной российской культуры // Тоталитаризм и тоталитарное сознание. статьи по материалам 15-й городской ежегодной научно-практической конференции. Под редакцией Вячеслава Семеновича Шутова; Философский факультет Томского государственного университета. – 2013. – С. 8-13. 2. ВЦИОМ: четверть россиян убеждена, что коррупция охватила все общество. Режим доступа: https://takiedela.ru/news/2018/06/01/korrupciya-povsyudu/, свободный (Дата обращения: 16.07.2020). 3. Дахин А.В. Правовая норма, идейная позиция государства и мировоззренческий выбор в современном социальном контексте // Юридическая наука и практика: Вестник Нижегородской академии МВД России. – 2018. – № 1 (41). – С. 286-288. 4. Жамсоева Б.Б. Российская правовая культура в пространстве европейской правовой культуры // Методология сравнительно-правовых исследований. Жидковские чтения. материалы Всероссийской научной конференции. Под редакцией Г.И. Муромцева, М.В. Немытиной. – 2013. – С. 268-272. 5. Институциональная коррупция и личный опыт. Режим доступа: https://www.levada.ru/2017/03/28/institutsionalnaya-korruptsiya-i-lichnyj-opyt/u, свободный (Дата обращения: 16.07.2020). 6. Макурин А. Экономист Александр Аузан: почему в России чаще запрещают, чем разрешают // Аргументы и факты. 2020. 23 июля. Режим доступа: https://aif.ru/money/economy/ekonomist_aleksandr_auzan_pochemu_v_rossii_chashche_zapr eshchayut_chem_razreshayutu, свободный (Дата обращения: 16.07.2020). 7. Опрос ФОМ: 40% россиян способны дать взятку. Режим доступа: https://pasmi.ru/archive/117965/u, свободный (Дата обращения: 16.07.2020). 8. Павленко Е.М. Влияние деформаций правового сознания на формирование правовой культуры и культуры прав человека // Российское государствоведение. – 2016. – № 2. – С. 15-27. 9. Пахомова Е.А. Потребительский патернализм как часть общественного договора в России // Философия права. – 2015. – № 3 (70). – С. 71-75. 10. Раскина Е.Ю., Шупинская Е.В. Правовой прогресс постсоветских стран: От юридической культуры к правовой культуре // Известия высших учебных заведений. Правоведение. – 1999. – № 2 (225). – С. 275-279. 11. Социологи выяснили отношение россиян к правам и свободам. Режим доступа: https://iz.ru/758614/2018-06-22/sotciologi-vyiasnili-otnoshenie-rossiian-k-pravam-isvobodamu, свободный (Дата обращения: 16.07.2020). 12. Соцопрос: каждый второй житель Татарстана готов дать взятку. Режим доступа: https://realnoevremya.ru/news/83517-socopros-kazhdyy-vtoroy-zhiteltatarstana-gotov-dat-vzyatkuu, свободный (Дата обращения: 16.07.2020). 13. Харитонова Н.Н. Конституционно-правовая культура как составная часть общей культуры и правовой культуры // Вестник образовательного консорциума Среднерусский университет. Серия: Гуманитарные науки. – 2018. – № 12. – С. 113- 119.

Пахомова Елизавета Александровна, Резанова Наталья Ивановна,
Фоменков Артём Александрович

Политическую культуру советского человека в основном можно характеризовать как пассивную или подданническую, в которой население ориентировалось прежде всего на «выход» (процессы административного характера) . Важными чертами этого типа политической культуры были коллективизм (отсюда стремление к взаимопомощи) и ориентация на равенство (и, как следствие, на средний результат), что в итоге складывалось в единую картину «делай, как все», «думай, как все». Г. Алмонд относит советскую политическую культуру к подданнической, а СССР показал «успешный случай спланированной политической культуры» .

Антрополог М. Мид описывала граждан СССР как «склонных к чрезвычайным колебаниям в настроении <…> и чувствующих, что сильная центральная власть необходима для сдерживания их собственных импульсов», а Д. Горер, сотрудник Колумбийского университета, назвал такую черту русского характера дайперологией (от слова «diapers» – подгузники) . Политическую культуру советского человека будем рассматривать как базовый тип, который в дальнейшем подвергался изменениям.

С кризисом легитимности «мягкого» тоталитаризма Л. Брежнева можно связать неустойчивость политической культуры, которая проявлялась в распространении западной моды, появлении молодежных субкультур, использовании информации из западных радиостанций и т. д. М. Горбачев осознавал это, поэтому одной из важнейших задач перестройки стало развитие гласности, главным орудием которой можно назвать СМИ, призванные «всесторонне отражать деятельность партийных, государственных и общественных организаций, <…> быть инструментом всенародного контроля за положением дел в стране»4 . Новый Генеральный секретарь сделал первый шаг к радикальным переменам в политике в области массовой информации. Во второй половине 1980-х гг. увеличивается тираж многих газет и журналов.

В 1990 г. был издан закон СССР «О печати и других средствах массовой информации», первая же статья которого провозгласила свободу печати, плюрализм мнений, отмену цензуры. Закон РФ «О средствах массовой информации» от 27 декабря 1991 г. на тот момент окончательно определил взаимоотношения между СМИ и государством. Именно в этот период кризиса политической культуры в условиях изменяющейся среды (которая перестала воспроизводиться в условиях гласности) СМИ стали одним из важнейших факторов трансформации политической культуры населения. Это связано с тем, что после перестройки прежние формы политической пропаганды были устранены, а авторитеты разрушены. Одни люди занялись поиском новых авторитетов, другие старались найти для себя наиболее объективную информацию. Многие политические традиции были разрушены, партии и общественные организации были слабыми или находились в упадке, что выдвигало СМИ на первые позиции.

Так же в течение долгих лет людям давали «готовую» информацию, не приходилось анализировать. Это стало привычкой, поэтому население обратилось именно к СМИ. Более того это политически пассивное большинство нуждалась в образцах политического поведения, которые в тот период давали как раз массмедиа. В развитии политической культуры россиян 1990-х гг. можно выделить несколько стадий. Первой из них стало проведение гайдаровских реформ (легализация оппозиции). Конституционный кризис стал следующей стадией. Он показал, что власть позволяет себе игнорировать активные политические действия граждан (события 3– 4 октября 1993 г.), что сократило количество активных участников (количество людей, очень интересующихся политикой, упало с 25 % в 1990-м до 9 %) .

Также во время этих событий властной стороной активно начали использоваться средства управления населением через СМИ. Третья стадия – это выборы Президента 1996 г. В предвыборной кампании Б. Ельцина была развернута широкая рекламно-агитационная деятельность. Опираясь на ряд исследований , мы можем утверждать, что благодаря тому, что абсолютное большинство СМИ встало на сторону Б. Ельцина, он смог одержать победу на выборах, несмотря на то что в начале предвыборной кампании у него был низкий рейтинг, и то что Дума была левая. СМИ удалось создать положительный образ Б. Ельцина и дискредитировать образ Г. Зюганова.

Один из выводов в изучении данной темы может быть следующим: на рубеже 1980-х – 1990-х в основном подданнической политической культуре россиян, как уже отмечалось, появились оттенки культуры участия. В начале девяностых в крупных городах расцветала активная политическая культура. Но уже в 1990-е г. у аудитории падает интерес к информационным телепередачам. Падают тиражи газет и общественно-политических журналов. Это говорит об «усталости» от политики, что подтверждают и опросы ВЦИОМ. Итак, с одной стороны, с помощью СМИ как бы внедряли элементы активистской культуры, с другой – это наоборот утвердило подданническую культуру еще глубже в души россиян, поскольку люди действовали только тогда, когда к ним поступал сигнал извне (в первую очередь, это были СМИ).

Пожидаева Эрика Олеговна (МГУ имени М. В. Ломоносова)

Краеведческий музей Тарусы

История развития музееведческой мысли в России как особая исследовательская проблема остается практически не изученной в отечественной музееведческой литературе. Необходимость ее выделения и последующего создания современной концепции истории музееведческой мысли диктуется потребностями музееведения как научной дисциплины и проблемами его дальнейшего развития.

Первое послереволюционное десятилетие является наиболее плодотворным, интересным и достаточно сложным в истории отечественной музеологической мысли. Освещение вопросов музееведения первой трети двадцатого века, введение в научный оборот уникальных источников прольет свет на развитие музееведческой мысли в целом и поможет решить современные задачи, стоящие перед музеем, станет ключом к фонду интересных нереализованных идей.

Естественно, что для объективного изучения и анализа музееведческой мысли необходимо взглянуть на нее как на часть истории общества, культуры, философии. В XVIII веке в России, как и в любой стране, первый уровень музейной деятельности составляли собирание, хранение, демонстрация святынь, реликвий, символов национального и государственного единства, задающих обществу систему культурных образцов. Начало XIX века характеризуется пробуждением общественного сознания, вызванного победами в Отечественную войну 1812 года. Принципиально новым явлением стало обращение к собственной истории и культуре, стремление отдельных представителей русской общественности собирать отечественные древности, произведения национального искусства, сделать их доступными для публики с помощью музейных экспозиций.

Пореформенное время внесло существенные изменения в развитие музейного дела, Произошла демократизация процесса развития музеев, включение в него широких слоев общественности. Это привело к быстрому росту музеев в стране. Общественность стала не только инициатором в организации музеев, в их финансировании, она существенно повлияла на содержание музейных программ. Развитие экономики, углубление процесса национального самосознания требовали отражения в экспозициях, прежде всего, природных богатств страны, ее экономики, истории и культуры.

Просвещенная интеллигенция сыграла большую роль в образовании и росте музеев. Достаточно вспомнить музейный бум конца XIX века, когда почти во всех губернских городах при ученых архивных комиссиях создаются музеи. Во главе их стоит городская интеллигенция. В противовес элитарной культуре частных городских музеев вынашивалась идея некого коллективного, всенародного знания, какусловия небывалого духовного, экономического и социально-политического развития.

Становление местных музеев в России в конце XIX века было тесно связано с общим образовательным бумом эпохи, с просветительской деятельностью интеллигенции и беспрецедентным ростом образовательной активности самых широких масс народа, в котором демократы-революционеры видели скрытый потенциал национального возрождения России. После Октябрьской революции мечта просвещенной интеллигенции сбывается. «Никогда еще с такой силой и настойчивостью не обнаруживалась жажда искусства, потребность художественной культуры среди рабочих и крестьян России, как в эти последние годы.

Волна стала нарастать еще до революции, но не встретила отклика со стороны власти. Помощь общественная и частная была, естественно, крайне незначительна, дробна и кустарна по методам. Лишь после октябрьского переворота дело художественного воспитания масс было поставлено широко, углубленно и систематически, благодаря материальной и организованной помощи государства, не стесняющего, однако, теоретико-методические разработки». Эти слова принадлежат А.В. Бакушинскому.

Насколько он искренен? Приспосабливались ли маститые музееведы к политической конъюнктуре, испытывали ли давление тоталитарной системы или были искренни? Музей — учреждение государственное, и оно не может существовать вне политики, это с одной стороны, с другой — Бакушинский делает акцент на том, что государство «не стесняло теоретико-методической разработки и постановки дела». Из этого можно сделать вывод, что в начале 20-х годов музееведческая мысль находилась в «свободном полете».

В шведском журнале «Еженедельник» путешественник и историк А. Квенсель делится впечатлениями, вынесенными из путешествия по Советской России. Проводя параллель между интересом к музеям шведской публики и тем интересом к ним, который царит в «Великой Восточной соседке», автор восхищается: «Всякого рода музейные собрания пользуются в Советской России самыми горячими симпатиями не только в кругу специалистов, но и в самых широких слоях населения, особенно среди юношества. В советских музеях есть тот живой дух, которого нет в музеях остального мира.

Они наполнены бьющей ключом жизнью толпы, с жадностью осматривающей собрания под руководством специалистов». Итак, музей как общественный институт,.. Можно ли определить его место в общественной жизни 1917-1928 годов? Как развивалась отечественная музееведческая мысль в первой трети двадцатого века и каковы центры формирования музееведения?

Чтобы ответить на эти вопросы, мы обратимся к уникальному фонду музееведческой литературы Рязанского историко-архитектурного музея-заповедника, где более 100 источников по данной теме, которые не введены в научный оборот и требуют детального анализа и изучения, это, во-первых. Во-вторых, новые идеи рождались при подготовке и проведении съездов и конференций. Как известно, Первая конференция музейных работников Центрально-промышленной области 1924 года проходила в Рязани.

Сохранились стенографические отчеты этой конференции, которая явилась своеобразным прорывом в музееведении, т. к. именно на ней впервые прозвучала мысль о рождении «областного музееведения». Вообще, появлению музеологическихконцепций способствовали насыщенность и разнообразие, а главное новое качество музейной жизни первого послереволюционного десятилетия.

Среди ее новых явлений, стимулирующих процесс изучения музейной деятельности, выделяется практика созывов съездов и конференций, а также создание специальных центров по изучению музееведения. Так, музееведческие исследования осуществлялись в отделе Теоретического музееведения Исторического музея, который был образован в 1918году. Музейные работники активно сотрудничали с Комиссией по музееведению при подотделе провинциальных музеев Отдела по делам музеев и охраны памятников искусства и старины НКП РСФСР (1919 год).

В Москве в 1920 году создается Институт историко-художественных изысканий и музееведения, в 1921 году в Петербурге — Высший экскурсионный институт. Особенностью развития музеологической мысли является то, что она имела прикладной характер, и процесс ее развития проходил преимущественно в виде суммирования и анализа практического опыта. Характерно и то, что теорией музейного дела занимались работники образования, журналисты, коллекционеры-любители, библиофилы. Все они, в той или иной степени, пытались ответить на вопрос, каково место музея в жизни общества.

Теоретические разработки в области музееведения данного периода носили несколько односторонний характер, который, скорее всего, определялся идеологией текущего момента; просвещение широких народных масс. Эти работы решали вопросы способов наиболее полного и целесообразного использования существующих музеев в общих просветительных целях или устройства особых популярных музеев, в том числе музеев наглядных пособий и, так называемых, «народных» музеев. В результате того, что в России отсутствовали специальные печатные органы по музееведению, работы помещались в самых разнообразных и разнохарактерных журналах, непериодических сборниках, нередко даже там, где меньше всего можно было ожидать их найти.

