Краеведческий музей Тарусы

История развития музееведческой мысли в России как особая исследовательская проблема остается практически не изученной в отечественной музееведческой литературе. Необходимость ее выделения и последующего создания современной концепции истории музееведческой мысли диктуется потребностями музееведения как научной дисциплины и проблемами его дальнейшего развития.

Первое послереволюционное десятилетие является наиболее плодотворным, интересным и достаточно сложным в истории отечественной музеологической мысли. Освещение вопросов музееведения первой трети двадцатого века, введение в научный оборот уникальных источников прольет свет на развитие музееведческой мысли в целом и поможет решить современные задачи, стоящие перед музеем, станет ключом к фонду интересных нереализованных идей.

Естественно, что для объективного изучения и анализа музееведческой мысли необходимо взглянуть на нее как на часть истории общества, культуры, философии. В XVIII веке в России, как и в любой стране, первый уровень музейной деятельности составляли собирание, хранение, демонстрация святынь, реликвий, символов национального и государственного единства, задающих обществу систему культурных образцов. Начало XIX века характеризуется пробуждением общественного сознания, вызванного победами в Отечественную войну 1812 года. Принципиально новым явлением стало обращение к собственной истории и культуре, стремление отдельных представителей русской общественности собирать отечественные древности, произведения национального искусства, сделать их доступными для публики с помощью музейных экспозиций.

Пореформенное время внесло существенные изменения в развитие музейного дела, Произошла демократизация процесса развития музеев, включение в него широких слоев общественности. Это привело к быстрому росту музеев в стране. Общественность стала не только инициатором в организации музеев, в их финансировании, она существенно повлияла на содержание музейных программ. Развитие экономики, углубление процесса национального самосознания требовали отражения в экспозициях, прежде всего, природных богатств страны, ее экономики, истории и культуры.

Просвещенная интеллигенция сыграла большую роль в образовании и росте музеев. Достаточно вспомнить музейный бум конца XIX века, когда почти во всех губернских городах при ученых архивных комиссиях создаются музеи. Во главе их стоит городская интеллигенция. В противовес элитарной культуре частных городских музеев вынашивалась идея некого коллективного, всенародного знания, какусловия небывалого духовного, экономического и социально-политического развития.

Становление местных музеев в России в конце XIX века было тесно связано с общим образовательным бумом эпохи, с просветительской деятельностью интеллигенции и беспрецедентным ростом образовательной активности самых широких масс народа, в котором демократы-революционеры видели скрытый потенциал национального возрождения России. После Октябрьской революции мечта просвещенной интеллигенции сбывается. «Никогда еще с такой силой и настойчивостью не обнаруживалась жажда искусства, потребность художественной культуры среди рабочих и крестьян России, как в эти последние годы.

Волна стала нарастать еще до революции, но не встретила отклика со стороны власти. Помощь общественная и частная была, естественно, крайне незначительна, дробна и кустарна по методам. Лишь после октябрьского переворота дело художественного воспитания масс было поставлено широко, углубленно и систематически, благодаря материальной и организованной помощи государства, не стесняющего, однако, теоретико-методические разработки». Эти слова принадлежат А.В. Бакушинскому.

Насколько он искренен? Приспосабливались ли маститые музееведы к политической конъюнктуре, испытывали ли давление тоталитарной системы или были искренни? Музей — учреждение государственное, и оно не может существовать вне политики, это с одной стороны, с другой — Бакушинский делает акцент на том, что государство «не стесняло теоретико-методической разработки и постановки дела». Из этого можно сделать вывод, что в начале 20-х годов музееведческая мысль находилась в «свободном полете».

В шведском журнале «Еженедельник» путешественник и историк А. Квенсель делится впечатлениями, вынесенными из путешествия по Советской России. Проводя параллель между интересом к музеям шведской публики и тем интересом к ним, который царит в «Великой Восточной соседке», автор восхищается: «Всякого рода музейные собрания пользуются в Советской России самыми горячими симпатиями не только в кругу специалистов, но и в самых широких слоях населения, особенно среди юношества. В советских музеях есть тот живой дух, которого нет в музеях остального мира.

Они наполнены бьющей ключом жизнью толпы, с жадностью осматривающей собрания под руководством специалистов». Итак, музей как общественный институт,.. Можно ли определить его место в общественной жизни 1917-1928 годов? Как развивалась отечественная музееведческая мысль в первой трети двадцатого века и каковы центры формирования музееведения?

Чтобы ответить на эти вопросы, мы обратимся к уникальному фонду музееведческой литературы Рязанского историко-архитектурного музея-заповедника, где более 100 источников по данной теме, которые не введены в научный оборот и требуют детального анализа и изучения, это, во-первых. Во-вторых, новые идеи рождались при подготовке и проведении съездов и конференций. Как известно, Первая конференция музейных работников Центрально-промышленной области 1924 года проходила в Рязани.

Сохранились стенографические отчеты этой конференции, которая явилась своеобразным прорывом в музееведении, т. к. именно на ней впервые прозвучала мысль о рождении «областного музееведения». Вообще, появлению музеологическихконцепций способствовали насыщенность и разнообразие, а главное новое качество музейной жизни первого послереволюционного десятилетия.

