В ущелье Вагшан

Два года, один месяц и один день афганской войны навсегда точно «сфотографировала» память Виталия Канаева.

В октябре 1981-го парня из Володарского района Брянска, волею обстоятельств оказавшегося в Москве (его направили в спортинтернат, где ребята занимались футболом и борьбой), призвали в армию. Спортивного телосложения, футболист, он выбрал ВДВ. Хотя узнал, что попадает в Афган. «Чему быть, того не миновать!»

Курсы молодого бойца в узбекском городе Чирчик. Первые три прыжка с парашютом. Присяга. На это особо торжественное для каждого солдата событие приехал отец Виталия. Уезжал Иван Афанасьевич с просьбой от сына – не говорить матери (Людмила Александровна была в своё время малолетней узницей гитлеровских концлагерей) про Афганистан.

А дальше – незнакомый для Виталия и других пацанов маршрут: Ташкент – Кабул – Гардез – Бараки-Барак.

Одной из главных задач ДШБ – десантно-штурмовой бригады, была охрана крупной автомагистрали черз перевал Тера. Обеспечивалось продвижение войск в восточные и южные районы горной страны. Бригада дислоцировалась в районе Гардеза, но вела боевые действия в Газни, Джелалабаде, Ловгаре, Панджшере, Алихейле (Пактия). Считалась одним из самых боевых подразделений 40-й армии. За успешное выполнение задач в 1984 году была награждена переходящим Красным Знаменем ТуркВО.

Бараки-Барак, кишлак в провинции Ловгар, где дислоцировался 3-й батальон, рядом с пакистанской границей. На два года надежным «товарищем» стал автомат Калашникова с ПБС-ом (прибором бесшумной стрельбы). Засады, «прочески», сопровождения колонн, разведывательные операции, когда приходилось маскироваться под местных – армейские будни.

Солдатская судьба Виталия оказалась на редкость счастливой. Немало боевых операций на его счету и ни одной царапины. На первое задание вышли уже через неделю. Имена сослуживцев, названия кишлаков и перевалов, замысловатые для моего восприятия, Виталий Иванович в нашем разговоре выдает буквально без запинки. Словно читается все это навсегда запечатленное на страницах сердца.

Среди многих боевых эпизодов особенно запали в душу несколько. Группа попала в засаду. Численное преимущество моджахедов оказалось значительным. Командир приказал:

Виталий с младшим братом Андреем

– Уходим!.

– А мы остаемся прикрывать! – выкрикнул рядовой Канаев. Пока основная группа поднималась на гору, Виталий и еще несколько бойцов отстреливались от «духов». Обошлось без потерь.

Часто приходилось наведываться в зажиточный кишлак Муххамед Ага. На этот раз по оперативным данным разведки здесь могли быть душманы. Задание: обследовать Муххамедку, так прозвали кишлак солдаты. Опытный командир учил наблюдать за местными жителями.

Если женщины и дети заняты своими обычными делами – все спокойно, «духов» нет. А если украдкой выглядывают из-за дувалов (глиняных домов, которые одновременно и заборы), надо быть настороже.

Не спеша, оглядываясь по сторонам, шли по узким улочкам, на которых можно запросто потеряться.

Вдруг где-то далеко – выстрел! Может, так душманы заманивают в засаду? В кишлак впустят, а живыми не выпустят… Туда, где прозвучал выстрел, не бросились, а пошли с особой осторожностью, стараясь не шуметь. И тут, как чёрт из табакерки, выскочил «дух» в шароварах, с китайским ППШ наперевес. И начал палить! Одного бойца ранил в ногу, второго убил выстрелом в голову.

Ответным огнем душмана уничтожили. Всё произошло за две-три секунды. Рядом, за дувалом, услышали голоса – то была основная группа бандитов. Бросили гранаты через глиняный забор. В суматохе и поднявшейся пыли смогли
уйти из кишлака, забрав и раненого, и убитого.