Только в середине 20-х годов мы можем говорить о создании некой системы музееведческой литературы, Получают распространение; методические рекомендации по организации музеев, в которых разработаны общие вопросы музееведения и музейного дела, тезисы докладов съездов и конференций, указатели руководящих материалов в области музейного дела. До 1900 года было опубликовано 30 статей, касающихся организации местных музеев, в 1914 году- 37 работ, в 1917 году-только 14. После революции в 20-х годах число работ по истории и теории музейного дела стремительно растет 6. Авторы этих публикаций не только музейные сотрудники, но и работники внешкольного образования, журналисты, философы: И.П. Мордвинов, М.В. Новорусский, Н.Э. Сум, В. Зеленко. Некоторые авторы являлись сотрудниками Петроградского Института Внешкольного Образования.

Работы этих исследователей, в основном, были опубликованы в журнале «Внешкольное образование», Среди музейных работников особенно выделяются труды Н.И. Романова, Ф.И. Шмита, А.У. Зеленко, А.В. Бакушинского, М.В. Фармэкоеского, М.Д. Приселкова. В наиболее обобщенном виде процесс формирования основных концептов музеологической мысли 1917 — начала 20-х годов был воплощен в труде ГЛ. Малицкого «Библиографический справочник по музейному делу». Автор, характеризуя музейную литературу, отмечает ее скудность и, практически, отсутствие работ по «идеологии музея», как своеобразного культурно-просветительного учреждения, ученого, художественного и прикладного характера, а также по методике и технике музейного дела.

Сетуя на отсутствие литературы по музееведению, ГЛ. Малицкий отмечает, что работа по вопросам разработки теоретических аспектов музееведения ведется Государственным Российским Историческим Музеем, в особом отделе «Теоретическое Музееведение», где создается указатель по русской и иностранной литературе по музееведению и музейному делу. Автор отмечает, что указатель состоит из трех частей: общей -справочно-исторической; музеографии — литературе об отдельных музеях; музеологии.

На отделе «Музеология» мне хотелось бы остановиться поподробнее, потому что автор впервые прописывает основы советского музееведения, но не раскрывает их. Размышления Г.Л. Малицкого концентрировались вокруг проблемы соотношения прикладного и теоретического знаний в музейной деятельности. Под термином «музееведение» он подразумевал методику и технику музейного дела, совокупность знаний о музее. Итак, основные аспекты музееведения начала 20-х годов по Малицкому: — общая идеология «музея», как учреждения своеобразного характе ра (его задачи, функции и значение) — идеологическая классификация музеев — идеология и организация основных типов музея — общая организация музея — архитектура и научное-техническое оборудование музея — состав музейных собраний основного и вспомогательного характера — работа музеев в области коллекций: принципы и методы собиракия, хранения, научно-музейной разработки экспозиции и популяризации (объяснений) коллекций — вспомогательные учреждения и приборы в музеях — служебный персонал музея и управление музеем — издательство музея — связи и взаимоотношения между музеями (союзы музеев, музейная сеть) — взаимоотношения музея с различными -учреждениями культуры и образования «. Попытаемся раскрыть некоторые аспекты, сопоставляя и анализируя материалы, представленные в источниках по данной теме. Итак, общая идеология «музея», как «учреждения своеобразного характера», его задачи функции и значение.

Для начала приведем определения понятия «музей», которые дают работники образования, музейные сотрудники в исследуемый период, затем попытаемся проанализировать и суммировать эти высказывания, чтобы определить «идеологию музея» в период 1917-1927 годов. Итак, что же такое «музей», по мнению авторов высказываний? Ответ на этот вопрос может быть дан только с позиций анализа социальных функций «музея», как информационной системы и общественного института.

Достаточно точно дал определение музею, на мой взгляд, Н. Романов. Попробуем его прокомментировать. «Музеи есть научное или научно-художественное просветительное учреждение» — отсюда основная функция в его социокультурном подтексте — функция научно-просветительская. «В них собирают вещи, которые выражают высшую духовную и творческую жизнь человека» — функция документирования. «Музеи служат народу, способны сообщить знания и заронить немало светлых мыслей и стремлений в душу каждого» — гносеолого-аксиологическая функция; «кто приходит провести здесь свой цосуг» — рекреационная функция; «послушать объяснения о собранном в музее» — культурно-образовательная функция; «или просто лишний раз взглянуть на интересный для него предмет» — познавательно-рекреационная функция. Высказывания других исследователей 20-х годов о музее не менее интересны.

«Музей — не мертвое хранилище вещей и бумаг (функция хранения), а место живой, творческой работы (научно-исследовательская функция), достижения которой будут мощно двигать вперед все дело внешкольного образования».

«Музей — это зеркало, которое стремится отразить в себе по возможности всю жизнь (функция документирования).

Музей — это народно-просветительное учреждение, воспитывающее чувство народного самосознания и самоуважения (воспитательная функция).

Музей — это школа для всех и для каждого.

Музеи — народное достояние, и каждый обязан их охранять (национальное самосознание)».

« Музеи, как научные лаборатории, откроют широкий доступ к научным работам всем желающим сделаться учеными и исследователями -наука и искусство -для всех (научно-исследовательская функция)».

«Музеи — могучие факторы в деле культурной и просветительной работы. Музеи — научно-исследовательские институты.

Музеи — центры школьной и внешкольной экскурсионной работы».

Итак, музей, в исследуемый период-это учреждение народного образования.

Музей призван выполнять следующие социальные функции: научно-просаетительскую, научно-исследовательскую, культурно-образовательную, функции документирования и хранения, гносеолого-аксиологичес-кую и рекреационную функции. Что изменилось с конца XIX века, когда музей был « одним из лучших способов проведения полезных и необходимых сведений в народную массу» и имел «утилитарное значение, являлся справочным пунктом как для исследователя, так и для специалиста-практика, желающего найти на месте применение для своих знаний и капитала», Музей становится могучим фактором в деле культурной и просветительной работы страны, Музей должен нести ответственность за определенный участок жизни общества. Но в то же время мы не должны забывать и о том, что музей служит не только для хранения музейных предметов или популяризации знаний о них и не только для утверждения в обществе идеологических постулатов или этических норм. Наряду с философской, исторической и культурологической мыслью, он обладает «межкультурной трансляцией и внутри-культурной рефлексией»18. Интересно то, что в 20-е годы сотрудники музеев начинают активно обращаться к учению Н.Ф. Федорова.

Особенно популярными становятся его статьи: « О Соборе», «Музей и его происхождение», «Музей и журналистика», «Музей, как реакция против критики, превращающей все в миф», «Что такое Ваганькино?», «Почему Румянцевский музей следует называть Музеем третьего Рима?». «Наша обязанность воскрешать идеи великих мыслителей, способствовать прорастанию семян, брошенных ими на скудную почву земли русской», — говорят в один голос музейные работники.

Итак, музей как явление культуры с «межкультурной трансляцией и внутрикультурной рефлексией». «Музей — подобие вселенной, как факта или розни, порожденной сменой поколений, но он же и подобие вселенной, как проекта объединения всех прошедших поколений с последующими. Он объединение науки, нравственности, искусства для общечеловеческого дела»

«Музей не может ограничиваться областью одного исторического знания и вообще человековедения, он есть орган естествознания, природоведения, изучения тех стихийных сил, что причиняют разрушение, притом изучения, не ограничивающегося пассивной любознательностью, а направленного на обладание этими силами, на победу над слепой неразумною силою силы разумной волевой и нравственной».

Музеи должны преобразовывать мир. Предчувствуя превращение музея в государственную машину, все чаще цитируют Н. Ф. Федорова: «музей есть историк и летописец, он выше страстей и увлечений минуты. Он беспристрастный» .

К концу двадцатых годов руководство культурой стало чаще высказывать неудовлетворенность ориентацией музеев, прежде всего, на беспристрастное собирание и сохранение наследия прошлого. Необходимо было формировать определенный образ культурного наследия, как фундамента коммунизма. Музеи должны были занять свое особое место в формирующейся общегосударственной пропагандистской машине.

 Идеологическая классификация музеев

Попытки классифицировать музеи были предприняты еще в XIX веке. Воснову было положено профильное содержание коллекций музея. Это были историко-археологические музеи, художественные, педагогические, кустарные, военные, медицинские, мемориальные музеи, древлехранилища.

В 1921 году Г, Малицкий представляет на рассмотрение Главмузею свою схему классификации музеев, в основе которой, кроме профильного содержания коллекций, учитывались ведомственная принадлежность, а также масштабы и род деятельности музеев.

Итак, схема классификации музеев по Г. Малицкому:

Художественные музеи;. — музеи изящных искусств — музеи декоративно-прикладного искусства.

Музеи историко-культурные: — синтетические общегосударственного характера -специальные (культурные эпохи, местности, народности, социальные классы, дисциплины и проблемы, например, нумизматика, иконография и прочее) . — -культурная история (история жилья, одежды, охоты, театра, литературы, религии и т. д.) -события и лица (коммеморативные).

Музеи географические, антропологические и этнографические.

Музеи математические, физические и естественноисторические: биологические, анатомические, зоологические, минералогические, палеонтологические, геологические, математические.

Музеи родиноведения (областные и местные) синтетического характера: музеи национальные, областные, губернские, районные, музеи городов, музеи местечек, музеи сельские.

Музеи специальных знаний; — социального и профессионального воспитания {педагогические, наглядных пособий, слепков, копий, детские) -социально-экономические и промышленные (животноводства, кустарные, торговли, бывшие земские и т. д.)

-технические {техническихизобретений, политехнические)

-административно-ведомственные(военмые, морские, горногодела, земледелия и т. д.) — медико-санитарные (медицинские, аптечные, ветеринарные).

Музеи при учебных и ученых учреждениях, обществах.

В официальных документах того времени мы видим достаточно условную классификацию музеев , которые объединялись по географическому принципу и ведомственной принадлежности: центральные, областные, местные, при учебных заведениях, музеи национальных меньшинств. Редко встречается деление по профильной коллекции; художественные, исторические, естественноисторические, политехнические, этнографические. Это обусловлено тем, что в 20-х годах происходит объединение в губернских центрах всех ранее существовавших музеев в единый областной музей. В середине 20-х существовала классификация музеев по способу формирования коллекций: синтетический и систематический.

В XIX веке существовали музеи кунсткамерные (редкости и раритеты) мэнцик-лопедические (охватывали все виды знаний). В 1927 году Н.Г Клабуновский предлагает следующую классификацию музеев: краеведческие, историко-бытовые, художественные, мемориальные, усадебные, историко-революционные. Итак, определяющими факторами классификации музеев в исследуемый период были: географический принцип, ведомственная принадлежность, профильные коллекции и способы формирования коллекций. Состав музейных собраний основного и вспомогательного характера; работа музеев в области коллекций: принципы и методы собирания, хранения. Способы унификации форм и приемов учета музейных коллекций были рассмотрены впервые на Предварительном съезде музейных деятелей в декабре 1912 года в Москве. В 1923 году была создана особая комиссия при Музейном отделе Главнауки.

Комиссия выработала первоначальный проект положения или инструкцию «О научно-охранном учете коллекций художественных и культурно-исторических». Еще в октябре 1921 года, на заседании президиума совета Главму-зея Г. Малицкий, говоря о реорганизации ГИМа, поднимает вопрос о фондовой работе музея и формулирует ее основные задачи: собирание памятников, хранение и уход за ними, включая реставрацию и работу по научно-охранному учету коллекций — инвентаризацию и каталогизацию, историко-критический анализ памятников, научное описание коллекций.

В 1924 году на Конференции музейных работников Центрально-промышленной области в Рязани Г. Малицкий предлагает создать единую систему основных видов учета музейных коллекций: регистрации (краткое первоначальное зачисление коллекций в книгу поступлений); инвентаризации (подробное научно-охранное описание в инвентарной книге); каталогизации (составление карточных каталогов). В его выступлении дается критический анализ существующей системы и предлагаются новые методы учета музейного материала- Доклад, сделанный Г. Малицким на конференции, вызвал споры о сложности ведения подобного рода учета музейных предметов. В результате была создана комиссия для проработки материала, предложенного докладчиком.

Итогом работы этой комиссии стали примерные формы описных книг: инвентарной книги и книги поступлений. Позже методические разработки замечательного теоретика, переработанные и дополненные, вышли в виде отдельной брошюры и в качестве отдельной главы вошли в учебник «История музейного дела в СССР». Вопрос комплектования фондов в середине 20-х годов был одним из сложных. Коренная ломка политического и социального строя страны, непрерывно шедшая вместе с революцией, сопровождалась разрушением и исчезновением памятников старины и искусства. Музейные работники спорили о проблемах комплектования фондов музея: одни говорили о необходимости собирать всё, другие — о том, что беспринципная музейно-собирательская работа превращает музей в кунсткамеру и собирательская работа должна вестись планомерно. Но все же, именно благодаря энтузиазму музейных сотрудников, были спасены замечательные памятники истории, искусства и быта. В 20-е годы был поставлен один из насущных вопросов современности о «нерасторжимости культурно-исторических памятников».

Эта мысль прозвучала впервые в Рязани, на конференции, в выступлении Д.С. Ушакова, сотрудника Ростовского музея, «Связь музейных коллекций с культурно-историческими памятниками». Докладчик высказал мысль о нерасторжимости исторических памятников с памятниками архитектуры и археологии, с которыми они составляли единое целое.

Он предостерег от разрушения единого, культурного памятника. Итак, вопросы учета и хранения музейных предметов находились в стадии разработки, но фундамент для современной фондовой работы был заложен в середине 20-х годов. Вопросы научно-музейной разработки экспозиции и популяризации (объяснений)коллекций. В начале XX века складываются предпосылки для переосмысления принципов экспозиционного построения. Этому способствует в первую очередь изменение идеологии и восприятия экспозиции посетителем; ориентация на зрителя с низким уровнем образования, попытки представить памятники прошлого в виде целостного экспозиционного текста, понимаемого как художественное произведение.

Еще в 1919 году Н.И. Романов в своем практическом пособии «Как устраиаать местные музеи» пытается представить план научного проектирования экспозиции. Он дает подробные методические рекомендации по вопросам размещения коллекций в музеях. Автор указывает на то, что обзор музея посетителем должен быть «поучительным, легким и приятным». Не давая определения методу построения экспозиции, автор выделяет три типа экспозиций.