Среди ее новых явлений, стимулирующих процесс изучения музейной деятельности, выделяется практика созывов съездов и конференций, а также создание специальных центров по изучению музееведения. Так, музееведческие исследования осуществлялись в отделе Теоретического музееведения Исторического музея, который был образован в 1918году. Музейные работники активно сотрудничали с Комиссией по музееведению при подотделе провинциальных музеев Отдела по делам музеев и охраны памятников искусства и старины НКП РСФСР (1919 год).

В Москве в 1920 году создается Институт историко-художественных изысканий и музееведения, в 1921 году в Петербурге — Высший экскурсионный институт. Особенностью развития музеологической мысли является то, что она имела прикладной характер, и процесс ее развития проходил преимущественно в виде суммирования и анализа практического опыта. Характерно и то, что теорией музейного дела занимались работники образования, журналисты, коллекционеры-любители, библиофилы. Все они, в той или иной степени, пытались ответить на вопрос, каково место музея в жизни общества.

Теоретические разработки в области музееведения данного периода носили несколько односторонний характер, который, скорее всего, определялся идеологией текущего момента; просвещение широких народных масс. Эти работы решали вопросы способов наиболее полного и целесообразного использования существующих музеев в общих просветительных целях или устройства особых популярных музеев, в том числе музеев наглядных пособий и, так называемых, «народных» музеев. В результате того, что в России отсутствовали специальные печатные органы по музееведению, работы помещались в самых разнообразных и разнохарактерных журналах, непериодических сборниках, нередко даже там, где меньше всего можно было ожидать их найти.

Только в середине 20-х годов мы можем говорить о создании некой системы музееведческой литературы, Получают распространение; методические рекомендации по организации музеев, в которых разработаны общие вопросы музееведения и музейного дела, тезисы докладов съездов и конференций, указатели руководящих материалов в области музейного дела. До 1900 года было опубликовано 30 статей, касающихся организации местных музеев, в 1914 году- 37 работ, в 1917 году-только 14. После революции в 20-х годах число работ по истории и теории музейного дела стремительно растет 6. Авторы этих публикаций не только музейные сотрудники, но и работники внешкольного образования, журналисты, философы: И.П. Мордвинов, М.В. Новорусский, Н.Э. Сум, В. Зеленко. Некоторые авторы являлись сотрудниками Петроградского Института Внешкольного Образования.

Работы этих исследователей, в основном, были опубликованы в журнале «Внешкольное образование», Среди музейных работников особенно выделяются труды Н.И. Романова, Ф.И. Шмита, А.У. Зеленко, А.В. Бакушинского, М.В. Фармэкоеского, М.Д. Приселкова. В наиболее обобщенном виде процесс формирования основных концептов музеологической мысли 1917 — начала 20-х годов был воплощен в труде ГЛ. Малицкого «Библиографический справочник по музейному делу». Автор, характеризуя музейную литературу, отмечает ее скудность и, практически, отсутствие работ по «идеологии музея», как своеобразного культурно-просветительного учреждения, ученого, художественного и прикладного характера, а также по методике и технике музейного дела.

Сетуя на отсутствие литературы по музееведению, ГЛ. Малицкий отмечает, что работа по вопросам разработки теоретических аспектов музееведения ведется Государственным Российским Историческим Музеем, в особом отделе «Теоретическое Музееведение», где создается указатель по русской и иностранной литературе по музееведению и музейному делу. Автор отмечает, что указатель состоит из трех частей: общей -справочно-исторической; музеографии — литературе об отдельных музеях; музеологии.

На отделе «Музеология» мне хотелось бы остановиться поподробнее, потому что автор впервые прописывает основы советского музееведения, но не раскрывает их. Размышления Г.Л. Малицкого концентрировались вокруг проблемы соотношения прикладного и теоретического знаний в музейной деятельности. Под термином «музееведение» он подразумевал методику и технику музейного дела, совокупность знаний о музее. Итак, основные аспекты музееведения начала 20-х годов по Малицкому: — общая идеология «музея», как учреждения своеобразного характе ра (его задачи, функции и значение) — идеологическая классификация музеев — идеология и организация основных типов музея — общая организация музея — архитектура и научное-техническое оборудование музея — состав музейных собраний основного и вспомогательного характера — работа музеев в области коллекций: принципы и методы собиракия, хранения, научно-музейной разработки экспозиции и популяризации (объяснений) коллекций — вспомогательные учреждения и приборы в музеях — служебный персонал музея и управление музеем — издательство музея — связи и взаимоотношения между музеями (союзы музеев, музейная сеть) — взаимоотношения музея с различными -учреждениями культуры и образования «. Попытаемся раскрыть некоторые аспекты, сопоставляя и анализируя материалы, представленные в источниках по данной теме. Итак, общая идеология «музея», как «учреждения своеобразного характера», его задачи функции и значение.

Для начала приведем определения понятия «музей», которые дают работники образования, музейные сотрудники в исследуемый период, затем попытаемся проанализировать и суммировать эти высказывания, чтобы определить «идеологию музея» в период 1917-1927 годов. Итак, что же такое «музей», по мнению авторов высказываний? Ответ на этот вопрос может быть дан только с позиций анализа социальных функций «музея», как информационной системы и общественного института.