С особой теплотой вспоминает Виталий Иванович своего командира. 13 августа 1982 года взвод лейтенанта Александра Кожинова, находясь в засаде, вступил в бой с противником. В этой кровопролитной схватке Кожинов погиб,
когда оказывал помощь раненому. Спустя годы один из бойцов взвода, получивший тяжелое ранение, назовет сына Александром в честь Александра Юрьевича, своего погибшего командира.

Никогда не забудет Олега Борща, парня из Сыктывкара. Водитель «бээмдэшки» увидел, как к группе наших бойцов, которые пошли на зачистку кишлака, начали подкрадываться с тыла душманы. Олег мог бы открыть по банде огонь из пулемёта БМД (боевой машины десанта), а он выпрыгнул из люка и, строча из автомата, бросился на врагов. Успел пробежать несколько метров… Его тяжело ранило и до госпиталя Олега не довезли…

…А как забыть ту хлебную лепешку, которую бережно разделили тогда поровну на пятнадцать человек? Чувство голода почти не покидало ребят. Рассказывали, что однажды в столовую завезли муку с этикеткой «1939 год».

Среди военных нерадостных будней были и минуты тишины. Писали письма домой. Иногда удавалось посмотреть привезенное в часть кино. Несколько раз с концертом приезжал ансамбль песни и пляски. Под дембель выкопали рядом с казармами небольшой бассейн. 50 по Цельсию днем-это ведь не шутка!

Дружба и взаимовыручка, рожденная там, на войне, остались на всю жизнь. Да и саму жизнь война изменила…

Есть и награды. Медаль «Воину-интернационалисту от благодарного афганского народа»,нагрудный знак «Воину интернационалисту» и самая для него дорогая – медаль «За отвагу».

9 ноября восемьдесят третьего – ДОМОЙ!!! Вернулся из армии другим человеком. Как говорит сам, с «комплексом правды» – нетерпением к несправедливости. Оставил мечту стать профессиональным футболистом, поступил в Горь-
ковскую высшую школу милиции. Как говорится, направил его на путь истинный Саня Самородский, который служил с Виталием в Афгане в одной бригаде.

Они встретились на улице в Бежице совершенно случайно… ночью. Познакомились, и Александр посоветовал парню пойти на службу в милицию. А Самородский учился на 2-м курсе Горьковской высшей школы МВД СССР.

– Замечательный был мужик, настоящий друг, – говорит Виталий Иванович. – Почему «был»? Саша погиб в автокатастрофе.

Канаев закончил службу в звании подполковника милиции.

– У меня прекрасная семья – супруга, две дочери, подрастает внучка, есть хорошая работа. Я счастлив.

…Неужели мама так и не узнала, что сын был на войне? Оказывается, только через год службы Виталия, в самый трудный первый год, прочитал в письме: «Не надо, сынок, успокаивать меня, что все у тебя хорошо, что выращиваете под Ташкентом арбузы. Я знаю, что ты в Афганистане. На конверте твоих писем штамп полевой почты. Отец все мне уже рассказал».

Материнское сердце не обманешь. Дома, после радостной встречи, мама почти что точно назвала дни, когда Виталию приходилось особенно трудно, когда был на волосок от смерти.

Валентина ТАЛАНИНА

Подростки и война

Когда немцы перешли уже Днепр, у нас в огороде стояла немецкая пушка или зенитка, что-то такое стояло. Пришёл немец и, видимо, пожалел нас, сказал: «Убирайся отсюда, потому что тут будет перестрелка, убирайся!» И мы пошли в село соседнее, и там женщина приняла нас, хоть нас четверо было детей. Я была маленькая, мне 4 годика было, я этого не помню, я только знаю, как мы ездили, как пришли и сказали, что всех своих в селе будут оставлять, своих староста отстоял, а всех чужих будут гнать на этап. И так мы попали на этап.