Первый — это когда все однородные предметы объединяются в особые группы, например, предметы труда, образцы кустарного труда, группа бабочек. Анализируя имеющийся у музеев опыт, автор указывает на второй тип построения экспозиции, при котором допускается соседство разнообразных вещей при условии, если из них «слагается новое осмысленное явление» (например, обстановка и убранство городского дома начала XIX века), И, наконец, третий тип построения экспозиции основан, по мнению Н.И. Романова, на том, что все «различные предметы покрываются общей сущностью их природы или объединены общей темой» (например, картины, статуи, рельефы, художественная мебель — как образцы искусства определенного века или стиля).

Первый и третий метод размещения музейных коллекций автор называет научной системой, второй же метод — художественным способом, Характерной чертой экспозиций начала 20-х годов является доминантная роль подлинных музейных предметов, отсутствие научно-вспомогательных материалов и текстов. При обсуждении экспозиции ГИМа после революции встал вопрос о том, что экспозиция должна быть строго научной и в то же время удовлетворять запросы широких народных масс в деле ознакомления их с историческим прошлым.

В связи с этим была поднята проблема использования копий в экспозиционном пространстве. Было решено: использовать копии и реконструкции только в том случае, если сам памятник находится вне музея и его невозможно показать в подлиннике.

Уже в начале 20-х годов можно смело говорить об экспозиции как о «языке, на котором говорит музей», т. к. музейные работники, пользуясь тематическим и ансамблевым методом построения, начинают «играть» с музейным предметом, вкладывая в него определенное смысловое значение. Если мы хотим представить посетителям музея картину как художе-ственное произведение, которое имеет большое значение для культуры и искусства, то ее надо вешать отдельно на стену. Если надо воссоздать внутренность местного жилища, то эту картину можно повесить над диваном, т. к. в этом случае она будет часть обстановки.

О том, насколько понятен язык вещей будущим зрителям, экспозиционеры начала 20-х годов не задумывались, т. к. сами посетители были неизвестны и мало изучены, их условно делили на «ученых и малообразованных». Но, несмотря на разный уровень образования и восприятия музейного предмета, цели, которые перед собой ставили экспозиционеры 20-х годов, были едины для всех: экспозиция «должна вызвать в посетителе восторг, любовь, сочувствие к другим людям, расширять их мысли, развивать интерес к знанию, давать чувство ясного покоя, отдыха и счастья».

«Большинство публики приходят в музей, побуждаемое любопытством и желанием наслаждения, это в порядке вещей». В начале 20-х годов перед музеями встает проблема изучения потенциального посетителя. Музейные работники сталкиваются с тем, что многие экскурсанты не хотят работать самостоятельно: «они не привыкли ни на чем сосредотачивать своего внимания, не умеют видеть и оформить свои впечатления». Меняется отношение к самой аудитории, которая начинает восприниматься как объект, который нужно обучать и воспитывать. Если раньше сотрудник музея должен был быть подготовлен только научно, то теперь он должен был стать еще и педагогом для детей и взрослых. «Необходимо повышать уровень музейных работников. При музеях надо организовывать учебные курсы по психологии и педагогике. Внимание к человеку — главная-установка в музее».

Середина 20-х годов необычайно интересна для музееведения, т. к. музейные сотрудники начинают экспериментировать. Это приводит к рождению интересных проектов и программ. К. сожалению, многие из них так и не были осуществлены, но положительный опыт этих проектов до сих пор используется современной музейной социологией, музейной педагогикой и другими областями музейной науки. Еще в 1919 году выходит брошюра А. Бакушинского «Музейно-эсте- тические экскурсии». Это очень интересная работа, которую можно рассматривать и как руководство к действию. В ней автор рассуждает о том, как сделать экскурсии доступными для масс и в тоже время не свести их к «базарному разговору на Верхних торговых рядах и Кузнецком мосту».

В своем исследовании Бакушинский поднимает вопросы культурно-воспитательной работы на местах и считает, что «надо приложить все усилия к немедленному проведению в жизнь новых методов экскурсионного дела, т. к. это самые необходимые орудия для постройки нового здания эстетической культуры».

В середине 20-х годов в Москве А.В. Бакушинский ставит опыт «молчаливых экскурсий». Он выбирал в музее несколько картин, последовательное восприятие которых выявляло определенную тему, а затем молча вел экскурсию от одной картины к другой. Общее молчание не мешало коллективной работе, и, когда, по окончании экскурсии, начинался ее разбор; оказывалось, что тема экскурсии и ее детали проанализированы всеми очень глубоко. Но эта утонченная форма активной работы группы требовала высококвалифицированного экскурсанта. Но, к сожалению, время революционных преобразований стало диктовать свои условия существования музеев, и поэтому «музей должен обращаться не к старому кругу музейных эстетов или узкому кругу знатоков и любителей редкостей.

Вопрос стоит о новом посетителе, у которого новые запросы и требования. Уделяя свой досуг посещению музея, он идет посмотреть жизнь в ее целостности, в ее укладе на богатых и бедных, понятном только в их сопоставлении, он идет за наглядным уроком».

Н. Воскресенская, сотрудница ГИМа, начинает экспериментировать в области экскурсионной работы. Она, используя свой опыт, делится приемами побуждения активности музейного посетителя. Ее доклад был представлен на конференции музейных работников в Рязани в 1924 году.

Интересно то, что еще в начале 20-х годов она начинает использовать интерактивность, давая в руки экскурсантов музейную вещь из дублетного фонда. Она впервые вводит классификацию экскурсий. По ее мнению, экскурсии могут быть :

производственные, историко-художественные, краеведческие, педагогические, музееведческие.

- Производственные экскурсии преследуют цель показать на музей ном материале техническую эволюцию какой-нибудь отрасли производ ства, например, «Гончарное дело с древнейших времен»;

- историко-художественные, имеющие целью показать проявления художественного творчества в вещественных памятниках быта различных эпох, например, «Развитие женских украшений с древнейших времен»;

- краеведческие, ставящие себе задачей изучение на музейном ма териале особенностей культуры отдельного края: «Рязанская губерния по археологическим данным музея»;

- педагогические, ставящие себе целью практически ознакомить дея телей просвещения с приемами педагогической работы в музее;

- музееведческие, полагающие своей задачей выявить на музейном материале историю собирания памятников музея и общие принципы организации музея.

Еще в начале 20-х Н. Воскресенская впервые употребляет термин научной пропаганды в отношении популяризации музейных коллекций. Она же пытается создать некий образ будущего экскурсовода. По ее мнению, руководитель (экскурсовод) должен обладать личной общей подготовкой, чтобы быть в полном смысле слова «учителем», суметь ответить на вопросы экскурсантов; должен быть знаком с музейным делом вообще; должен быть знаком с современными педагогическими подходами к музейному материалу; уметь скомбинировать материал тематически в связи с запросами массы; должен быть творческой личностью.

Итак, просветительная работа, проводимая музеем в этот период, является могучим средством внедрения научныхзнаний в народную массу, выполняя тем самым одну из существенных сторон политико-просветительного плана республики46. В то же время мы видим, что основы музейной педагогики и культурно-образовательной работы музея были заложены именно в начале XX века. В середине 20-х годов музейные работники «ставят опыты» в области методологии экспозиции. Появляются проекты экспериментальных экспозиций М.В. Фармаковского и М.Д. Приселкова, которые имели целью выяснение вопросов экспозиционной теории и методологии. Экспозиция становится своеобразным документом музейного дела.

Разрабатывая новые методы построения экспозиций, авторы анализируют опыт прошлых лет и выделяют следующие методы построения экспозиций: декоративный, сериальный, комплексный или в виде сложного единого памятника. Декоративная экспозиция получила распространение, по мнению исследователей, в ранний период музейного дела, когда не было музейной систематики, а шло лишь накопление материала, В оформлении экспозиции применялся принцип «зрительной гармонии». Материал в таких экспозицияхне был связан внутренним единством, а лишь внешней, зрительной логикой. Зритель должен был любоваться материалом, чем нечто познавать. Когда музейные предметы начинают классифицировать, т, е. наступает период «аналитической систематики» в музейном деле, экспозиции становятся, по определению музееведов.

В первой трети XX века музеи, по мнению теоретиков музейного дела, превращаются в аналитические лаборатории, в которых «музей подводит некоторые синтетические итоги своей аналитической работы и оформляет их в виде комплексной экспозиции, переходящей к изучению симбиоза вещей». Функция экспозиции в этот период — дать общие научные выводы коллективному зрителю.

Назревает текущая задача музея, как учреждения просветительного, где экспозиционная и исследовательская работа уже могут разделиться на самостоятельные отрасли. Организуя свой экспозиционный материал, как целый ряд комплексов, музей, усложняя их, переходит к расширению самого понятия музейного экспоната и включает в свою программу целые дома, дворцы, церкви.

 Сериальная экспозиция.

Цель ее заключалась в том, чтобы выявить все типологическое разнообразие какого-либо музейного предмета. Сериальная экспозиция предполагала выявление доминирующего признака музейных предметов, и оттого, насколько значительнее будет этот признак, зависел успех экспозиции у публики. Признаки могут быть разными, начиная от размера экспоната, его цвета и эволюции материала, из которого он создан, заканчивая его социальной принадлежностью. Язык сериальной экспозиции мог быть достаточно сложен для понимания. Иногда по вертикали раскрывали роль эволюции материала музейного предмета, а по горизонтали — распространение данного предмета в различных слоях населения. Например, «Выставка фарфора». За отправную точку отчета берется эпоха, когда все употребляли пищу из одинаковой глиняной посуды, и далее, через эволюцию материала, экспозиционеры показывают социальное расслоение общества. Кульминацию показа представляют настоящие произведения искусства из фарфора. Сериальная экспозиция имела ряд существенных недостатков, Если для специалиста данная экспозиция была полезна, то для массового посетителя была скучна и однообразна.

 Комплексная экспозиция.

В отличие от сериального подбора, где каждый предмет брался сам по себе и обрабатывался самостоятельно, в комплексе предмет представлял интерес как часть целого, и, стало быть, центр тяжести с одиночного предмета переносился на симбиоз целой группы предметов различного материала и даже различного порядка. Единицей такой экспозиции является «группа простейшего типа», например, письменный прибор, гостиный гарнитур, «группа более сложного типа» — столовая, спальня, И, наконец, «группой самого сложного типа» считались; сражение, танец, свадьба. Если первые две группы — это статичные комплексы, и экспозиционеры имеют дело только с вещами или их комбинациями, то последняя, кроме подлинных вещей, имеет дело сдвижением, звуком, температурой, ритмом. Как передать это? Экспозиционеры 20-х годов советуют «применять фонограммы, киноленты в их воспроизведении на экране некоторых частей комплекса».В экспозиционный комплекс в конце 20-х годов начинают активно включаться, кроме подлинного материала, его воспроизведение в картинах и фотографиях.

 Подлинные памятники сложного типа.

Экспозиционеры, анализируя опыт зарубежных коллег, создают невероятные проекты. Например, появляется такая экспозиционная концепция, вызванная, с одной стороны, желанием сохранить памятник истории, а с другой — отсутствием материальных средств. В танцевальном зале Фонтанного дома в Петербурге планируется разместить домик полунищего дворянина Озаровского, показав тем самым расслоение в самом дворянстве. «Два таких живых экспоната, как Фонтанный дворец и лачуга полунищего дворянина, покажут амплитуду дворянского быта во всей ее громадности».

 Синтетическая реконструкция.

Она также активно стала использоваться экспозиционерами с середины 20-х годов. Ее отличие от комплексной экспозиции состояло в том, что основу комплексной экспозиции представляли подлинные музейные предметы, взаимосвязанные между собой, изъятые из среды бытования целым неразрывным комплексом.

Основу же синтетической реконструкции составляли различные музейные предметы, объединенные лишьте-мой, а не средой бытования. С середины 20-х годов культура начинает расслаиваться.

Исследование эволюции общественных отношений, истории и быта уже невозможно без классового подхода — в основу построения экспозиции был положен социальный принцип. «Социология музейной экспозиции совпадает с социологией научного обобщения. Социологически экспонировать надо для облегчения понимания зрителя». Входят в практику исследовательские выставки отчетного характера, на которых подчеркивается смысл направления работы по сбору материала, по его классификации и обработке. В музеях начинают организовывать «открытые фондовые хранилища исключительно для обслуживания научных работников».

Предпринимаются попытки классифицировать выставки. Вот какую классификацию предлагает Н. Г Первухин, научный сотрудник Ярославского музея, на конференции в 1924 году в Рязани: эпизодические: юбилейные; отчетные: например, «Рассвет и замирание флоры», Новое в музее» и т. д.; тематические: например, « Коллекция фарфора» и т. д.. В июле 1928 года Главнаука составляет методическое письмо по вопросу «О наилучшем выявлении музейных коллекций в отношении обслуживания широких масс (этикетаж и введение иллюстративного материала)». Музейные сотрудники начинают работать над тем, какоблегчить пребывание в музее посетителей.

Они делают первые шаги в области музейной педагогики. «Необходимо в полной мере усвоить мысль о том, что музей является научным и общественно-педагогическим учреждением. И если раньше музейному сотруднику предъявлялось только одно требование — наличие научной подготовки, то теперь этим нельзя ограничиваться: он должен быть и педагогом, если под педагогикой понимать образовательную работу не только среди детей, но и среди взрослых». Вот какой проект был предложен М.В. Муратовым в своем труде «О работе с посетителями музея». При входе в музей надо поместить общий план музея, правила для посетителей, деловые плакаты, поясняющие, в каком порядке и как целесообразнее осматривать музей, сведения о литературе, связанной с музейными коллекциями, извещения о часах коллективных объяснений. Чтобы посетителям в музее не было скучно, надо проводить с ними «музейные игры».

«Музейный работник должен отчетливо представлять себе основные типы музейного посетителя и тщательно продумывать коллекции, выясняя для себя, кому и чем именно может быть интересен тот или иной экспонат» В музеях получают распространение «Книги записей впечатлений и пожеланий посетителей», появляются «Ящики замечаний», куда необходимо было опускать анкеты с ответами на следующие вопросы: Все ли понятно в музее? Нет ли лишних коллекций? Какие изменения нужны в экспозиции?57. Социологические исследования.