Достаточно точно дал определение музею, на мой взгляд, Н. Романов. Попробуем его прокомментировать. «Музеи есть научное или научно-художественное просветительное учреждение» — отсюда основная функция в его социокультурном подтексте — функция научно-просветительская. «В них собирают вещи, которые выражают высшую духовную и творческую жизнь человека» — функция документирования. «Музеи служат народу, способны сообщить знания и заронить немало светлых мыслей и стремлений в душу каждого» — гносеолого-аксиологическая функция; «кто приходит провести здесь свой цосуг» — рекреационная функция; «послушать объяснения о собранном в музее» — культурно-образовательная функция; «или просто лишний раз взглянуть на интересный для него предмет» — познавательно-рекреационная функция. Высказывания других исследователей 20-х годов о музее не менее интересны.

«Музей — не мертвое хранилище вещей и бумаг (функция хранения), а место живой, творческой работы (научно-исследовательская функция), достижения которой будут мощно двигать вперед все дело внешкольного образования».

«Музей — это зеркало, которое стремится отразить в себе по возможности всю жизнь (функция документирования).

Музей — это народно-просветительное учреждение, воспитывающее чувство народного самосознания и самоуважения (воспитательная функция).

Музей — это школа для всех и для каждого.

Музеи — народное достояние, и каждый обязан их охранять (национальное самосознание)».

« Музеи, как научные лаборатории, откроют широкий доступ к научным работам всем желающим сделаться учеными и исследователями -наука и искусство -для всех (научно-исследовательская функция)».

«Музеи — могучие факторы в деле культурной и просветительной работы. Музеи — научно-исследовательские институты.

Музеи — центры школьной и внешкольной экскурсионной работы».

Итак, музей, в исследуемый период-это учреждение народного образования.

Музей призван выполнять следующие социальные функции: научно-просаетительскую, научно-исследовательскую, культурно-образовательную, функции документирования и хранения, гносеолого-аксиологичес-кую и рекреационную функции. Что изменилось с конца XIX века, когда музей был « одним из лучших способов проведения полезных и необходимых сведений в народную массу» и имел «утилитарное значение, являлся справочным пунктом как для исследователя, так и для специалиста-практика, желающего найти на месте применение для своих знаний и капитала», Музей становится могучим фактором в деле культурной и просветительной работы страны, Музей должен нести ответственность за определенный участок жизни общества. Но в то же время мы не должны забывать и о том, что музей служит не только для хранения музейных предметов или популяризации знаний о них и не только для утверждения в обществе идеологических постулатов или этических норм. Наряду с философской, исторической и культурологической мыслью, он обладает «межкультурной трансляцией и внутри-культурной рефлексией»18. Интересно то, что в 20-е годы сотрудники музеев начинают активно обращаться к учению Н.Ф. Федорова.

Особенно популярными становятся его статьи: « О Соборе», «Музей и его происхождение», «Музей и журналистика», «Музей, как реакция против критики, превращающей все в миф», «Что такое Ваганькино?», «Почему Румянцевский музей следует называть Музеем третьего Рима?». «Наша обязанность воскрешать идеи великих мыслителей, способствовать прорастанию семян, брошенных ими на скудную почву земли русской», — говорят в один голос музейные работники.

Итак, музей как явление культуры с «межкультурной трансляцией и внутрикультурной рефлексией». «Музей — подобие вселенной, как факта или розни, порожденной сменой поколений, но он же и подобие вселенной, как проекта объединения всех прошедших поколений с последующими. Он объединение науки, нравственности, искусства для общечеловеческого дела»

«Музей не может ограничиваться областью одного исторического знания и вообще человековедения, он есть орган естествознания, природоведения, изучения тех стихийных сил, что причиняют разрушение, притом изучения, не ограничивающегося пассивной любознательностью, а направленного на обладание этими силами, на победу над слепой неразумною силою силы разумной волевой и нравственной».

Музеи должны преобразовывать мир. Предчувствуя превращение музея в государственную машину, все чаще цитируют Н. Ф. Федорова: «музей есть историк и летописец, он выше страстей и увлечений минуты. Он беспристрастный» .

К концу двадцатых годов руководство культурой стало чаще высказывать неудовлетворенность ориентацией музеев, прежде всего, на беспристрастное собирание и сохранение наследия прошлого. Необходимо было формировать определенный образ культурного наследия, как фундамента коммунизма. Музеи должны были занять свое особое место в формирующейся общегосударственной пропагандистской машине.

 Идеологическая классификация музеев

Попытки классифицировать музеи были предприняты еще в XIX веке. Воснову было положено профильное содержание коллекций музея. Это были историко-археологические музеи, художественные, педагогические, кустарные, военные, медицинские, мемориальные музеи, древлехранилища.

В 1921 году Г, Малицкий представляет на рассмотрение Главмузею свою схему классификации музеев, в основе которой, кроме профильного содержания коллекций, учитывались ведомственная принадлежность, а также масштабы и род деятельности музеев.

Итак, схема классификации музеев по Г. Малицкому:

Художественные музеи;. — музеи изящных искусств — музеи декоративно-прикладного искусства.

Музеи историко-культурные: — синтетические общегосударственного характера -специальные (культурные эпохи, местности, народности, социальные классы, дисциплины и проблемы, например, нумизматика, иконография и прочее) . — -культурная история (история жилья, одежды, охоты, театра, литературы, религии и т. д.) -события и лица (коммеморативные).

Музеи географические, антропологические и этнографические.

Музеи математические, физические и естественноисторические: биологические, анатомические, зоологические, минералогические, палеонтологические, геологические, математические.

