Вступление: не просто дневник, а система координат

Мы привыкли думать, что великие люди рождаются сразу мудрецами. Что они с пелёнок знают ответы на все вопросы, не сомневаются, не ленятся и уж точно не ругают себя за слабости. Но дневники Льва Толстого разрушают этот миф до основания. В них нет самодовольного гения, который снисходительно поучает человечество. Там есть молодой человек, который в 23 года уже понял нечто важное: жизнь — это не про комфорт, а про постоянную внутреннюю борьбу.

И самое удивительное: сформулированные им тогда принципы не утратили актуальности и сегодня. Более того — они становятся только острее в эпоху бесконечного информационного шума и поверхностных ценностей. Давайте разберём четыре ключевых признания Толстого, которые он записал в дневнике в возрасте 23 лет. Это не просто цитаты из прошлого. Это честный разговор с самим собой, в котором каждый из нас может узнать себя.

Первое признание: добро как вектор, а не как поступок

27 октября 1851 года Лев Толстой записывает в дневнике фразу, которая станет лейтмотивом всей его жизни: «Цель жизни каждого человека должна быть — стремление к добру, к которому привязаны все его силы».

На первый взгляд, это звучит как красивая, но абстрактная максима. Однако Толстой вкладывает в неё гораздо более жёсткий смысл. Добро для него — не разовая акция благотворительности и не вежливая улыбка в нужный момент. Это вектор, которому ты подчиняешь все свои привычки, выборы, труд и даже ошибки. Это не состояние, которого можно достичь раз и навсегда. Это направление, в котором ты движешься ежедневно.

Задумайтесь: как часто мы воспринимаем «добро» как нечто внешнее — помочь бабушке перейти дорогу или пожертвовать деньги на приют? Толстой же говорит о внутреннем, глубинном процессе. Это требование к себе, при котором каждый твой шаг проверяется вопросом: «А приближает ли он меня к добру?».

Второе признание: честность — это не гладкость, а борьба

Но если цель сформулирована, то как к ней идти? За четыре года до этого, в 1847 году, Толстой даёт парадоксальный, почти жестокий ответ: «Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость».

В этой фразе нет ни капли уютной мудрости. Толстой словно предупреждает нас: честная жизнь не делает тебя счастливым в бытовом смысле. Она не приносит покоя. Наоборот, она заставляет тебя постоянно видеть свои слабости, переделывать себя, признавать поражения и снова начинать с нуля. Опасен не трудный путь, а самодовольное спокойствие, когда человек перестаёт задавать себе вопросы.

И здесь мы сталкиваемся с главным вызовом современности. Нас повсюду учат искать комфорт, минимизировать стресс, избегать неопределённости. А Толстой говорит, что именно спокойствие — это и есть главная ловушка. Когда тебе слишком хорошо и стабильно, ты перестаёшь расти. Ты перестаёшь быть честным с самим собой.

Третье признание: труд как способ не распасться

Третья важная мысль Толстого звучит как заклинание: «Одно средство жить хорошо — это трудиться. Трудиться умом, трудиться руками, трудиться душой».

И здесь важна глубина. Труд для Толстого — это не только способ заработать на хлеб. Это способ не распасться, не закиснуть, не прожить жизнь в праздной рассеянности. Это внутренняя дисциплина, которая не даёт человеку потерять себя.

В XXI веке, когда мы всё чаще говорим о выгорании и праве на отдых, этот тезис звучит особенно остро. Толстой не призывает работать до изнеможения. Он говорит о труде как о смыслообразующей деятельности. Когда ты трудишься умом — ты мыслишь. Когда руками — ты создаёшь. Когда душой — ты чувствуешь и сопереживаешь. Без этого триединства человек деградирует, даже если он богат и сыт.

Четвертое признание: «Проклятая лень!» — и это говорит гений

Но, пожалуй, самым живым и человечным становится четвёртое признание. 20 марта 1852 года Толстой пишет: «Завтра встану пораньше и постараюсь провести день как можно полнее. Проклятая лень! Какой бы я был славный человек, коли бы она мне не мешала».

В этом отчаянном возгласе легко узнать любого из нас. Толстой не изображает из себя готового мудреца, который уже победил все пороки. Он такой же, как мы: даёт себе обещания, срывается, ругает себя за прокрастинацию и снова пытается начать. Великий писатель видел разрыв между тем, каким хотел быть, и тем, каким был вчера.

И именно это делает его дневники такими цепляющими. Толстой не поучает нас с высоты своего величия. Он каждый день спорит с самим собой — и именно в этом споре ищет смысл жизни.

Размышление: почему эти принципы важны именно сейчас

Можно было бы сказать, что это просто старые записи русского графа, которые интересны только литературоведам. Но это не так. В эпоху, когда нас захлёстывает поток отвлечённой информации, когда мы всё чаще живём по инерции, выбирая лёгкие пути и быстрые удовольствия, толстовские принципы становятся своеобразным противоядием.