Музейные работники делают пробные шаги в музейной социологии. «Для того чтобы успешно вести работу с посетителями, надо правильно поставить ее на учет. Необходимо знать не только количество посетителей, но и их социальный состав, следить за тем, как и в какую сторону он изменяется»58. Музейные работники сталкиваются еще с одной характерной чертой современного музейного посетителя — беспомощностью. В 1928 году выходит в свет сборник методическо-просветительного отдела Государственной Третьяковской галереи «Изучение музейного зрителя», который явился итогом многолетней работы музея по изучению посетителя.

Впервые в данной работе употребляется термин «музейный зритель». Музейные социологи применяют методы наблюдения и анкетирования. Первое анкетирование было проведено среди 1000 посетителей.

которым предлагались самые разные вопросы, целью которых было «составление общего портрета коллективного зрителя», Результатом анкетирования, которое шло в течение 1925 года, стало выявление образа массового зрителя: эстетический опыт невелик, примитивность вкуса. Исследователи подчеркивали, что это не отвлеченный зритель, это зритель различных социальных слоев, так как среди интервьюированных были рабочие, служащие и учащиеся.

Кроме изучения типов музейных посетителей, которое проводилось путем анкетирования, активно использовался метод наблюдения для изучения «циркуляции публики по галерее». Это очень интересное исследование одиночных посетителей, которое выясняло, откуда начинают они осматривать музей, сколько тратят времени на осмотр музея и отдельных экспонатов, какое количество посетителей в музее в течение дня строго по времени, где задерживаются дольше всего и какие залы малопосещаемые.

Суммируя опыт проведенных работ, сотрудники пришли к выводам, что «в общем потоке зрителей исчезли отдельные индивидуумы, сознательно и систематически обозревающие музей, в галерее трудно ориентироваться, где посетитель одиночный скорее блуждает, а не смотрит». И в конце своих размышлений сотрудники Третьяковской галереи полны сил «помочь растерянному зрителю, не только обучая его смотреть картины, понимать искусство, но создать лучшие условия осмотра музея».

Исследование «Учет восприятия картин» Л. В. Розенталя, которое было оформлено в виде методических перспектив и рекомендаций, заслуживает особого внимания. В эксперименте принимали участие студенты университетов. Это был конкретный зритель, определенной социальной группы, возраста и местожительства. Музейному социологу было важно выяснить, какое впечатление производит экспонат на зрителя перед экскурсией и после нее. Учитывались исследователем и субъективные факторы ответа, такие, как случайные ассоциации или настроения самого зрителя; внешняя обстановка, т. е, условия экспозиции и наличие в зале большего или меньшего числа посетителей; общее число показанных картин; место картины в экспозиционном ряду. По итогам исследований были составлены таблицы и диаграммы, которые подтверждали мысль автора эксперимента о том, что музейного зрителя надо воспитывать, прививать хороший вкус, пока этому способствует исторический момент. Музейный персонал.

Попытаемся представить себе образ музейного сотрудника 20-х годов. В музеях работали преимущественно мужчины. Среди членов конференции музейных работников Центрально-промышленной области, а их было 56 человек-только четыре женщины. Очень высокий процент лице высшим образованием. Сотрудники музеев в большинстве случаев избирали и исполняли свое дело по призванию- работали ради самой работы. Вопрос подготовки музейных работников в 20-е годы стоял чрезвычайно остро, ввиду того, что требования музейной работы были достаточно сложными. Многие сотрудники музеев были лишены теоретических знаний. Высказывались мнения в том, что назрела необходимость периодической переподготовки музейных работников и создания постоянного печатного органа при Музейном отделе Главнауки. На конференции поднимаются вопросы; об открытии специального Музееведческого института; организации временных музейных курсов. Высказывается мысль о необходимости «специализации» музейных работников и обучении их педагогико-просветмтельной деятельности. Итак, подведем итоги изучения развития отечественной музеологи-ческой мысли 1917-1928 годов.

В качестве общей характеристики этого периода ее развития следует указать на начальный характер происходящих в ее недрах процессов становления отечественной музеологии. Он выразился в появлении отдельных признаков нового содержания в господствующих тенденциях развития музея, как общественного института.

Этот этап отмечен появлением элементов нового целостного образа «музея — научной лаборатории», в котором проступают признаки «музея — пропаганды коммунистического строя». В общественном сознании тех лет эти элементы были связаны с представлениями о музее, как о способе просвещения масс, и отражены в практике музейного проектирования и научно-образовательных концептах. В изучаемое время обращение к исследованию непосредственно музейной деятельности выразилось в интересе ктеоретическому изучению музейной экспозиции, как способа проведения в массы научного знания, унификации методов учета и хранения музейных предметов, попыткам классифицировать музеи и исследованиям потенциального музейного посетителя.

Н.А. Алимова

Аннотация. В статье разведены понятия «здорового образа жизни» и «образа здоровой жизни» человека, в психоаналитическом подходе продемонстрирована несостоятельность и формальность первого по отношению к содержательности и реальности второго. Акцентировано экзистенциальное понимание здоровья (в его связи со свободой и личностью) и культурно-историческое значение образа здоровой жизни. В психолого-педагогическом ключе определены понятия «трансляция культуры» и «культурная трансляция».

Показана их взаимосвязь в соотношении понятий «здоровый образ жизни», «здоровая жизнь», «здоровье», «здоровый человек», «образ здоровой жизни» на основании экзистенциального и культурноисторического подходов в психологии. «Трансляция культуры» и «культурная трансляция» соотнесены с формально-логической и личностной педагогикой (по В. Е. Дерюге). На актуальном феноменологическом материале показан уникальный имитационный эффект социальной пропаганды здорового образа жизни по сравнению с развитием образа здоровой жизни человека. Ключевые слова: здоровый образ жизни, образ здоровой жизни, трансляция культуры, культурная трансляция, здоровый человек, здоровая жизнь, здоровье, свобода, личность.

Важно понимать различия между здоровым образом жизни и образом здоровой жизни. Первый, наиболее часто употребляемый в общении, может быть понят двояко. С одной стороны, это означает некую высокую физическую размерность образа жизни, что придает всему выражению иронический, странноватый, даже несколько нелепый оттенок понимания. Психоаналитики быстро бы нашли интерпретативные варианты объяснения причин такого суждения об образе жизни. Видимо, размерность нависшего над нами «здоровья» не всегда благоприятна, как это может показаться.

С другой стороны, речь идет о «здоровом образе», что порождает противопоставление здорового образа нездоровому, воздвигая вопрос о критериях подобного разделения, плавно переходящий в вопрос о правомерности последнего. Э. Фромм писал, что «каждое общество как бы предлагает собственное средство против вспышки явных невротических симптомов, являющихся следствием порождаемой им ущербности» [6, с. 23]. В этом смысле можно было бы говорить, что в каждом обществе в каждый исторический период свое понимание нормы и патологии, а значит и свои критерии здоровья. Но «размывание» границ понятия «здоровье» только осложняет его понимание в деструктивном смысле, как и понятие «здорового образа жизни». Это во многом остается попыткой вытеснения и замещения самого явления здоровой жизни, стоящего за ним образа здоровой жизни человека и его будущего.

Образ здоровой жизни человека – это образ будущего. Здоровая жизнь – основная метанаучная категория, возникшая в междисциплинарном контексте развития человека и человеческого. Здоровье в смысле существования обретает экзистенциальный смысл, предшествующий многим ценностям человеческой жизни, что сближает его со свободой как доонтологическом «ничего» [2]. Здоровье есть бытие со своим даром, бытие-с-собой как себеданным, дарованным, отданным даром. Это оптимально аутентичное бытие личности. Здоровая жизнь – явление культуры, ибо соединяет в себе культурные практики сохранения и развития образа здоровой жизни в разные исторические эпохи. Это история образов здоровья и образов жизни здорового человека, его выделения из не-здоровья, «небытия собой». В культурном отношении упомянутые практики разделяются на те, в которых преобладает трансляция культуры и те, в которых преобладает культурная трансляция. Различение трансляции культуры и культурной трансляции приведено нами в методической работе для иллюстрации содержания психолого-педагогической работы с рекомендациями [3]. Под трансляцией культуры мы понимаем специально организуемую работу по сокращению психофизической дистанции между людьми и современным им культурным наследием человечества.

Такое сближение с культурой, становящееся приближением к ней руками другого, подведением к культуре, необычайно важно и необходимо в онтогенезе как психологический инструмент развития человека. Л. С. Выготский в созданной им инструментальной психологии глубоко изучал значение предметов культуры в развитии человека, показал и обосновал особенности вхождения в социум, мир и самого себя [4]. Транслятор культуры должен этой культурой владеть, иначе трансляция невозможна, возможна лишь ее имитация и искажение. Культурная трансляция – это сокращение психологического расстояния между людьми и современным им культурным наследием человечества. Культурная трансляция связывает людей, открывая им мир человеческих отношений, его этику и культуру. Первый культурный предмет, с которым сталкивается ребенок, – это, как известно, пеленка [там же]. Процедура пеленания, т.е. культура обращения взрослых с ребенком в процессе приобщения к пеленке, задает разнообразные варианты поведения и отношения к ним и к ней. Символически это и есть отношение к человечеству и человеческому до их полноценного появления в жизни человека. Это особенно видно в формулировке Н. А. Бердяева: «Культура не может быть критической и индивидуалистической – она всегда органическая и соборная» [2, с. 328].

Поэтому культурная трансляция невозможна без личностного присутствия транслятора. Это наиболее точно согласуется с пониманием формально-логической и личностной педагогики, предложенного В. Е. Дерюгой [5]. Формально-логическая педагогика есть педагогика трансляции, трансляционная педагогика. В ней стандартизация мышления и развития приводит к герметизации социальных систем, гомеостазу в организме, самосохранению в индивиде и деперсонализации человека. Личностная педагогика, напротив, связана с расширением границ социальной системы, развитием организма, самовыражением индивида, самореализацией человека и персоногенезом. Поэтому личностная педагогика более ориентирована на культурную трансляцию, аксиологическое взаимодействие в сложных системах, поиск себя и творческий акт. В культурно-исторической психологии эти линии находятся во взаимном пересечении: передача культурных предметов невозможна без «верного» отношения к ним. Изменение толики этого отношения разрушает сам трансляционный акт. В этом смысле пришла пора преодоления методологического и мировоззренческого барьеров в формальнологическом и личностном в педагогике, психологии и философии. Ситуация осложняется рассмотренным выше замещением образа здоровой жизни человека здоровым образом жизни. Это социальный стереотип, навязывающий принятый образ жизни человеку. Как точно говорят физики, курить, конечно, вредно, но вот курить или не курить, должен решать сам человек, поскольку он свободен. Образ здорового человека предполагает свободу быть и свободу действовать так, как он полагает из себя, из своего свободного движения, выбора, поступка, творческого акта.

Образ здоровой жизни предполагает не только культурную трансляцию, но и трансляцию культуры, что на данном примере выглядит вполне закономерным. Более того, при дальнейшем рассмотрении, которое не является предметом данной работы, становится очевидно, что трансляция культуры реально невозможна без культурной трансляции, и наоборот [3]. Это снимает введенную в названии данной работы постановку вопроса, уточняя его контуры и содержательно обогащая понимание реальной проблемы. Наиболее точно эту проблему можно показать на феноменологическом примере. В одном провинциальном городе России весной 2018 года во время подготовки к ЧМ-2018 завершалось строительство нового спортивного стадиона округлой формы и яркой окраски в тональности общей цветовой гаммы чемпионата.

Этот процесс был начат в 2017 году и долгое время местные жители шутили о неясности в констатации строительства или деконструкции этого сомнительного для них сооружения. В 2018 году, когда основные строительные работы были завершены, но объект еще «дорабатывали», он находился под охраной за большим забором, поверх которого в целях безопасности пропустили колючую проволоку. Однако, чтобы это «не бросалось в глаза» в центре города, во всю длину забора были прикручены большие плакаты с распечатанными красочными детскими рисунками на футбольные темы, взятыми по общему согласию из специально проведенного конкурса. Феноменология восприятия полученного результата в ночном городе поражала воображение: над тюремным забором с образами волчат, гоняющих мяч, во всю длину и высоту включали прожекторы для наблюдения за охранной территорией. Феноменологический жанр, как становится ясно, точно выхватывает переживание и внутреннюю форму происходящего в действительности по отношению к здоровому образу жизни и образу здоровой жизни человека в стране и мире.

Список литературы 1. Асмолов А. Г. Психология личности: культурно-историческое понимание развития человека. М. : Смысл, 2019. 2. Бердяев Н. А. Смысл творчества: опыт оправдания человека. М. : АСТ, 2007. 3. Валуев О. С. Психолого-педагогические рекомендации: построение, применение, приобщение // Междунар. науч.-практ. конф, посвящ. педагогическому наследию академика РАО Мухаметзяновой Гузел Валеевны «Профессиональное образование: современная теория и инновационная практика», 10 октября 2018 г. : [материалы] / ред. Р. Х. Гильмеева. Казань, 2018. С. 108-113. 4. Выготский Л. С. Психология развития человека. М. : Смысл, 2006. 5. Дерюга В. Е. Формально-нормативный и личностный компоненты педагогической науки // Междунар. науч.-практ. конф. с эл. науч. школы для молодых ученых «Евсевьевские чтения». Серия: Педагогические науки: [материалы] / отв. ред. В. И. Лаптун; МГПИ. Саранск, 2016. С. 41-44. 6. Фромм Э. Здоровое общество. Догмат о Христе. М. : АСТ, 2005.

Валуев О. С.

Музей-усадьба Д.И. Менделеева Боблово

Анализ состояния современной отечественной культуры выявляет наличие многих накопившихся проблем. Массовое бескультурье, духовное обнищание народа повлекли за собой упадок в науке, экономике, искусстве, образовании. Все это представляет опасность для настоящего и будущего государства. Одно из важнейших условий его дальнейшего развития — возрождение культуры. Это не может не волновать наше общество. Перемены возможны при условии активизации не только современных внутренних резервов, но и в привлечении огромного пласта культурной информации, накопленной предшествующими поколениями россиян. Общеизвестно, что культура-этосовокупность идей, принципов, социальных институтов, обеспечивающих коллективную деятельность людей.