Музеи родиноведения (областные и местные) синтетического характера: музеи национальные, областные, губернские, районные, музеи городов, музеи местечек, музеи сельские.

Музеи специальных знаний; — социального и профессионального воспитания {педагогические, наглядных пособий, слепков, копий, детские) -социально-экономические и промышленные (животноводства, кустарные, торговли, бывшие земские и т. д.)

-технические {техническихизобретений, политехнические)

-административно-ведомственные(военмые, морские, горногодела, земледелия и т. д.) — медико-санитарные (медицинские, аптечные, ветеринарные).

Музеи при учебных и ученых учреждениях, обществах.

В официальных документах того времени мы видим достаточно условную классификацию музеев , которые объединялись по географическому принципу и ведомственной принадлежности: центральные, областные, местные, при учебных заведениях, музеи национальных меньшинств. Редко встречается деление по профильной коллекции; художественные, исторические, естественноисторические, политехнические, этнографические. Это обусловлено тем, что в 20-х годах происходит объединение в губернских центрах всех ранее существовавших музеев в единый областной музей. В середине 20-х существовала классификация музеев по способу формирования коллекций: синтетический и систематический.

В XIX веке существовали музеи кунсткамерные (редкости и раритеты) мэнцик-лопедические (охватывали все виды знаний). В 1927 году Н.Г Клабуновский предлагает следующую классификацию музеев: краеведческие, историко-бытовые, художественные, мемориальные, усадебные, историко-революционные. Итак, определяющими факторами классификации музеев в исследуемый период были: географический принцип, ведомственная принадлежность, профильные коллекции и способы формирования коллекций. Состав музейных собраний основного и вспомогательного характера; работа музеев в области коллекций: принципы и методы собирания, хранения. Способы унификации форм и приемов учета музейных коллекций были рассмотрены впервые на Предварительном съезде музейных деятелей в декабре 1912 года в Москве. В 1923 году была создана особая комиссия при Музейном отделе Главнауки.

Комиссия выработала первоначальный проект положения или инструкцию «О научно-охранном учете коллекций художественных и культурно-исторических». Еще в октябре 1921 года, на заседании президиума совета Главму-зея Г. Малицкий, говоря о реорганизации ГИМа, поднимает вопрос о фондовой работе музея и формулирует ее основные задачи: собирание памятников, хранение и уход за ними, включая реставрацию и работу по научно-охранному учету коллекций — инвентаризацию и каталогизацию, историко-критический анализ памятников, научное описание коллекций.

В 1924 году на Конференции музейных работников Центрально-промышленной области в Рязани Г. Малицкий предлагает создать единую систему основных видов учета музейных коллекций: регистрации (краткое первоначальное зачисление коллекций в книгу поступлений); инвентаризации (подробное научно-охранное описание в инвентарной книге); каталогизации (составление карточных каталогов). В его выступлении дается критический анализ существующей системы и предлагаются новые методы учета музейного материала- Доклад, сделанный Г. Малицким на конференции, вызвал споры о сложности ведения подобного рода учета музейных предметов. В результате была создана комиссия для проработки материала, предложенного докладчиком.

Итогом работы этой комиссии стали примерные формы описных книг: инвентарной книги и книги поступлений. Позже методические разработки замечательного теоретика, переработанные и дополненные, вышли в виде отдельной брошюры и в качестве отдельной главы вошли в учебник «История музейного дела в СССР». Вопрос комплектования фондов в середине 20-х годов был одним из сложных. Коренная ломка политического и социального строя страны, непрерывно шедшая вместе с революцией, сопровождалась разрушением и исчезновением памятников старины и искусства. Музейные работники спорили о проблемах комплектования фондов музея: одни говорили о необходимости собирать всё, другие — о том, что беспринципная музейно-собирательская работа превращает музей в кунсткамеру и собирательская работа должна вестись планомерно. Но все же, именно благодаря энтузиазму музейных сотрудников, были спасены замечательные памятники истории, искусства и быта. В 20-е годы был поставлен один из насущных вопросов современности о «нерасторжимости культурно-исторических памятников».

Эта мысль прозвучала впервые в Рязани, на конференции, в выступлении Д.С. Ушакова, сотрудника Ростовского музея, «Связь музейных коллекций с культурно-историческими памятниками». Докладчик высказал мысль о нерасторжимости исторических памятников с памятниками архитектуры и археологии, с которыми они составляли единое целое.

Он предостерег от разрушения единого, культурного памятника. Итак, вопросы учета и хранения музейных предметов находились в стадии разработки, но фундамент для современной фондовой работы был заложен в середине 20-х годов. Вопросы научно-музейной разработки экспозиции и популяризации (объяснений)коллекций. В начале XX века складываются предпосылки для переосмысления принципов экспозиционного построения. Этому способствует в первую очередь изменение идеологии и восприятия экспозиции посетителем; ориентация на зрителя с низким уровнем образования, попытки представить памятники прошлого в виде целостного экспозиционного текста, понимаемого как художественное произведение.

Еще в 1919 году Н.И. Романов в своем практическом пособии «Как устраиаать местные музеи» пытается представить план научного проектирования экспозиции. Он дает подробные методические рекомендации по вопросам размещения коллекций в музеях. Автор указывает на то, что обзор музея посетителем должен быть «поучительным, легким и приятным». Не давая определения методу построения экспозиции, автор выделяет три типа экспозиций.