Он напоминает нам, что:

• Добро — это не поступок, а направление. Мы не становимся хорошими раз и навсегда. Мы каждый день выбираем, в какую сторону идти.
• Честность не равна комфорту. Если вам слишком спокойно и легко, возможно, вы обманываете себя.
• Труд — это не наказание, а способ оставаться собой. Без интеллектуального, физического и душевного усилия человек теряет свою суть.
• Лень — это нормально. Даже Толстой с ней боролся. Важно не отрицать её, а признавать и продолжать попытки.

Заключение: вместо итога — приглашение к диалогу

Толстой не даёт нам готовых рецептов счастья. Он даёт гораздо больше — он даёт способ думать о себе. Его дневники — это не набор правил, а приглашение к постоянному внутреннему диалогу. В 23 года он сформулировал цель, которой следовал всю жизнь. Но самое удивительное, что эта цель актуальна для каждого из нас, независимо от возраста, профессии и эпохи.

Быть может, именно сейчас, читая эти строки, стоит задать себе те же вопросы, которые задавал себе молодой Толстой: «К чему я привязываю свои силы? Что я делаю сегодня, чтобы стать лучше? И не мешает ли мне мой собственный комфорт быть честным с самим собой?».

Ответы на них, как и 170 лет назад, придётся искать каждому самостоятельно. Но сам факт, что мы задаём эти вопросы, уже делает нас чуть ближе к той самой цели — стремлению к добру.

Материал подготовлен на основе дневниковых записей Льва Толстого (1847–1852 гг.). Информация носит ознакомительный характер.

Древние египтяне заимствовали своих богов у разных народов, да еще и обожествляли особо знаменитых, прославившихся людей. Поэтому в их пантеоне царила необычайная неразбериха. Так, Осирис, первенец Неба и Земли, был одновременно сыном бога мудрости и письменности Тота. И в этом действительно нет противоречия. "Сын Неба и Земли" — это титул, а Тот приходился Осирису-Усиру настоящим, земным отцом.

Как Осирис до своей смерти и обожествления был первым правителем Египта, так и его земной отец, до того как был увенчан головой птицы ибиса, много постранствовал по берегам Нила и совершил немало славных дел. Ему, например, приписывали создание всей интеллектуальной жизни этой страны. Он ввел в обиход не только обычный, но и сакральный календарь , куда вносились дни рождения и смерти каждого египтянина. Тот был зачинателем летописного дела — стал первым историческим писателем в Та-Кеми, то есть в Древнем Египте . За это его прозвали «Владыкой времен» .

Своими познаниями Тот охотно делился с людьми: он научил людей счету и письму. Под его покровительством находились все старинные архивы и самая знаменитая библиотека Египта в священном городе Шмун (иначе — Хемену, чье название пере- водится как « Восемь » , то есть имеется в виду великая восьмерка египетских богов; ныне город ЭльАшмунейн). Интересно, что греки отождествляли Тота с Гермесом Трисмегистом — Триждывеличайшим, великим магом и волшебником, проводником душ в загробном мире, и поэтому назвали этот город в Среднем Египте в честь Гермеса — Гермополем, то есть « Гермесоградом » .

Писцы, роль которых в Египте была исключительно важной, считали Тота своим священным покровителем и обязательно молились ему перед началом работы. Божественному мудрецу принадлежит авторство двух важнейших духовных трудов — «Книги дыхания» и «Книги мертвых». Первая из них была обязательным руководством в праведной жизни, вторая — наставлением в правилах поведения после смерти. А кем же Тот был при жизни? Этот обожествленный человек в древних летописях назывался «Властелином чужеземных стран» .

Он был голубоглазым, светловолосым и бородатым, как и все гипербореи — предки арийских народов, обитавшие некогда на островах вокруг Северного полюса, когда их еще не сковывали льды. « Тот» — не имя, а часть титула на чуже- земном языке. Это указательное местоимение мужского рода, единственного числа: «Тот, который принес знания » , «Тот, который начал считать время » . Египтяне называли этого бога и другим, более привычным для их слуха именем — Джехути. Его также отождествляли и с местным богом Птахам (на многих славянских языках это слово означает « птица » ). Тот прибыл в Египет не в одиночку, а в сопровождении сестры. На новой родине эту женщину именовали Сешат и считали богиней письма .