Культура есть все то, что создал человек. В процессе исторического развития многое меняется в мире. В постоянном развитии находится и культура, на смену одним формам приходят другие, меняются материалы, технологии. Это явление А.С. Кармин рассматривает как процесс расслоения культуры на две составляющие. Одна из них составляет формы и элементы культуры, ушедшие в прошлое, а другая — существует в настоящем. Одни элементы прошлой культуры исчезают безвозвратно, другие сохраняются.Такую культуру Кармин называет «архивной» культурой. Она сохраняется в легендах, мифах, преданиях, документах, мемуарах, библиотеках, уходит в архив и оседает на музейных полках в виде образцов культуры прошлого. Архивная культура фиксирует пройденное и служит трамплином, от которого надо отталкиваться, чтобы двигаться вперед. Первым таким хранилищем культуры был Александрийский мусей- он, который создал более двух тысяч лет назад царь Египта Птолемей I. С течением времени в разных местах Земли возникали и развивались все новые музеи. Определялись: их назначение, обязанность, круг деятельности, роль в жизни общества и государства.

Деятельность музеев постепенно изменялась, наполнялась новым смыслом и содержанием. Мы предлагаем рассмотреть особенности процесса включения архивной культуры в жизнь общества провинциальной России XIX — начала XX века и уделить особое внимание в этом вопросе роли музеев. Россия в это время переживала необычайно интенсивный интеллектуальный подъем. Духовная жизнь этого периода отличалась принципиальной установкой на новизну, выработкой новых экспериментальных форм, стилей, жанров в художественной культуре, прорывом в мировую культуру, высоким уровнем исторических исследований, желанием включить в духовную жизнь образы и формы, выработанные всей человеческой культурой. Все это при наличии государственной идеологии, определяющей цели и задачи развития российского общества, Неотъемлемой частью культурных процессов, происходящих в России в период ХIХ — начала XX века, становятся музеи, они начинают занимать здесь свое особое место. Утверждается представление о музеях, соответствующее развитию общества, суть его заключалась в активном включении их деятельности в повседневную жизнь государства.

Предпосылкой этому послужило возникновение в стране организованного гражданского общества. В 1861 году государство объявилоосво-ем намерении освободить крепостных крестьян. Как следствие этого в стране намечалось проведение и других важнейших реформ, охвативших экономическую, политическую и культурно-образовательную области.

Последующий после 1861 года исторический отрезок характеризуется периодом либеральных реформ: земской (январь 1864г.), школьной (май 1864г), судебной (ноябрь 1864г.), печати (апрель 1865г.), военной (1870г.). В результате проведенных реформ были созданы выборные всесословные представительные органы управления (земства и городские органы «самоуправления»), всесословность в народном просвещении. «Подданные империи, — утверждает Э. Кимбэл, — в ответ на инициативы государства выступили со своими собственными инициативами. В течение буквально нескольких лет предыдущая эпоха в развитии русского гражданского общества, для которой были характерны небольшие дискуссионные кружки, сменилась новой: возникли многочисленные более крупные организации.

Это было начало организованного гражданского общества». Встране возникают различные добровольные объединения, представлявшие из себя всевозможные виды групповой деятельности и внесшие серьезный вклад в развитие науки и экономики, в том числе: «Вольное экономическое общество» и «Императорское Географическое общество», «Московское общество сельского хозяйства», «Минералогическое общество», «Московское общество испытателей природы», «Общество любителей российской словесности при Московском университете», «Русское химическое общество», «Русское астрономическое общество», ряд медицинских обществ, акционерные общества и банки, сберегательные и ссудные кассы, страховые общества, промышленные, железнодорожные, пароходные, торговые компании, журналы, школы, сельскохозяйственные общества, мастерские, кооперативы, религиозные общества, научные общества, профессиональные группы (юристы, врачи, журналисты, учителя, архитекторы, актеры и драматурги, переводчики, писатели), издательства, книжные магазины, публичные библиотеки, городские коммунальные службы, благотворительные организации.

Кроме обществ, работавших в столицах, можно назвать ряд таких, которые действовали и в других городах России. В Киеве — «Историческое общество Нестора-летописца», в Одессе -местное «Общество истории и древностей», в Казани — «Общество археологии, истории и этнографии». Из действующих одновременно обществ в Рязани следует упомянуть: «Сельскохозяйственное общество», «Общество врачей», «Обществосельскохозяйственного птицеводства», «Общество историко-художественного музея», «Общество устройства народных развлечений», «Общественно-педагогический кружок», благотворительные общества.

Среди других общественных организаций — «Ученая архивная комиссия». Государство определяет — как важную — проблему изучения особенностей естественноисторического развития российского государства как в масштабе всей страны, так и на местном уровне. Вместе с государством и общество обращает внимание на то, что, благодаря «неведению родины», не раз совершались крупные исторические ошибки, о которых «узнавали лишь тогда, когда чужестранцы приходили и подбирали брошенные нами богатства».

Не случайно именно в эту эпоху начинается публикация многотомного труда Н.М. Карамзина «История государства Российского», в котором российскому обществу было показано, что страна имеет богатую, интересную историю. Этот труд, появившийся как ответ на потребности общества, в свою очередь, усилил интерес его к истории. Вершиной исторической науки стали труды С. Соловьева, в которых содержался большой фактический материал.

В.О. Ключевский впервые стал изучать историю в аспекте социально-экономического развития России, и это было определенным переворотом в исторической науке. Ученые и политики признавали, что для успешного развития отечественной экономики необходимы были знания по истории, геологии, почвоведению, ботанике, биологии и т. д. Как в столице, так и в провинциях начинают свою деятельность статистические комитеты — официальные учреждения, научные общества и общественные организации, которые исследовали и измеряли различные явления государственной и общественной жизни.

В их состав вошли люди разного образовательного уровня и положения. Почти в каждой губернии в это время они составляли коллекции и описания края, проводили по собственной инициативе раскопки.

Сбором предметов старины и историческими исследованиями занимались представители разных сословий: дворяне, купцы, представители разночинной интеллигенции. Этому способствовали: потребность активного духовного самовыражения, личный интерес, опыт любителей-энтузиастов. В результате проведения исследовательских мероприятий начинали складываться коллекции по самым разным направлениям. . Появилась необходимость в определении места для хранения этих коллекций. Таким местом становятся музеи. Почти во всех провинциальных центрах получает свое развитие процесс по созданию музеев, начинает складываться музейная сеть страны.

За период со второй половины XIX — начала XX века только, например, в губернском центре, г. Рязани получили свое развитие около 15 музеев. Музеи начинают входить в структуру государственных учреждений и общественных объединений. До означенных процессов многие памятники культуры большей частью бесследно пропадали и лишь немногие поступали в столичные музеи или собрания местных любителей старины. В качестве примера приведем следующие эпизоды из культурной жизни города Рязани, одного из провинциальных центров. В 1838 году краеведом Ляликовым была собрана коллекция нумизматики, так называемый минц-кабинет.

Уезжая из города Рязани на другое место службы, Ляликов принимает решение о передаче в пользование Рязанской гимназии свое собрание. Но коллекция после отъезда краеведа никого не заинтересовала. По истечении времени местные власти, понимая, очевидно, важность коллекции, принимают решение о передаче собрания в руки людей заинтересованных. Ради сохранения и изучения, коллекция была передана в дар Московскому публичному Румянцевскому музею». К сожалению, не найдя хозяина, в свое время бесследно исчезла коллекция губернской выставки, которая должна была положить начало первому «Рязанскому губернскому музеуму».

Она была устроена по примеру других городов в связи с посещением Наследником Цесаревичем Александром Николаевичем Рязани в 1837 году. Целью выставки было: как можно «нагляднее представить Его Высочеству, при беглом взгляде, богатство страны, продуктивность труда в ней и хотя немного дать понять, как поставлены в губернии и что дают Рязанское сельское хозяйство.. Рязанские фабрики, заводы и другие всякие промышленные заведения». Не удалось установить и судьбу вещей, найденных во время раскопок, предпринятых купцом Тихомировым на городище Старая Рязань.

Представители общественности, ученые не раз высказывали обеспокоенность по поводу состояния культурного наследия. Отмечая разнообразие, многочисленность и научную ценность памятников старины как для отечественной истории, так и для науки вообще, преподаватель Рязанской духовной семинарии С.Д. Яхонтов писал: «Всякий культурный народ должен с великим попечением отыскивать и сберегать ещё не тронутые варварской рукой древности и дать им значение, ими заслуженное». Яхонтов указывал на то, что все они «представляют крайне ценный материал, подлежащий строгому охранению от всякого покушения на его целость и в материальном, и в художественном отношении». В одном из отчетов Рязанской ученой архивной комиссии (РУАК) отмечалось: «Действительной уверенности в том, что памятники древностей сохранятся для потомства, не может быть, пока они будут находиться в пределах нашего соломенного и деревянного села и в руках людей несведущих, а иногда недостаточно проникнутых сознанием важности их для науки и потомства».

В документах Рязанского епархиального Древлехранилища так формулировалась цель его создания: «возможно спешное собрание новых предметов». Организаторы Древлехранилища выражали обеспокоенность за те предметы культа, которые находились на местах при известной им деревенской обстановке предметов, вышедших из употребления, и подчеркивали недостатокзнания их достоинства, археологической ценности и умения обращаться сними без вреда для них.

В инструкции от 1913 года для хранителей полковых музеев отмечалась особая ценность предметов, хранящихся в войсковых музеях, которые «в случае потери даже не могут быть заменены новыми экземплярами». С более широким развитием музейного дела в стране памятники истории и культуры находят для себя пристанище. Начали активно формироваться Коллекции по самым разным направлениям.

Наглядно эту картину можно проследить по материалам местных музеев. Основу естествен но исторического музея Полтавского губернского земства составили коллекции: почвенные, геологические, полезных ископаемых, палеонтологические, ботанические,зоологические, археологические, сельскохозяйственные. Собрание Пермского научно-промышленного музея разделялось на отделы: ботанический, художественный, этнографический, геологический, минералогический, кустарно-промышленный, сельскохозяйственный, историко-археологический, зоологический, кооперативный, горнопромышленный.

Красноярский городской музей собрал предметы, отражающие естественноисторическое, археологическое, этнографическое, сельскохозяйственное, кустарно-промышленное развитие губернии. Тверской музей включал в себя коллекции по: археологии, промышленности, естественной, церковной истории, рукописям, оружию, нумизматике .

В Рязанском музее при учительской семинарии были обозначены следующие отделы: естественноисторический, промышленный, этнографический, историко-археологический. Наряду с музеями универсального назначения, получают свое развитие и музеи узкоспециальные. Они были ориентированы только на какую-либо определенную отрасль отечественного хозяйства. Коллекция музея Рязанского общества сельского хозяйства включала образцы сельскохозяйственной продукции, орудий труда, семян и т. д. Музей сельскохозяйственного птицеводства при Рязанском отделе Императорского Российского Общества включал в себя: чучела птиц, продукцию с/х птицеводства, изделия из меха, пряжу, аппараты и средства для лечения птиц и прочие принадлежности птицеводства .

В состав коллекций музеев городского хозяйства входили предметы, отражающие структуру отрасли: финансы Городской Управы, городское образование, ремесленное училище, медико-санитарные и ветеринарные учреждения, мостовые, благотворительность, освещение, сады и бульвары, население, торговля, метеорология, реки, судебный отдел, городская читальня, воинская повинность, специальные капиталы.

В музее при Рязанском женском коммерческом училище имелась коллекция образцов товаров. Собрания педагогических музеев включали в себя; педагогическую литературу, учебные руководства, коллекции наглядных пособий по всем предметам обучения в низших учебных заведениях: образцы «произведений ископаемого царства», разнообразные физические приборы, коллекции насекомых, собрания чучел птиц. У памятников культуры появляется хозяин, несущий за них ответственность, ответственность как перед государством, так и перед обществом. Периодически печатаются отчеты о проделанной работе музеев, в которых помещается информация о новых поступлениях. В печати выходят положения, каталоги, краткие указатели коллекций, составляющих основу музея.

Достаточно назвать следующие издания:

«Опись предметам, хранящимся в Тамбовском историческом музее». Тамбов, 1889

«Краткий указатель коллекций Казанского городского научно-промышленного музея». Казань, 1899,

«Естественноисторический музей Полтавского губернского земства. Описание коллекций». Полтава, 1900.

«Тверской музей и его приобретения в 1890 году». Тверь, 1891.

«Каталог Нижегородского городского художественного и исторического музея. Художественный отдел». 1914.

«Положение о Мстиславском музее древностей». Мстислав, 1915.

«Краткий обзор Красноярского городского музея». Красноярск, 1906.

«Каталог кустарного музея Рязанского губернского земства». Рязань, 1914.

«Каталог педагогического музея при дирекции народных училищ Рязанской губернии». Рязань, 1913.

Уже на первом этапе существования музеев подчеркивалось их важное научное и практическое значение. В материалах Полтавского естественноисторического музея задачи местных земских естественноисторичееких музеев были выражены следующим образом: «с одной стороны, естественноисторическое изучение губернии, с другой: распространение естественноисторических знаний среди местного населения, содействие к разрешению разных сельскохозяйственных вопросов, вопросов, относящихся к промышленности края, а отчасти, к гигиене и народной школе».

Цель существования Красноярского городского музея была сформулирована так: «Красноярский городской музей имеет целью, с одной стороны — способствовать наглядному ознакомлению посетителей музея с богатствами природы местного края, с его доисторической и современной культурой, с другой стороны — собирать и объединять богатый материал для самых разнообразных научных исследований.

Устроители Пермского научно-промышленного музея считали, что музей должен стать таким учреждением, « которое, с одной стороны, объединяло бы у себя всех желающих внести свою лепту в общую сокровищницу человеческих знаний — науку путем изучения Пермского края в том или ином направлении, а с другой — сделать его народно-просветительным».

Сотрудники Воронежского губернского музея ставили своей целью: «Изучение Воронежского края в его прошлом и настоящем во всех отношениях, а равно и распространение сведений об этом крае». «Необходимейшим для всей Российской кооперации» на II Всероссийском кооперативном съезде, проходившем в Киеве в 1913 году, было признано учреждение кооперативного музея. Учреждаемый музей должен был «облегчить труд лиц, специально работающих в области теории и практики кооперативного дела». Устроители естествен ной сторическог о музея при Рязанской учительской семинарии считали, что составленный по возможности полно музей даст картину существующих в губернии промыслов, их развитие в среде местного населения и доходность.

Главная задача кустарного музея Рязанского губернского земства формулировалась так: «в ознакомлении широких слоев общества с предметами производства рязанских кустарей, в посредничестве по сбыту кустарных изделий».