Первый — это когда все однородные предметы объединяются в особые группы, например, предметы труда, образцы кустарного труда, группа бабочек. Анализируя имеющийся у музеев опыт, автор указывает на второй тип построения экспозиции, при котором допускается соседство разнообразных вещей при условии, если из них «слагается новое осмысленное явление» (например, обстановка и убранство городского дома начала XIX века), И, наконец, третий тип построения экспозиции основан, по мнению Н.И. Романова, на том, что все «различные предметы покрываются общей сущностью их природы или объединены общей темой» (например, картины, статуи, рельефы, художественная мебель — как образцы искусства определенного века или стиля).

Первый и третий метод размещения музейных коллекций автор называет научной системой, второй же метод — художественным способом, Характерной чертой экспозиций начала 20-х годов является доминантная роль подлинных музейных предметов, отсутствие научно-вспомогательных материалов и текстов. При обсуждении экспозиции ГИМа после революции встал вопрос о том, что экспозиция должна быть строго научной и в то же время удовлетворять запросы широких народных масс в деле ознакомления их с историческим прошлым.

В связи с этим была поднята проблема использования копий в экспозиционном пространстве. Было решено: использовать копии и реконструкции только в том случае, если сам памятник находится вне музея и его невозможно показать в подлиннике.

Уже в начале 20-х годов можно смело говорить об экспозиции как о «языке, на котором говорит музей», т. к. музейные работники, пользуясь тематическим и ансамблевым методом построения, начинают «играть» с музейным предметом, вкладывая в него определенное смысловое значение. Если мы хотим представить посетителям музея картину как художе-ственное произведение, которое имеет большое значение для культуры и искусства, то ее надо вешать отдельно на стену. Если надо воссоздать внутренность местного жилища, то эту картину можно повесить над диваном, т. к. в этом случае она будет часть обстановки.

О том, насколько понятен язык вещей будущим зрителям, экспозиционеры начала 20-х годов не задумывались, т. к. сами посетители были неизвестны и мало изучены, их условно делили на «ученых и малообразованных». Но, несмотря на разный уровень образования и восприятия музейного предмета, цели, которые перед собой ставили экспозиционеры 20-х годов, были едины для всех: экспозиция «должна вызвать в посетителе восторг, любовь, сочувствие к другим людям, расширять их мысли, развивать интерес к знанию, давать чувство ясного покоя, отдыха и счастья».

«Большинство публики приходят в музей, побуждаемое любопытством и желанием наслаждения, это в порядке вещей». В начале 20-х годов перед музеями встает проблема изучения потенциального посетителя. Музейные работники сталкиваются с тем, что многие экскурсанты не хотят работать самостоятельно: «они не привыкли ни на чем сосредотачивать своего внимания, не умеют видеть и оформить свои впечатления». Меняется отношение к самой аудитории, которая начинает восприниматься как объект, который нужно обучать и воспитывать. Если раньше сотрудник музея должен был быть подготовлен только научно, то теперь он должен был стать еще и педагогом для детей и взрослых. «Необходимо повышать уровень музейных работников. При музеях надо организовывать учебные курсы по психологии и педагогике. Внимание к человеку — главная-установка в музее».

Середина 20-х годов необычайно интересна для музееведения, т. к. музейные сотрудники начинают экспериментировать. Это приводит к рождению интересных проектов и программ. К. сожалению, многие из них так и не были осуществлены, но положительный опыт этих проектов до сих пор используется современной музейной социологией, музейной педагогикой и другими областями музейной науки. Еще в 1919 году выходит брошюра А. Бакушинского «Музейно-эсте- тические экскурсии». Это очень интересная работа, которую можно рассматривать и как руководство к действию. В ней автор рассуждает о том, как сделать экскурсии доступными для масс и в тоже время не свести их к «базарному разговору на Верхних торговых рядах и Кузнецком мосту».

В своем исследовании Бакушинский поднимает вопросы культурно-воспитательной работы на местах и считает, что «надо приложить все усилия к немедленному проведению в жизнь новых методов экскурсионного дела, т. к. это самые необходимые орудия для постройки нового здания эстетической культуры».

В середине 20-х годов в Москве А.В. Бакушинский ставит опыт «молчаливых экскурсий». Он выбирал в музее несколько картин, последовательное восприятие которых выявляло определенную тему, а затем молча вел экскурсию от одной картины к другой. Общее молчание не мешало коллективной работе, и, когда, по окончании экскурсии, начинался ее разбор; оказывалось, что тема экскурсии и ее детали проанализированы всеми очень глубоко. Но эта утонченная форма активной работы группы требовала высококвалифицированного экскурсанта. Но, к сожалению, время революционных преобразований стало диктовать свои условия существования музеев, и поэтому «музей должен обращаться не к старому кругу музейных эстетов или узкому кругу знатоков и любителей редкостей.

Вопрос стоит о новом посетителе, у которого новые запросы и требования. Уделяя свой досуг посещению музея, он идет посмотреть жизнь в ее целостности, в ее укладе на богатых и бедных, понятном только в их сопоставлении, он идет за наглядным уроком».

Н. Воскресенская, сотрудница ГИМа, начинает экспериментировать в области экскурсионной работы. Она, используя свой опыт, делится приемами побуждения активности музейного посетителя. Ее доклад был представлен на конференции музейных работников в Рязани в 1924 году.