Нас погнали – поездами, подводами, машинами, пешком даже гнали. Идёшь, ноги болят, плачешь, а мама говорит: «Не плачь, а то тоже поубивают». Идёшь, плачешь, слёзы глотаешь. Потом мы проходили комиссию: там такой долгий коридор и кабинет, туда заходишь, и проверяют – кто смотрел голову, кто смотрел на тело, чтобы не было ран. Были такие люди, что какая-то рана или фурункул – так это бракованные, а куда их девали – мы не знали. Они брали только здоровых. Мы проходили комиссию, а в конце получали мешки, вся одежда сбрасывалась в мешок, и оно всё жжёным, горелым воняло.

Это у меня осталось в памяти – они дезинфекцию делали, потому что вшей было много. И нас отправили дальше. А когда нас размещали в бараки, попала бомба, и тогда много людей побило. Мама закрывала нас, чтобы никто не видел, что там раненные. Крик, шум, немцы раненных забрали, а куда? И нас повезли дальше. Мы были в бараках, двухъярусные нары, и каждый занимал свой кусочек. Нас было четверо детей. Когда мы останавливались в Польше, сестричка умерла, она была маленькая, только родилась – ни грудного молока, ни кипяченой водички, она умерла у нас в Польше. В Польше мы проходили контроль какой-то, нас раздевали всех наголо, и стояли мы все в очереди…

Мы попали в город Главач – я знаю название, потому у меня в деле так написано, а где это – я не знаю… По карте мне один мужчина смотрел – не нашёл. Нас привели, гоняли на работу. С мамой тогда ещё была её сестра старшая, в одном бараке мы были. Мы поболели все корью… Гоняли на работу, мама говорит, что возле каких-то станков стояли… Мы сидели в своих углах, нас никуда не выпускали. У кого двое, трое, четверо детей – все сидели в своих уголочках. Питание на детей выделялось, мы ходили получать, и там баки какието, в них суп, вермишель и брюква.

Мама карточку даёт, он черпаком берёт, сколько детей – наливает на всю семью… Но мы ходили ещё просить, уже когда привыкли – ходили к немцам, к гражданским. Нас выпускали в посёлок, подходишь к забору и говоришь: «Пани, дай франзольку!» – это булочка по-ихнему. Если понравится – бросали кусочек хлеба… Так мы питались. Я после войны долго сельдерей не могла признать, мне воняло брюквой. Детей немецких мы не встречали, да и людей я не помню, все сидели, наверно, по домам, потому что война же.

Перед концом войны самолёты летят, а мы узлы посвязывали – и всё. Тут приходят и говорят: «Вдруг немецкий самолёт налетит, и вы погибните все? Сидите в бараках!» А мы радовались, что уже конец войны. Там было очень много наших заключённых военных, за колючей проволокой. Те, кто был с детьми – они подставляли котелочки, и эти пленные просовывали через ограду и наливали в эти котелочки похлебку, а немцы кричали только, но не стреляли. Нам сказали, что, если люди с детьми будут, они не будут стрелять. Потом там были буряки такие большие, и нас с мамой посылали воровать эти буряки у немцев. Мамы посылали маленьких, по 4-5 лет. Взрослые проволоку растянут – и мы подлазим, и потом варят эти буряки и носят пленным.

Немцы приходили только выгонять на работу, а целый день не помню, чтобы кто-то был, чтобы нам приказывали. Мамы только приказывали, чтобы мы никуда не ходили… Я запомнила конец войны, день победы. Нас согнали всех в какое-то здание, сгоняли вроде бы наши. Люди все напуганные, не знали, что это будет. Ещё не объявили день победы. Когда пришли туда, там наши военные начали читать отчёт, что конец войны, сколько погибло. И это такая лекция была, мы вот это слушали, а потом разошлись мы по своим баракам, и как началась стрельба – это был день победы, салют со всех орудий – и пистолеты, и ракеты. Земля гудела, со всего оружия палили. Мы плачем, боимся, мама говорит: «Дети, это конец войны! Это день победы, не бойтесь!» Она понакрывала нас, потому что невозможно было, грохотало, голова вот такая была… Мама потом, после войны, не говорила никому, что нас вывезли. Она говорила, что мы в войну были в Николаеве.

Костева Анна Константиновна, 1939 г.р.

Мама, я тебя люблю!