Деятельность Рязанского историко-археологического музея должна была состоять в «возможно широкой постановке изучения исторического прошлого Рязанской жизни». Довольно определенно формулировалась цель педагогического музея при дирекции народных училищ Рязанской губернии: «Предоставить учителям и учительницам Рязанской губернии и всем лицам, интересующимся делом народного образования, возможность ознакомиться на месте с педагогической литературой вообще, современными периодическими изданиями по части воспитания и обучения, учебными руководствами и наглядными пособиями музеев различных видов и специальностей».

Таким образом, перед музеями ставились задачи, которые можно сформулировать следующим образом: -естественноисторическое изучение края; — распространение естественноисторических знаний среди местного населения; — оказание практической помощи в развитии экономики, культуры, народного образования края.

Музей становится действенным средством содействия развитию экономики, сельского хозяйства и образования. Здесь, прежде всего, следует остановиться на таком важном направлении, как пропаганда производственных, хозяйственных, технических достижений, новаций как в промышленности, в сельском хозяйстве, так и в области образования.

В процессе своей деятельности музеи решали следующие задачи: — знакомили с теми отраслями производства и популяризовали те отрасли, которые были наиболее развиты в губерниях; — способствовали установлению наиболее тесных контактов с производителями местной промышленности губерний; — налаживали обмен изделий того или другого производства, — представляли наглядно в образцах экономику края. В первом выпуске сборника Рязанского губернского статистического комитета, вышедшем в 1900 году в разделе «Промыслы», отмечалась плодотворная работа Рязанского кустарно-промышленного комитета, музей которого оценивался составителями сборника как «одно из необходимейших мероприятий для развития кустарных промыслов в губернии».

Губернский кустарный музей Управа оценивала, как «незаменимое ничем другим средство предметного изучения кустарных промыслов, собирания и сохранения художественных образцов и предметов, связанных с кустарной промышленностью, а также способ серьезного воздействия на технику и художественный вкус кустарей». Аналогичные задачи по развитию сельскохозяйственного производства ставили перед собой сельскохозяйственные музеи, пропагандируя лучшие образцы сельскохозяйственной продукции и более совершенные орудия труда. Музей рассматривался как учреждение, оказывающее влияние на развитие сельского хозяйства путем наглядного распространения сельскохозяйственныхзнаний, ознакомления сельских хозяев с произведениями и орудиями, которые с пользой могут быть применены ими в сельскохозяйственном производстве.

Примечательно, что развитию сельского хозяйства уделяли внимание и музеи, не связанные непосредственно с этой отраслью. Так, музей наглядных пособий Рязанской учительской семинарии, кроме предметов, относящихся к педагогическому процессу, собирал также и материал, имеющий отношение к экономике Рязанской губернии, образцы не только своей, но и других местностей, где дело ведется более рационально.

Предполагалось, что путем сравнения и наглядного объяснения, сопровождаемого беседою, ученики убедятся, что есть приемы более выгодные, чем те, которым следуют их отцы; по возвращении в семью они должны был и показать своим односельчанам, что есть другие способы и приемы ведения промышленного дела.

В 1908 году Государственная дума принимает закон о постепенном введении всеобщего, обязательного начального образования. Отечественная наука ставит вопрос о целесообразности наглядного преподавания. Для применения принципа наглядности в учебном процессе необходимы были материалы и пособия в учебном процессе. Это становится отправной точкой для создания коллекций, ставших базой для развития музеев педагогических. Они имели разные названия: педагогический, школьный, музей наглядных пособий. Предполагалось создание музея в каждом учебном заведении. Педагогические музеи становятся неотъемлемой частью учебного процесса.

По свидетельству В.Н. Маркова, к педагогическим музеям «потянулись, прежде всего, пустые начальные школы, ухватились за них обоими руками и внешкольные учреждения, а с развитием дела стали пользоваться музеями и средние учебные заведения».

Для дальнейшего развития экономики образцами становились изделия самых разных отраслей. Так, собрание кустарного музея рязанского губернского земства включало в себя образцы изделий почти всех промыслов, существующих на данный момент в губернии. Состав коллекций можно определить как всеобъемлющий. В собранных изделиях были отражены многие промыслы, в том числе: производство по обработке дерева; производство простых сельскохозяйственных машин и орудий, экипажных изделий; производство по обработке волокна, промыслы: ткацкий, кружевной и вышивальный, сетевязальный, канзтно-веревочный, сапожный, шорный, валяльный и пуговичный; производство по обработке ископаемых веществ, украшений для сбруи.

Кроме вышеперечисленного, сюда же вошли изделия Рязанского ремесленного училища: слесарные, столярные, класса ручного труда и изделия ремесленного отделения при училище общества попечения о бедных детях города Рязани имени В.К. Ларионова. Вещественный материал дополняли карты, картограммы и диаграммы. В музее наглядных пособий Рязанской учительской семинарии были собраны: минералы, образцы различных красильных и питательных веществ; землемерно-таксаторские приборы, чертежные инструменты, инструменты для межевания; образцы «произведений ископаемого царства» из Рязанской губернии, кожевенного производства; железных изделий; разнообразные физические приборы; коллекция насекомых; собрание чучел птиц. Кустарный отдел Полтавского естественноисторического музея состоял из коллекций: по кожевенному, роговому, корзиночному, гончарному производству, ткачеству, вышивке. Сельскохозяйственный отдел того же музея включал: модели сельскохозяйственных орудий, построек, коллекции семян и колосьев и т. д.

В Новгородском музее, состоящем при Новгородском статистическом комитете, хранились образцы изделий железного, богемского и цветного стекольного, фарфоро-фаянсового, кирпичного производства; модели крестьянских орудий производства. В помощь для решения как технических, так и хозяйственных вопросов по лесной отрасли страны создается специальная коллекция, в которую входили: «предметы, касающиеся хозяйства в лесничествах, как например, отрубки деревьев, образцы различных повреждений, пороков дерева, образцы почв, гербарии, данные для изучения хода роста, фотографии типичных насаждений, единичных деревьев, образцы изделий из леса и т. д.»

Школьные музеи имели в достаточном количестве наглядные пособия, коллекции, модели, карты, хороший микроскоп, волшебный фонарь, приборы для производства самых элементарных опытов по химии, физике, а также самые необходимые методические руководства, справочники, учебники и вообще необходимые книги для учащихся.

В 1894 году в Рязани выходит в свет брошюра, написанная заведующим сельскохозяйственным бюро Рязанского общества сельского хозяйства Н. Мыльниковым под названием «Кустарно-промышленный музей, как проводник полезных знаний». Это был доклад общему собранию Рязанского общества сельского хозяйства. Автор рассматривает проблему использования музея для развития экономики страны и, в частности, в кустарной промышленности. В качестве положительного, Мыльников приводит в пример решение этого вопроса в других странах. Музеи в рассматриваемом случае являются частью целой системы, которая включает в себя: школы, мастерские и подсобные к ним: вечерние и воскресные курсы, передвижные и постоянные выставки, конкурсы и другие учреждения, способствующие развитию инициативы. В такой системе музей должен был представлять «главный питомник знаний». Эта система, утверждал Мыльников, могла быть жизнедеятельна только при одном условии, а именно, при существовании всех звеньев.

«Если оставить одно население и музеи, отняв в то же время мастерские и школы, — утверждал Мыльников, — где первые, за недостатком посредников, останутся без всяких знаний, последние же, т. е. музеи, за недостатком потребителей, сосредоточат знания без всякой пользы и практического назначения». В рассматриваемый период в России получили свое развитие такие системы. Например, сельскохозяйственный музей являлся частью системы, в которую входили: сельскохозяйственное бюро, склад машин, склад орудий сельскохозяйственного производства и мастерские. Кустарный музей входил в систему, которая включала в себя: кустарную практическую школу, образцовую мастерскую, склад кустарных изделий.

Школа, музей наглядных пособий, библиотека, опытный участок-еще одна система. Довольно значительная группа музеев в стране была ориентирована преимущественно на обслуживание определенных корпоративных кругов и тесно была с ними связана. Такие музеи были не самостоятельными учреждениями культуры, а частью выстроенной системы. В этом заключалась, как нам кажется, определенная целесообразность. В качестве положительных факторов можно назвать следующие возможности; — знакомство со своими коллекциями в течение продолжительного периода времени; — создание целевой группы посетителей и более эффективного коммуникативного процесса; — обеспечение себе аудитории, состоящей из заинтересованных специалистов.

Существуя в такой системе, музей влиял непосредственно на процесс формирования необходимых навыков и главное служил дальнейшему развитию культуры. Таким образом, мы можем констатировать, что в XIX- начале XX века музей был учреждением, вызванным к жизни объективными обстоятельствами развития общества. В это время было положено начало установлению обширных связей музея с обществом, основанных на использовании его реальных возможностей.

О.С. Кречетова

Аннотация. Исследуется гипотеза деятельностной сущности морали; характеризуется специфика морального регулирования; описываются функции морали в культуре общества. Ключевые слова: сущность морали; функции морали; культура; человеческая деятельность.

В исследовании показателей специфики морали в данной статье используется концепция проф. Г.В. Баранова о сущности человеческой деятельности и культуре. В статье различаются понятия морали, нравственности, этики по критерию выражения нетождественных состояний человеческой деятельности. Основные значения слова «мораль»: 1) слово французского языка, образованное от слова латинского языка, переводимого на русский язык словом "нравственный"; 2) класс сознательной нормативной регуляции поведения человека в обществе на основе ценностей (идеалов) добра, гуманности, справедливости; 3) синоним – нравственность; 4) в обыденном значении – жизненное нравоучение, наставление; 5) класс идеационной культуры человечества, представляющий собой систему норм дόлжного поведения людей на основе идеалов гуманности, добра и справедливости, которые реализуются в определённой степени (мере) в реальной деятельности личности и общественных субъектов [1, с. 237]. Нрàвственность – 1) реализация норм морали в повседневной реальной предметной деятельности индивида (людей); 2) класс социальной культуры общества, представляющий собой предметную (вещественную) реализацию норм и идеалов морали в различных сферах деятельности человека и социальных групп; 3) неточный синоним морали [2, с. 175]. Основные значения слова и понятия «этика»: 1) слово латинского языка "этика", образованное от слова древнегреческого языка, переводимого на русский язык словами "нрав", "обычай"; 2) философская наука о сущности, всеобщих качествах и закономерностях, происхождении и функционировании морали и нравственности; 3) множество (совокупность) норм поведения и (или) состояние морали определённой общественной группы людей [3, с. 311; 4].

В статье моралью обозначается класс информационной гуманитарной культуры человечества, представляющий собой систему норм дόлжного поведения людей на основе идеалов гуманности, добра и справедливости, которые реализуются в определённой степени (мере) в реальной деятельности личности и общественных субъектов. Применяя метод («приём») «изолирующего абстрагирования» образования логического понятия морали [5, с. 21], можно утверждать, что мораль – это нормативный класс гуманитарной культуры, основанный на идеалах добра, гуманности и справедливости. В вещественной деятельности человека осуществление идеалов ограничено витальными и общественными потребностями самосохранения, адаптации, антигуманными методами достижения личного успеха. В результате в обществе мораль функционирует в системе дόлжного поведения человека, а конкретный индивид действует с учётом факторов среды обитания. Поэтому понятием нравственности обозначают состояния деятельности человека, которые в определённой степени соответствуют идеалам добра или их случайно или систематически нарушают.

В исследованиях учёных-философов преувеличивается идеал добра и связанные с этим идеалом состояния добродетельного вещественного поведения человека [6, с. 47; 7, с. 8-12]. По мнению проф. Г.В. Баранова, реалистическое объяснение сущности морали необходимым образом основывается на оценке сущности человеческой деятельности системой антихаосных изменений, осуществляемых индивидом и социально организованных акторов общества при взаимодействии с объектами непознанного бытия, природы, общества и личной жизни. Для человека среда обитания представляет систему хаоса в значении свободного бесконечного самоосуществления объектов бытия безотносительно для человека [8, с. 51-52]. Чтобы сохраниться в системе хаоса бытия, человеку необходимо создавать и совершенствовать собственный класс (вид) бытия. Создание собственного автономного антропного и иных видов общественного бытия достигается человеческой деятельностью. Деятельность в целом есть «антихаосное осуществление бытия» [9, с. 112-114; 10, с. 27]. Человеческая деятельность есть антихаосное осуществление бытия на уровне жизни человеческой особи и акторов общественных изменений – социальная группа, социальная общность, общественные объединения, этносы, государство и иные [11, с. 153-154].

Общество и его конкретно-исторические акторы для человека являются средой обитания, способствующими выживанию при взаимодействии с объектами природы и совершенствованию в личной и общественной системах жизни. Общественных хаос бытия необходимо самоорганизуется с применение норм поведения, созданных поколениями людей и обязательных с разной степенью однозначности в конкретном случае деятельности человека. Мораль в общественной системе норм преодоления хаоса бытия создаёт факторы (условия) для оптимизации жизни человека, используя метод идеализации объектов бытия. В частности, благодаря деятельности философов создаётся множество идеалов – высших информационных состояний бытия, к которым необходимо стремиться с целями преодоления ограниченности конкретно исторического и ситуационного состояний реальной жизни. По критерию антихаосной сущности человеческой деятельности, мораль в своей сущности есть социальный нормативный класс культуры, регулирующий поведение индивида и акторов общества.

Моральное нормативное поведение отличается универсальностью в общественной и личной жизни людей. Например: моральный ущерб – физические и/или идеальные нравственные страдания индивида, вызванные действиями иных лиц, нарушающими личные неимущественные права и/или посягающими на иные нематериальные блага, в том числе, умаление достоинства личности; в экономике используется понятие «моральный износ» – «снижение стоимости средств производства по причинам роста производительности труда и создания более совершенной техники» [12, с. 218]; морализаторство преследует онтогенез индивида с момента его рождения. Специфика морали как ценностного нормативного класса культуры: 1. Нормативность – знание о нормах – стандартах поведения и мышления. Моральная норма имеет структуру: диспозиция, масштаб, гипотеза. Диспозиция морали – предписание, запрет поведения типа "не убий", "не укради", "не завидуй", "будь благороден", "помогай другим" и т.д. Масштаб морали – распространение на определённое количество людей. Масштаб бывает единичным, особенным для группы и общим для всех.