Интересно то, что еще в начале 20-х годов она начинает использовать интерактивность, давая в руки экскурсантов музейную вещь из дублетного фонда. Она впервые вводит классификацию экскурсий. По ее мнению, экскурсии могут быть :

производственные, историко-художественные, краеведческие, педагогические, музееведческие.

- Производственные экскурсии преследуют цель показать на музей ном материале техническую эволюцию какой-нибудь отрасли производ ства, например, «Гончарное дело с древнейших времен»;

- историко-художественные, имеющие целью показать проявления художественного творчества в вещественных памятниках быта различных эпох, например, «Развитие женских украшений с древнейших времен»;

- краеведческие, ставящие себе задачей изучение на музейном ма териале особенностей культуры отдельного края: «Рязанская губерния по археологическим данным музея»;

- педагогические, ставящие себе целью практически ознакомить дея телей просвещения с приемами педагогической работы в музее;

- музееведческие, полагающие своей задачей выявить на музейном материале историю собирания памятников музея и общие принципы организации музея.

Еще в начале 20-х Н. Воскресенская впервые употребляет термин научной пропаганды в отношении популяризации музейных коллекций. Она же пытается создать некий образ будущего экскурсовода. По ее мнению, руководитель (экскурсовод) должен обладать личной общей подготовкой, чтобы быть в полном смысле слова «учителем», суметь ответить на вопросы экскурсантов; должен быть знаком с музейным делом вообще; должен быть знаком с современными педагогическими подходами к музейному материалу; уметь скомбинировать материал тематически в связи с запросами массы; должен быть творческой личностью.

Итак, просветительная работа, проводимая музеем в этот период, является могучим средством внедрения научныхзнаний в народную массу, выполняя тем самым одну из существенных сторон политико-просветительного плана республики46. В то же время мы видим, что основы музейной педагогики и культурно-образовательной работы музея были заложены именно в начале XX века. В середине 20-х годов музейные работники «ставят опыты» в области методологии экспозиции. Появляются проекты экспериментальных экспозиций М.В. Фармаковского и М.Д. Приселкова, которые имели целью выяснение вопросов экспозиционной теории и методологии. Экспозиция становится своеобразным документом музейного дела.

Разрабатывая новые методы построения экспозиций, авторы анализируют опыт прошлых лет и выделяют следующие методы построения экспозиций: декоративный, сериальный, комплексный или в виде сложного единого памятника. Декоративная экспозиция получила распространение, по мнению исследователей, в ранний период музейного дела, когда не было музейной систематики, а шло лишь накопление материала, В оформлении экспозиции применялся принцип «зрительной гармонии». Материал в таких экспозицияхне был связан внутренним единством, а лишь внешней, зрительной логикой. Зритель должен был любоваться материалом, чем нечто познавать. Когда музейные предметы начинают классифицировать, т, е. наступает период «аналитической систематики» в музейном деле, экспозиции становятся, по определению музееведов.

В первой трети XX века музеи, по мнению теоретиков музейного дела, превращаются в аналитические лаборатории, в которых «музей подводит некоторые синтетические итоги своей аналитической работы и оформляет их в виде комплексной экспозиции, переходящей к изучению симбиоза вещей». Функция экспозиции в этот период — дать общие научные выводы коллективному зрителю.

Назревает текущая задача музея, как учреждения просветительного, где экспозиционная и исследовательская работа уже могут разделиться на самостоятельные отрасли. Организуя свой экспозиционный материал, как целый ряд комплексов, музей, усложняя их, переходит к расширению самого понятия музейного экспоната и включает в свою программу целые дома, дворцы, церкви.

 Сериальная экспозиция.

Цель ее заключалась в том, чтобы выявить все типологическое разнообразие какого-либо музейного предмета. Сериальная экспозиция предполагала выявление доминирующего признака музейных предметов, и оттого, насколько значительнее будет этот признак, зависел успех экспозиции у публики. Признаки могут быть разными, начиная от размера экспоната, его цвета и эволюции материала, из которого он создан, заканчивая его социальной принадлежностью. Язык сериальной экспозиции мог быть достаточно сложен для понимания. Иногда по вертикали раскрывали роль эволюции материала музейного предмета, а по горизонтали — распространение данного предмета в различных слоях населения. Например, «Выставка фарфора». За отправную точку отчета берется эпоха, когда все употребляли пищу из одинаковой глиняной посуды, и далее, через эволюцию материала, экспозиционеры показывают социальное расслоение общества. Кульминацию показа представляют настоящие произведения искусства из фарфора. Сериальная экспозиция имела ряд существенных недостатков, Если для специалиста данная экспозиция была полезна, то для массового посетителя была скучна и однообразна.

 Комплексная экспозиция.

В отличие от сериального подбора, где каждый предмет брался сам по себе и обрабатывался самостоятельно, в комплексе предмет представлял интерес как часть целого, и, стало быть, центр тяжести с одиночного предмета переносился на симбиоз целой группы предметов различного материала и даже различного порядка. Единицей такой экспозиции является «группа простейшего типа», например, письменный прибор, гостиный гарнитур, «группа более сложного типа» — столовая, спальня, И, наконец, «группой самого сложного типа» считались; сражение, танец, свадьба. Если первые две группы — это статичные комплексы, и экспозиционеры имеют дело только с вещами или их комбинациями, то последняя, кроме подлинных вещей, имеет дело сдвижением, звуком, температурой, ритмом. Как передать это? Экспозиционеры 20-х годов советуют «применять фонограммы, киноленты в их воспроизведении на экране некоторых частей комплекса».В экспозиционный комплекс в конце 20-х годов начинают активно включаться, кроме подлинного материала, его воспроизведение в картинах и фотографиях.