Сешат — не имя, а обозначение профессии — «писательница». Но не автор романов, а чертежница, инженер, вообще грамотный, сведущий человек. Ее изображали воительницей в накидке из шкуры леопарда, тотемного животного русов. Точно в такой же накидке изображен бог Род в городе Чатал-Уюке. Лоб чужестран- ки украшала диадема в виде семиконечной звезды. Это именно то магическое украшение «лебяжьих дев», которое воспел Александр Сергеевич Пушкин:

… Говорят, и,аревна есть,
Что не можно глаз отвесть:
Днем свет божий затмевает,
Ночью землю освещает, Месяц, под косой блестит,
А во лбу звезда горит.

В Египте она трудилась не покладая рук: записывала деяния местных правителей, вела счет военным трофеям, жертвоприношениям и собранной дани. Составляла планы строительных работ и наблюдала за их исполнением. Что же планировала Сешат и какими строительными работами она руководила?

Греческий философ Прокл ( 485-410 гг. до н. э.) утверждал, что египетские пирамиды строились в первую очередь как священные храмы, которые служили также для наблюдений за звездами, по которым определялось время. В одной из древних египетских хроник говорится, что Великая пирамида в Гизе была построена не во времена Хеопса (на египетском языке имя этого фараона 4-ой династии — Хуфу; то есть он правил страной не с 2590 по 2568 г. до н.э.), а значительно раньше. Некогда рядом с этой пирамидой стоял храм Тата, составлявший вместе с ней единый архитектурный комплекс.

То есть Тот и Сешат были первыми строителями пирамид. Мы уже упоминали о том, что земли на юге страны, у истоков Нила, были захвачены беженцами из Атлантиды. Однажды они перегородили течение реки, и жители дельты вынуждены были умирать от зноя и жажды. В мифах это событие описывается так: однажды властительница живительной влаги Тефнут, дочь солнечного бога Ра, за что-то обиделась на своего отца, правившего Египтом, и ушла от него на юг, в нубийскую провинцию Бугем.

В стране началась засуха. Ра велел своему писцу Тату отправиться к истокам Нила и заставить дочь вернуться на родину. Известно лишь, что Тот в Нубии стал вождем у павианов (возможно, имелись в виду не человекообразные обезьяны, а неандертальцы), а те песнями и плясками развлекли Тефнут. Она сменила гнев на милость и вернулась к отцу. Нил вернулся в свое русло.

Тефнут вышла замуж за бога воздуха Шу, а Тот женился на богине справедливости Маат. От брака с ней у него родилось четверо детей: Осирис, Сет, Исида и Нефтида. Когда младший брат убил старшего, а сын Осириса Гор начал мстить за смерть отца, в дело вмешался Тот и прекратил войну между родичами.

Такова история первых русов в Египте. Исходя из нее, Осирис был не первым фараоном, а, по меньшей мере, вторым после Ра. Впрочем, история Древнего Египта противоречива и содержит еще множество загадок и тайн.

КАЛАШНИКОВ В. И. Атлас тайн и загадок. Русь Легендарная. М.: Белый город, 2007 г. 240 с. с илл.

История

«Лживый историк обрекает на погибель и свою репутацию и свою бессмертную душу» и,— писал Иоанн Солсберийский. Однако на деле исторические труды были полны вымысла. В качестве примера можно привести работы двух крупнейших историков XII в.—англичанина Джеффри Монмаутского и немца Оттона, епископа Фрейзингенского. Первый в своей «Истории британских королей» не только некритически пересказал легенды о мифическом короле Артуре и его рыцарях, но от себя уснастил их вымышленными подробностями. Такими же мифическими фактами полна «История двух государств» Оттона, которая, между прочим, считается шедевром средневековой историографии.

Оттон повторяет господствующие церковные легенды о происхождении папской власти, утверждая, что папа является прямым наследником римских императоров. Он пе умеет отделить важные события от второстепенных, местные восстания путает с нашествиями варварских племен, а в его списке римских императоров числятся мифические персонажи — Янус и Сатурп. Основная идея хроники Оттона — показать бренность исуетность светского мира. В последней книге хроники автор описывает будущий конец мира и наступление царства божия. Следует заметить, что епископ Оттон, как и Джеффри, принадлежал к числу самых образованных людей своего времени. Он учился в Париже и стоял в центре общественной и политической жизни. Что же можно сказать о произведениях монахов, кругозор которых ограничивался монастырем, а знания — священным писанием! Нет ничего удивительного в том, что такая история вызывала недоверие. Французский ученый и писатель Пьер Бейль в XVI в. утверждал, что в истории «нет ничего, кроме предрассудков, личных интересов и партийности…

Нет большего мошенничества, чем то, которое можно совершить с помощью исторических памятников» ,2. А великий Декарт в своем «Рассуждении о методе» (1639) заявил, что историки вообще никогда не говорят правды. Такие суровые суждения по адресу истории и историков, конечно, имели под собой почву. В центре внимания средневековых историков стояли представители господствующих классов, на страницах их сочинений действовали императоры, короли, князья церкви, полководцы, богатые горожане. Соответственно крайне ограничен был и круг вопросов, которые интересовали историков: в основном это события политической жизни — войны и завоевания, дипломатическая деятельность и законодательство, смена королей и династий, борьба людей и групп за власть. Все, что выходило за эти рамки,—жизнь и труд широких масс, экономика, быт и т. п., т. е. самые важные стороны жизни феодального общества,— упоминалось лишь случайно. Господствовал упрощенный взгляд на задачи истории: ее по-прежнему рассматривали как простую память и собрание прецедентов на все случаи жизни и деятельности.