Гипотеза морали – указание на условия действия предписания: категорические (безусловные) гипотезы; относительные гипотезы, учитывающие особенности поведения человека. 2. Универсальность морали – все состояния бытия оцениваются в понятиях морали, в том числе объекты трансцендентного бытия, природы, общества, личной жизни. 3. Идеальность морали – принадлежность к сфере идеалов. 4. Автономность морали – зависимость от свободной воли человека совершения того или иного поступка с полным соблюдением морали или частично. 5. Функционирование на основе исторически сложившихся обычаев, традиций и силы общественного мнения. Некоторые этические понятия, в которых выражены нормы морали, исследуются и пропагандируются по критериям общечеловеческой морали или социальной групповой морали: добро, добродетельность, зло, долг, совесть и иные. Добро и зло – основные нормативные оценочные категории этики и морального сознания, которые в предельно общей форме обозначают: должное и положительное благо и, с другой стороны, отрицательное и осуждаемое в поведении людей и в объектах социальной и природной действительности. Добро – положительное значение объектов и состояний человеческой деятельности относительно норм, ценностей и идеалов – позитивных стандартов, следуя которым и при наличии которых человек достигает совершенства жизни в обществе, преодолевая свою природную ограниченность.

Кратко – добро – понятие морали, выражающее позитивную ценность (идеал), реализуя который, человек достигает наиболее величественного и совершенного в своей жизни. Добро как идеал морали проявляется в состояниях добродетелей и добродетельности. Добродéтель – конкретное/определённое качество поведения человека, которое признанно или оценивается в данной системе морали или в условиях взаимодействия людей в качестве позитивного, морально совершенного. Добродéтельность – обобщённое качество поведения человека, связанное с постоянной решимостью и действиями в соответствии с моральными нормами и ценностями, идеалами добра, гуманности и справедливости. Зло – свойства объектов и состояний человеческой деятельности, которые препятствуют достижению человеком совершенства и здоровья. Кратко – зло – понятие морали, выражающее негативное содержание объектов бытия и деятельности людей, препятствующие совершенствованию человека. Виды зла: физическое зло в формах болезней, травм, уродства, летальности и иных страданий от стихийных бедствий и вредных воздействия иных людей; моральное зло – несоблюдение идеалов добра, гуманности и справедливости, реализация порочности. Общечеловеческие показатели порочности: жадность (скупость), невежество, следование вредным привычкам (табакокурение, потребление алкоголя и наркотических средств, иные), сквернословие, гневливость, зависть, лживость, распутство, агрессивность, леность, паразитизм, иные. Долг – 1) внутреннее принуждение, осознанная необходимость поступать в соответствии с требованиями общества и социальной среды, с учётом признанной системы ценностей; 2) универсалия культуры, понятие этики и социологии, выражающее общественную необходимость исполнения обязанностей перед обществом и его субъектами; 3) синоним – моральный долг – осознание личностью безусловной необходимости исполнения моральных ценностей и (или) идеалов. Сόвесть – 1) осознание человеком своего долга добродетельности перед обществом и самим собой; 2) высшее состояние (форма) способности личности к моральному самоконтролю на основе понимания им своей ответственности (долга) за соблюдение норм перед иными людьми и обществом в целом; 3) способность человека в результате критической оценки своего поведения и психики осознавать своё несоответствие должному, идеалу, норме; 4) способность человека критически оценивать свои мысли желания, действия по критерию («с точки зрения») соответствия или несоответствия долгу вне зависимости от мнения окружающих.

Стыд – способность человека критически оценивать свои мысли желания, действия с точки зрения соответствия или несоответствия долгу, учитывая мнения других. Функции морали в системе общества и в жизни личности: нормативно–регулятивная; коммуникативная функция; функция формирования духовности; ценностно–оценочная; идеологическая социальная функция; воспитательная функция. Нормативно–регулятивная – обеспечение полезных для общества и индивида методов («способов») общественного взаимодействия человека с объектами общественной среды обитания. Коммуникативная функция – обеспечение оптимальности речевого взаимодействия людей. Функция формирования духовности – формирование способов поведения, в которых отсутствуют прагматизм, эгоизм, корысть, физиологические мотивы деятельности и преобладают самопожертвование, бескорыстная помощь и аналогичное для иных индивидов, социальных групп, этносов, государству. Ценностно–оценочная функция – определение вариантов оценки объектов внешней среды обитания и собственной жизни.

Идеологическая социальная функция – осуществление локальных социально–групповых (социумных) программ, целей и способов поведения людей в составе человечества (общества). Воспитательная функция – целенаправленное формирование общественно необходимых и личностно полезных качеств сознания и вещественной деятельности человека в обществе. Нормы морали формируются стихийно в период человеческой деятельности и необходимо осознаются в понятиях этики. В форме этических норм моральные нормы адаптируются и применяются в специализированных классах человеческой деятельности. Например, этическое регулирование морального поведения работников органов государственной власти и иных систем управления, специалистов науки превратилось в однозначно обязательный элемент их личной и общественно–полезной деятельности [13, с. 35–40]. По мнению исследователей, фактор морали имеет значение в устойчивости объекта, в том числе в «устойчивости науки» [14, с. 64–65].

В период социализации личности фактор морали оценивается первичным в составе множества иных факторов сознательного и неосознанного воздействия на знания, умения и навыки человека. В этой связи для решения образовательных и воспитательных задач необходимо использовать методологические возможности различных классов текстов культуры, в частности, информацию «философского практикума» [15; 16].

Список используемых источников:

1. Баранов Г.В. Философия в культуре: Монография. Омск: Изд-во Омский государственный технический университет, 2015. – 280 с.

2. Баранов Г.В. Понятия философской культуры: Учебное пособие. – Омск: Изд-во Омский государственный технический университет, 2011. – 392 с.

3. Баранов Г.В. Словарь этических понятий: Учебное пособие. – Омск: ООО ИПЦ «Сфера», 2004. – 336 с.

4. Баранов Г.В. Этика: словарь понятий: Учебное пособие. – Омск: ООО ИПЦ «Сфера», 2004. – 336 с.

5. Баранов Г.В. Логика: Учебное пособие. – Омск: Изд-во Курьер, 2002. – 200 с.

6. Баранов Г.В. Деятельность как «оправдание добра» // Вестник ОмГАУ. – 1997. – № 2. – С.47-50.

7. Баранов Г.В. Философия культуры и морали: практикум: Учебное пособие. – Омск: Изд– во Омский государственный технический университет, 2012. – 260 с.

8. Баранов Г.В. Деятельность в многомерности человеческого существования: Монография. – Омск: ОмГАУ, 1997. – 208 с.

9. Баранов Г.В. Деятельность в многомерности человеческого существования: дисс. д.ф.н. – Екатеринбург, 1998. – 316 с.

10. Гуманитарность и социальность: актуальные проблемы: коллект. монография / Г.В. Баранов [и др.]; гл. ред. Г.В. Баранов. – Мюнхен: AVM, 2013. – 196 с.

11. Баранов Г.В. Деятельность в бытии: монография. – Мюнхен: AVM, 2013. – 198 с.

12. Баранов Г.В. Современное хозяйство: словарь понятий: учебное пособие.– Омск: Изд-во Омский государственный технический университет, 2009. – 412 с.

13. Концепции современного естествознания: учебник для вузов / Г.В. Баранов [и др.]; под ред. проф. В.Н. Лавриненко, В.П. Ратникова. – 2-е изд., перераб. и доп. – М.: Юнити– Дана, 2002. – 303 с.

14. Баранов Г.В. Фактор морали в устойчивости науки // Интеллектуальный и научный потенциал ХХI века: сборник статей Международной научно–практической конференции (1 февраля 2016 г., г. Уфа). В 4 частях / Отв. ред. А.А. Сукиасян. – Уфа: Аэтерна, 2016. – Часть 4. – С.64-65.

15. Баранов Г.В. Философский практикум в культуре личности // Международный научно– исследовательский журнал. – 2015. – № 4 (35). – С.67-69. 16. Баранов Г.В. Философский практикум в культуре социализирующейся личности // Международный научный журнал «Символ науки». –2015. – № 4. – С.141-144.

Букей В.И., Ларина Е.М., Шумилов А.И.

Интеллектуальная культура, являющаяся необходимой частью культуры общества, представляет собой многосложное и неоднозначное явление. Оба эти качества, разумеется, прежде всего, связаны с многозначностью понятия «культура». Как известно, уже к концу ХХ века насчитывалось около полутысячи дефиниций культуры. Так, М. С. Каган отмечал, что только с конца 60-х в отечественной литературе употреблялось более 60 дефиниций культуры [1, с 5–17]. Более того, ныне наличествуют множество модификаций культуры, которые складываются в особые способы трактовки культуры. Так, социолог Л. Ионин, исходя из различающихся методологических принципов классификаций культуры, по которым строили свою систему известные американские исследователи А.Кребер и К.Клакхон, построил систематизацию (включающую в себя еще и определенную дифференциацию внутри групп) состоящую из шести разделов [2, с. 45–46].

Все эти исследовательские усилия обнажают тот очевидный факт, каким сверхсложным феноменом является культура. В раскрытии сущности этого феномена не могут удовлетворить и максимально широкие философские абстракции по поводу онтологического статуса культуры (к таковым мы относим и широко известную дефиницию культуры, данную В. С. Стёпиным, где культура определяется как «система исторически развивающихся надбиологических программ человеческой жизнедеятельности (деятельности поведения и общения), обеспечивающих воспроизводство и изменение социальной жизни во всех ее основных проявлениях» [3, с. 34], как и вытекающие из них усеченные определения культуры как реального способа связи природного и социального в человеческом бытии [1, с. 46]. И все-таки важнее всего представляется необходимость попытки хотя бы в общих чертах определить основополагающее содержание, объем и суверенность понятия культуры.

В приведенных выше дефинициях отсутствует то, что называется «человеческим измерением». Между тем, общеизвестно, что именно человек (человечество) является творцом культуры (с другой стороны, он является и творением культуры). В расширенном понимании объем понятия «культура» вмещает в себя совокупность творческих достижений народа (этноса), общества, человечества. Эти достижения, как и формирование самого человека («возделывание» человека, если исходить из смысла первоначального латинского глагола «culturare»), не могут совершаться вне мира человеческой духовности. В силу этого, на первый план выходит присутствие (включенность) человеческого отношения к предметам и явлениям реального бытия человека.

В свою очередь, такая позиция обуславливает необходимость присутствия (и проявления) аксиологического подхода в определении как частных феноменов культуры, так и ее сущностной природы. Поэтому в постижении культуры определяющим моментом, как верно пишет Н. Чавчавадзе выступает задача «раскрыть субъективно-человеческий смысл культуры как творчества и самотворчества человека, выявить ее значимость и ценность с точки зрения ее творцов и “потребителей”» [4, с. 11]. Разделяя понимание культуры как мира воплощенных ценностей (Н. Чавчавадзе), мы в то же время, корректируем современное понимание культуры с точки зрения неоаксиологического подхода, существенной чертой которого является осмысливающее оценивание с точки зрения человеческого рода. Поэтому наша дефиниция культуры, включает на равных основаниях ценностную и оценочную стороны человеческого отношения к миру: «Культура являет собой совокупность духовых ценностей, процесс их создания, освоения и оценки как обществом, так и отдельным человеком» [5, с. 31]. Приступа к анализу столь узкой (инструментальной по своей сути) части культуры, каким является «интеллектуальная культура», следует еще раз подчеркнуть, что это рассмотрение может быть осуществлено лишь в ареале духовного (трактовка последнего должна быть элиминирована от религиозно-идеологических мотивов). При всей частоте употребления в публицистике понятия «интеллектуальная культура», замечает современный исследователь, «в научной и философской литературе практически не было попыток анализа данного понятия» [6, с. 112]. М. Гутенев обращается к исходному понятию «интеллект», указывая, что оно исследуется рядом наук, однако «основные принципы научного познания интеллекта все еще строятся на основе знаний из сфер психологии и философии» [6, с. 112].

Принимая во внимание определение современной психологии, которая под интеллектом понимает «психический механизм, который отвечает за переработку информации об окружающей действительности и ее воспроизведение в индивидуальном сознании», отмечаем недостаточность его для выявления сущностных качеств интеллекта. Философское же исследование сущности понятия так или иначе начинается с рассмотрения такого специфического человеческого свойства как ум. Однако уже в древнегреческую эпоху была осознана многозначность понятия «ум». Аристотель в одной из своих работ постулировал дифференциацию ума: ум деятельный философа мыслит понятиями и постигает истину, ум пассивный занят мышлением (это и есть движение ума). Показательно, что эта работа Аристотеля носит название «О душе», как бы порождая традицию сложного осмысления соотношения понятий «Дух» и «Душа». В религиозной интерпретации, доминирующей в Средневековье, интеллектуальное начало относится к сфере духа (впоследствии Гегель выведет его в философскую сферу, постулировав тождество между Абсолютным духом и Абсолютной идеей). Под интеллектом, в средневековой философии понималось познавательное свойство души; причем познание при помощи интеллекта считалось низшим видом познания, поскольку познание высшего начала – Бога – было прерогативой веры.

Однако ближе к Новому времени обнаруживается многосторонность понимания рационального, которое наиболее ярко характеризует сущностную природу интеллекта. Для Р. Декарта понятие «интеллект» совпадает с понятием «рассудок», для Б. Спинозы оно тождественно понятию «разум». Характерно, что и в этих философских доктринах не разрешается до конца дихотомия, связанная с природой интеллекта: он инструментарий познания или механизм мыслительных операций? Классик немецкой философии Иммануил Кант более точно строит гносеологическую антитезу: у него чувственность противостоит рассудку в процессе познания. По Канту, существуют «два основных ствола человеческого познания, вырастающие, быть может, из одного общего, но неизвестного нам корня, а именно чувственность и рассудок» [7, с. 123–124]. В первом случае созерцание наполняет, по Канту, познание содержанием. Рассудок же проявляется в способности мыслить.