 Подлинные памятники сложного типа.

Экспозиционеры, анализируя опыт зарубежных коллег, создают невероятные проекты. Например, появляется такая экспозиционная концепция, вызванная, с одной стороны, желанием сохранить памятник истории, а с другой — отсутствием материальных средств. В танцевальном зале Фонтанного дома в Петербурге планируется разместить домик полунищего дворянина Озаровского, показав тем самым расслоение в самом дворянстве. «Два таких живых экспоната, как Фонтанный дворец и лачуга полунищего дворянина, покажут амплитуду дворянского быта во всей ее громадности».

 Синтетическая реконструкция.

Она также активно стала использоваться экспозиционерами с середины 20-х годов. Ее отличие от комплексной экспозиции состояло в том, что основу комплексной экспозиции представляли подлинные музейные предметы, взаимосвязанные между собой, изъятые из среды бытования целым неразрывным комплексом.

Основу же синтетической реконструкции составляли различные музейные предметы, объединенные лишьте-мой, а не средой бытования. С середины 20-х годов культура начинает расслаиваться.

Исследование эволюции общественных отношений, истории и быта уже невозможно без классового подхода — в основу построения экспозиции был положен социальный принцип. «Социология музейной экспозиции совпадает с социологией научного обобщения. Социологически экспонировать надо для облегчения понимания зрителя». Входят в практику исследовательские выставки отчетного характера, на которых подчеркивается смысл направления работы по сбору материала, по его классификации и обработке. В музеях начинают организовывать «открытые фондовые хранилища исключительно для обслуживания научных работников».

Предпринимаются попытки классифицировать выставки. Вот какую классификацию предлагает Н. Г Первухин, научный сотрудник Ярославского музея, на конференции в 1924 году в Рязани: эпизодические: юбилейные; отчетные: например, «Рассвет и замирание флоры», Новое в музее» и т. д.; тематические: например, « Коллекция фарфора» и т. д.. В июле 1928 года Главнаука составляет методическое письмо по вопросу «О наилучшем выявлении музейных коллекций в отношении обслуживания широких масс (этикетаж и введение иллюстративного материала)». Музейные сотрудники начинают работать над тем, какоблегчить пребывание в музее посетителей.

Они делают первые шаги в области музейной педагогики. «Необходимо в полной мере усвоить мысль о том, что музей является научным и общественно-педагогическим учреждением. И если раньше музейному сотруднику предъявлялось только одно требование — наличие научной подготовки, то теперь этим нельзя ограничиваться: он должен быть и педагогом, если под педагогикой понимать образовательную работу не только среди детей, но и среди взрослых». Вот какой проект был предложен М.В. Муратовым в своем труде «О работе с посетителями музея». При входе в музей надо поместить общий план музея, правила для посетителей, деловые плакаты, поясняющие, в каком порядке и как целесообразнее осматривать музей, сведения о литературе, связанной с музейными коллекциями, извещения о часах коллективных объяснений. Чтобы посетителям в музее не было скучно, надо проводить с ними «музейные игры».

«Музейный работник должен отчетливо представлять себе основные типы музейного посетителя и тщательно продумывать коллекции, выясняя для себя, кому и чем именно может быть интересен тот или иной экспонат» В музеях получают распространение «Книги записей впечатлений и пожеланий посетителей», появляются «Ящики замечаний», куда необходимо было опускать анкеты с ответами на следующие вопросы: Все ли понятно в музее? Нет ли лишних коллекций? Какие изменения нужны в экспозиции?57. Социологические исследования.

Музейные работники делают пробные шаги в музейной социологии. «Для того чтобы успешно вести работу с посетителями, надо правильно поставить ее на учет. Необходимо знать не только количество посетителей, но и их социальный состав, следить за тем, как и в какую сторону он изменяется»58. Музейные работники сталкиваются еще с одной характерной чертой современного музейного посетителя — беспомощностью. В 1928 году выходит в свет сборник методическо-просветительного отдела Государственной Третьяковской галереи «Изучение музейного зрителя», который явился итогом многолетней работы музея по изучению посетителя.

Впервые в данной работе употребляется термин «музейный зритель». Музейные социологи применяют методы наблюдения и анкетирования. Первое анкетирование было проведено среди 1000 посетителей.

которым предлагались самые разные вопросы, целью которых было «составление общего портрета коллективного зрителя», Результатом анкетирования, которое шло в течение 1925 года, стало выявление образа массового зрителя: эстетический опыт невелик, примитивность вкуса. Исследователи подчеркивали, что это не отвлеченный зритель, это зритель различных социальных слоев, так как среди интервьюированных были рабочие, служащие и учащиеся.

Кроме изучения типов музейных посетителей, которое проводилось путем анкетирования, активно использовался метод наблюдения для изучения «циркуляции публики по галерее». Это очень интересное исследование одиночных посетителей, которое выясняло, откуда начинают они осматривать музей, сколько тратят времени на осмотр музея и отдельных экспонатов, какое количество посетителей в музее в течение дня строго по времени, где задерживаются дольше всего и какие залы малопосещаемые.