Изучение и знание истории представлялось особенно важным и даже прямо необходимым для политиков и правителей, а поскольку занятие политикой в те времена было привилегией владетельных лиц, историю нередко именовали «наукой князей». Изучение этой пауки составляло часть обязательной программы обучения в знатных и владетельных семьях. Еще в конце XVI в. знаменитый французский историк и богослов Ж. Боссюэ в своем «Рассуждении о всемирной истории», развивая эту мысль, заявлял: «Если даже история бесполезна для других, то князю ее чтение необходимо…

Если опыт дает ту мудрость, которая ведет к хорошему управлению, то нет ничего более полезного для ее приобретения, чем сочетание повседневного опыта с примерами, взятыми из прошлых столетий» Жанр исторического повествования пользовался в средние века большой популярностью, а распространение грамотности расширило круг читателей и еще более повысило значение занимательности. Историки средних веков продолжали смотреть на историю прежде всего как па увлекательное повествование.

Они заверяли своих читателей, что сообщают им «только интересное», только вещи, «приятные для слуха». Гуманист XV в. Леонард Бруни усматривал главную пользу от чтения истории в том, что оно помогает выработать хороший стиль и дает величайшее удовольствие. В руководствах по овладению «искусством истории», которые стали появляться в средние века, авторы не проводили никакого различия между историей и художественной литературой. Историк XVI в. Виперано в своей «Книге о писании истории» характеризовал историю как «разумный и украшенный рассказ»; он рекомендовал авторам сочинений на исторические темы избегать и устранять из своего повествования все неприятное и устрашающее и. При всем том было бы неверно рассматривать эпоху средних веков как период полного застоя.

В действительности умственный прогресс продолжался, историческая мысль развивалась. Ее важнейшим достижением в это время была дальнейшая разработка концепции исторического развития. Правда, она еще облекалась в религиозноэсхатологическую форму, однако уже знаменовала начавшийся отход от идей круговращения или цикла. Наиболее последовательно средневековую концепцию развития разработал Августин, епископ гиппонский (354— 430), получивший от католической церкви титул «Блаженного» и причисленный ею к лику святых.

В своем основном произведении «О граде божьем», написанном в 412—426 гг., Августин поставил задачей опровергнуть обвинения, выдвинутые против христианства. Его противники захват и разграбление Рима в 410 г. варварами объясняли наказанием богов за отход от старой религии. Августин считает это осуществлением божьего замысла, направленного на создапие государства избранных людей, т. е. христиан. По мнению Августина, мир состоит из двух обособленных государств — божьего и земного: первое воплощает истину и справедливость, второе — жестокость и насилие. Сначала малочисленное и слабое, государство божье после пришествия Христа становится могущественным, так как в него входят все христиане. История земных, светских государств — это история разбоя и несправедливости.

Но дни их сочтены. Рим — одно из последних земных государств. Он выполнил свою задачу — объединение всего мира — и после этого должен был погибнуть. Возвышение и усиление церкви, говорит Августин, предсказывает близкую и окончательную победу государства божьего. Августин воспринимал исторический процесс как развитие.

Средневековая мысль выдвинула также идею общности всего человечества. Единство человеческого рода в христианском понимании значительно шире, чем в античной концепции. Все люди равны перед богом: такова церковная аксиома. Правда, это равенство не распространялось на «язычников», но принятие христианства открывало и им путь к спасению. Таким образом, в целом эпоху средних веков неверно считать шагом вспять в развитии исторического мышления. Крупные умы средневековья были хорошо знакомы с достижениями античной философской и научной мысли, в особенности с трудами Платона и Аристотеля. Взгляды христианства на мир и природу находились под сильным влиянием идеалистической философии неоплатонизма.

Средневековые юристы перерабатывали, приспосабливая к новым условиям, понятия и нормы римского права. Средневековые историки и хронисты долго пользовались латинским языком, во всем подражая древним. Прокопий (ок. 500—564), автор «Истории моего времени», пытался подражать Геродоту и Фукидиду; франкский историк Эйнгард (770—840) в своей «Жизни Карла Великого» рабски копировал Светония, заимствуя у него не только общее построение работы, но стиль и даже отдельные выражения. Были восприняты и многие приемы исторического повествования древних авторов.

Н.А. Ерофеев