Кантовское понимание рассудка, весьма близко к современному пониманию интеллекта. Для Гегеля разум надындивидуален, он приобретает всемирный характер. Именно здесь, в панлогической доктрине Гегеля, рациональное начало находит свое высшее выражение в сфере духовного, как бы оно ни понималось (здесь, отчуждаясь от структуры, связанной с «Душой», дух за счет обладания самосознания обеспечивает свое инобытие, опредемечивание, самополагание в форме объекта). К ХХI веку, когда принципы гносеологии в ее «классическом» прочтении перестают играть основополагающую роль в осмыслении интеллекта, философская интерпретация понятия «интеллект» все более склоняется к тому, чтобы видеть в качестве его сути «некое умственное начало человека, мыслительную способность, определяющую его деятельность» [6, с. 113]. Еще более точно, на наш взгляд, определяет интеллект Ю. Хрусталев: «Интеллект – это умственный потенциал, внутренний источник творчества, обогащенный научными знаниями и культурными ценностями» [8, с. 149]. Присоединяясь к этому определению, отметим, что интеллект – это гибкий ум, способность «разумения», поддержанная «снизу» эмоциональным миром личности. Различия в мышлении, как мы знаем, легли в основу понимания различающейся ментальности народов. Интеллектуальная сфера – это высокодуховная сфера жизнедеятельности человека.

Интеллектуальная культура зиждется на определенных творческих достижениях, главным основанием которых выступает деятельностное проявление креативного человеческого разума. Отсюда вытекают и ценности данной небольшой, но весьма важной части человеческой культуры, взятой целокупно. Ибо и познавательная, и мыслительная, и ментальная стороны человеческого бытия освещаются, осмысливаются и направляются вперед только обогащенным человеческим разумом. Он, гибкий человеческий разум, по сути, породил человека – «гомо сапиенс» – в его особенной спецификации. Он всегда выступал «заводатором» общественного прогресса и он, на наш взгляд, всегда будет «последним прибежищем» человека в бесконечно меняющемся мире.

Литература и источники

1. Каган, М. С. Философия культуры / М. С. Каган. – СПб., 1997.

2. Ионин, Л. Г. Социология культуры / Л. Г. Ионин. – М., 1996.

3. Степин, В. С. Культура / В. С. Степин // Новая философская энциклопедия. – 2010. – Т. 2.

4. Чавчавадзе, Н. З. Культура и ценности / Н. З. Чавчавадзе – Тбилиси, 1984.

5. Салеев, В. А. Введение в культурологию: в 2-х частях / В. А. Салеев. – Мозырь, 2004. – Ч. 1.

6. Гутенев, М. Ю. Философский аспект интеллектуальной культуры / М. Ю. Гутенев // Вестник ЮУрГУ. – 2011. – № 9.

7. Кант, И. Соч.: в 6 томах. – Т.3 / И. Кант.

8. Хрусталев, Ю. М. Интеллект / Ю. М. Хрусталев // «Человек». Философско-энциклопедический словарь – М., 2000

В.А. Салеев

Превалирующей причиной многих аварий, катастроф, как показывают результаты расследований, является человеческий фактор. Низкая культура безопасности населения, надежда на русский «авось», приводит к тому, что люди и на производстве, и в быту вопросам безопасности не уделяют должного внимания.

Образование в системе жизнеобеспечения общества является не только решающим фактором экономического процветании, но и основой духовной безопасности. Уникальные возможности одновременного формирования духовной личности и воспроизведения культуры народа позволяют рассматривать образование как важнейшую предпосылку духовной безопасности общества.

Одним из реальных механизмов реализации задач в сфере духовной безопасности, является высшее образование, возможности которого позволяют рассматривать его не только как социальный институт профессиональной подготовки, но и как инструмент обеспечения духовной безопасности нации [1]. Важнейшей целью образовательного процесса в области безопасности является формирование у будущих специалистов мышления, основанного на глубоком осознании главного принципа-безусловности приоритетов безопасности при решении любых задач.

Культура безопасного поведения — это система накопленных знаний, умений и навыков в области обеспечения безопасности жизнедеятельности, а также совокупность качеств личности, направленных на предупреждение чрезвычайных ситуаций различного характера и обеспечивающих высокий уровень безопасности человека в повседневной деятельности, а также формирование ценностного отношения к своей безопасности, безопасности других и окружающей среды, это процесс формирования внутреннего убеждения, что является личностными новообразованием человека.

Культуру безопасного поведения необходимо рассматривать как элемент духовной культуры, так как это связано с тем, что человеческая деятельность осуществляется в формах духовного производства. Духовной культуре присуща познавательная функция, благодаря которой у человека формируется целостная картина мира, а это находит свое отражение и в культуре безопасного поведения. Информативная функция позволяет осуществлять обмен знаниями, навыками, что позволяет накапливать положительный и отрицательный опыт в области безопасности жизнедеятельности, так необходимый для безопасного существования. В процессе изучения дисциплины «Безопасность жизнедеятельности» вВузе, проявляется совокупность информационной и коммуникативной функций культуры.

Духовной культуре присуща и аксиологическая (оценочная) функция. В культуре безопасного поведения она выражается в определении ценности жизни как наивысшей, а также в формировании ценностного отношения к своей безопасности и безопасности других. Все эти функции служат главному – формированию и развитию самого человека. А в культуре безопасного поведения – накоплению, систематизации, развитию знаний, умений и навыков и таких качеств личности, которые будут направлены на достижение конкретных целей и освоение конкретных действий в области обеспечения безопасности жизнедеятельности [3].

В 2003 году Российская Федерация присоединилась к Болонским соглашениям. В этой связи система образования России подвергается серьезныму реформированию: меняются приоритеты, структура и содержание образования, вводятся новые стандарты, формируется независимая система оценки результатов обучения и качества образования в целом.

Современный этап развития образования характеризуется обновлением содержания и технологий образования, внедрением новых государственных стандартов на основе компетентностного подхода. Основными задачами изучения дисциплины (компетенциями) «Безопасность жизнедеятельности» являются [2]: приобретение понимания проблем устойчивого развития деятельности и рисков, связанных с деятельностью человека; овладение приемами рационализации жизнедеятельности, ориентированными на снижение антропогенного воздействия на природную среду и обеспечение безопасности личности и общества; идентификации опасностей; алгоритмом действия людей в чрезвычайных и экстремальных ситуациях; формирование: — теоретических знаний и практических навыков, необходимых для создания комфортного состояния среды обитания в зонах трудовой деятельности и отдыха человека; обеспечения устойчивости функционирования объектов и технических систем в штатных и чрезвычайных ситуациях; принятия решений по защите производственного персонала и населения от возможных последствий аварий, катастроф, стихийных бедствий и применения современных средств поражения, а также принятия мер по ликвидации их последствий; прогнозирования развития негативных воздействаий и оценки последствий их действия; — культуры безопасности жизнедеятельности, безопасного типа поведения, риск-ориентированного мышления, при котором вопросы безопасности, сохранения жизни, здоровья и окружающей среды рассматриваются в качестве важнейших приоритетов жизнедеятельности человека; — культуры профессиональной безопасности, способностей для идентификации опасности и оценивания рисков в сфере своей профессиональной деятельности; — готовности применения профессиональных знаний для минимизации негативных экологических последствий, обеспечение безопасности и улучшения условий труда в сфере профессиональной деятельности; реализации мер защиты человека и среды обитания от негативных воздействий; — мотивации и способностей для самостоятельного повышения уровня культуры безопасности жизнедеятельности; — способностей к оценке вклада своей предметной области в решении экологических проблем и проблем безопасности; — способностей для аргументированного обоснования своих решений с точки зрения безопасности.

Таким образом, важнейшими задачами Высшей школы является реформирование образования, создание таких моделей, которые способны, опираясь на традиции и опыт отечественной и мировой школы, максимально эффективно востребовать и транслировать духовный, человеческий потенциал, высокий уровень профессионализма в области повышения безопасности. Формирование культуры безопасности и приобретение компетенций в области безопасности является кардинальным способом повышения безопасности.

Литература

1. Кваша Б.Ф. Образование как духовная безопасность общества. Юбилейные научные чтения «Белые ночи-2008» /Материалы Международных научных чтений Международной академии наук экологии и безопасности жизнедеятельности. – СПб.: Изд-во МАНЭБ, 2008-с.19-23.

2.Николаева Н.И. Междисциплинарный подход в системе профессионального образования к комплексной безопасности и предупреждению чрезвычайных ситуаций: монография /Н.И. Николаева; НовГУ им. Ярослава Мудрого.- Великий Новгород, 2012.-210 с.

3.Обухова Т.А. Духовная культура как основа формирования культуры безопасного поведения. Юбилейные научные чтения «Белые ночи-2008» /Материалы Международных научных чтений Международной академии наук экологии и безопасности жизнедеятельности. – СПб.: Изд-во МАНЭБ, 2008- с.42-44.

С. Н. Гладких, канд. техн. наук, доцент кафедры БЖД,

Н.И. Николаева, канд. биол. наук, доцент кафедры БЖД Новгородский государственный университет имени Ярослава Мудрого

Уровень жизни определяется не только денежными доходами, но и качеством социальных благ, которые доступны гражданам.

Наука и культура, образование и здравоохранение – это не просто статьи расхода для бюджета, а важнейшие сферы, от состояния которых в значительной степени зависят качество жизни людей и перспективы развития экономики. Между тем расходы на содержание социальной сферы постоянно урезаются, особенно в реальном исчислении (с учетом инфляции).

Так, расходы на социальную политику в 2013 году составляли 28,7 % федерального бюджета, в 2014 году – лишь 25 %, а в 2015 году – 25,4 %. Расходы на образование сократились с 5 % в 2013 году до 4,7 % в 2014 и 4 % в 2015 году. Расходы на здравоохранение в 2013 и 2014 году составили по 3,8 % расходов федерального бюджета, а в 2015 году сократились до 2,7 %. Доступность и качество бесплатных социальных услуг для рядового гражданина снижаются.

Наиболее современные и качественные услуги переводятся на платную основу. При этом работники социальной сферы относятся к числу самых низкооплачиваемых, хотя многие из них являются специалистами высокой квалификации. Причиной этого является сложившийся у чиновников примитивный подход, который учитывает только непосредственный финансовый результат. А ведь социальная сфера – это важнейшая отрасль экономики, которая помогает формировать и сохранять человеческий капитал – главное богатство в современном мире. Успех развития любой страны во многом зависит от того, насколько у нее здоровое, образованное и трудолюбивое население, готовое к созданию и восприятию нового, к творчеству во всех сферах человеческой деятельности.

Пример новых развитых стран, таких как Южная Корея, Сингапур, Израиль и ряд других, наглядно показывает, что труд и знания людей могут создавать огромные богатства даже без запасов природных ресурсов. Необходимо положить конец деградации социальной сферы России, основанной на непонимании и недооценке чиновниками ее роли.

Видится задача в том, чтобы сделать Россию лидером в формировании современных образовательных стандартов, восстановив традиции отечественного образования. Образование – это фундаментальная основа безопасности государства и развития личности в современном информационном обществе, основанном на экономике знаний.

Сегодня особую озабоченность вызывает отсутствие равных стартовых возможностей и равного доступа российских граждан к образовательным ресурсам общества. Практически отсутствует система социальной поддержки студентов из малообеспеченных семей. Основополагающими принципами образовательной реформы должны стать общедоступность и качественность образования. Инвестиции в образование – это самые эффективные инвестиции в человеческий капитал, в создание современной высокоэффективной экономики знаний и высоких технологий. В современном обществе наука превратилась в одну из главных производительных сил.

В развитых странах мира до 95 % экономического роста достигается за счет создания и внедрения инноваций. Интеллектуальная собственность становится все более важной составной частью национального богатства, а интеллектуальный продукт активно вовлекается в коммерческий оборот. При этом российская наука продолжает терять потенциал развития. Потери российской экономики от утечки умов больше, чем от вывоза капиталов. Стоимость нематериальных активов на всю страну составляет не более 100 млрд рублей, а в развитых странах она достигает 30–35 % общей капитализации. Интеллектуальная собственность в России защищена крайне слабо. Сырьевая модель развития экономики исчерпала свой потенциал роста. Чтобы выйти из стагнации, Россия должна внедрять высокие технологии, развивать систему образования в тесной связи как с фундаментальной наукой, так и с потребностями передовых отраслей экономики.

Необходимо добиваться полноценного государственного финансирования фундаментальной науки и прикладных исследований в наиболее перспективных отраслях. Сегодня Россия экспортирует в другие развитые страны интеллект как дешевую рабочую силу, завтра необходимо перейти к продаже интеллектуального продукта.

Расходы на образование и науку должны быть увеличены до 7 % ВВП. Сохранение и укрепление здоровья нации является главной ответственностью социального государства. Проблемы, связанные со здоровьем населения, представляют все большую угрозу национальной безопасности. Реформа здравоохранения не дала видимых результатов. Показатели заболеваемости и смертности очень высоки, ожидаемая продолжительность жизни – одна из самых низких среди развитых стран мира. Если наши граждане больше болеют и меньше живут, чем в других странах, это не только нарушает их самое главное право – право на жизнь, но и наносит удар по экономике, потому что при прочих равных зарубежный специалист значительно дольше создает своим трудом богатства для своей семьи и для страны.

Требуется принятие федерального закона «О государственных гарантиях медицинской помощи». Он должен установить гарантируемые государством современные медицинские стандарты и объемы бесплатной медицинской помощи, включая профилактику и высокотехнологичные медицинские услуги, которые сегодня недоступны для широких слоев населения России. Необходимо обеспечить доступность качественного медицинского обслуживания для всех граждан России независимо от дохода, социального положения и места жительства.

Необходимо добиться того, чтобы государственные расходы на медицину соответствовали рекомендациям Всемирной организации здравоохранения и составляли не менее 6 % ВВП. Культурная и нравственная деградация – одна из самых больших опасностей для российского общества. Культура – это фундамент, на котором строится будущее государства, и важнейший источник развития общества. Необходимо обеспечить равный доступ граждан к образованию, достижениям культуры и цивилизации, добиться преодоления существенного культурного разрыва между различными социальными группами.

Считается необходимым: – закрепить в законе «О культуре» механизм реализации права на свободный доступ каждого российского гражданина к отечественным и мировым культурным ценностям; – довести удельный вес расходов федерального бюджета на культуру, искусство и кинематографию до 3 % ВВП; – законодательно закрепить за работниками государственных учреждений культуры статус государственных служащих с соответствующим повышением оплаты труда и социальными гарантиями. В целом предлагаемые меры по реформе социальной сферы позволят остановить ее деградацию и сделать одной из главных движущих сил повышения уровня и качества жизни граждан России.

Миронов, Сергей Михайлович. Экономика несправедливости / С. Миронов. – Москва : Ключ-С, 2015. – 64 с.