Суммируя опыт проведенных работ, сотрудники пришли к выводам, что «в общем потоке зрителей исчезли отдельные индивидуумы, сознательно и систематически обозревающие музей, в галерее трудно ориентироваться, где посетитель одиночный скорее блуждает, а не смотрит». И в конце своих размышлений сотрудники Третьяковской галереи полны сил «помочь растерянному зрителю, не только обучая его смотреть картины, понимать искусство, но создать лучшие условия осмотра музея».

Исследование «Учет восприятия картин» Л. В. Розенталя, которое было оформлено в виде методических перспектив и рекомендаций, заслуживает особого внимания. В эксперименте принимали участие студенты университетов. Это был конкретный зритель, определенной социальной группы, возраста и местожительства. Музейному социологу было важно выяснить, какое впечатление производит экспонат на зрителя перед экскурсией и после нее. Учитывались исследователем и субъективные факторы ответа, такие, как случайные ассоциации или настроения самого зрителя; внешняя обстановка, т. е, условия экспозиции и наличие в зале большего или меньшего числа посетителей; общее число показанных картин; место картины в экспозиционном ряду. По итогам исследований были составлены таблицы и диаграммы, которые подтверждали мысль автора эксперимента о том, что музейного зрителя надо воспитывать, прививать хороший вкус, пока этому способствует исторический момент. Музейный персонал.

Попытаемся представить себе образ музейного сотрудника 20-х годов. В музеях работали преимущественно мужчины. Среди членов конференции музейных работников Центрально-промышленной области, а их было 56 человек-только четыре женщины. Очень высокий процент лице высшим образованием. Сотрудники музеев в большинстве случаев избирали и исполняли свое дело по призванию- работали ради самой работы. Вопрос подготовки музейных работников в 20-е годы стоял чрезвычайно остро, ввиду того, что требования музейной работы были достаточно сложными. Многие сотрудники музеев были лишены теоретических знаний. Высказывались мнения в том, что назрела необходимость периодической переподготовки музейных работников и создания постоянного печатного органа при Музейном отделе Главнауки. На конференции поднимаются вопросы; об открытии специального Музееведческого института; организации временных музейных курсов. Высказывается мысль о необходимости «специализации» музейных работников и обучении их педагогико-просветмтельной деятельности. Итак, подведем итоги изучения развития отечественной музеологи-ческой мысли 1917-1928 годов.

В качестве общей характеристики этого периода ее развития следует указать на начальный характер происходящих в ее недрах процессов становления отечественной музеологии. Он выразился в появлении отдельных признаков нового содержания в господствующих тенденциях развития музея, как общественного института.

Этот этап отмечен появлением элементов нового целостного образа «музея — научной лаборатории», в котором проступают признаки «музея — пропаганды коммунистического строя». В общественном сознании тех лет эти элементы были связаны с представлениями о музее, как о способе просвещения масс, и отражены в практике музейного проектирования и научно-образовательных концептах. В изучаемое время обращение к исследованию непосредственно музейной деятельности выразилось в интересе ктеоретическому изучению музейной экспозиции, как способа проведения в массы научного знания, унификации методов учета и хранения музейных предметов, попыткам классифицировать музеи и исследованиям потенциального музейного посетителя.

Н.А. Алимова

Обращайте внимание на то, что противоречит вашим убеждениям

Спрячьте Ваш набор убеждений и задайте себе вопрос: а что если?

Одним из серьезных недостатков интеллекта человека является в приверженности хвататься за свои личные убеждения, отвергая все свидетельства, им противоречащие.

Возможно даже эта проблема присуща такому процессу как установление дисциплины в процессе образования. Обучаемые дети, ученики, студенты зачастую поверхностно, несерьезно относятся к предмету и к преподавателю имея убеждение, что они все могут изучить и познать сами, почитав что-то в интернете.

А может поэтому, современные люди перестают читать, теряют интерес к чтению, имея убеждения, что самое главное — это работать, накапливать и потреблять?

Люди готовы обсуждать и принимать лишь те решения, которые прочно укрепились в сознании и идут по проторенному пути в мышлении. Не так часто есть желание испытывать что-то новое, идущее против правил, установившихся в мозгу.

Гипотеза, выдвигаемая человеком ищет посредством его мыслительного процесса подтверждения и свидетельства из внешнего мира утверждающие, а не отрицающие ее. 

Проживая деловую, домашнюю или социальную жизнь люди создают предположения для обоснования той или иной ситуации, всегда ведется поиск объяснений в границах правдоподобности.

Найденное и устраивающее их предстает как главная зацепка истинности. В практической плоскости они ищут опыты, подкрепляющие их мысли и станут в полную силу (во чтобы то ни стало) не принимать во внимание примеры, опровергающие их.

Таким образом люди отдают много сил для сопротивления изменениям своих личностных установок, укоренившихся в виде убеждений.

Почему это происходит?

1. Люди постоянно отвергают знакомство с доказательствами, которые в состоянии опровергнуть их убеждения

2. Увидев явно эти доказательства, они зачастую отказываются им верить.

3. Спектр глубоко устоявшихся убеждений всячески искажает смысл каких-либо новых доказательств для того, чтобы трансформировать их до уровня соответствия с имеющими установками. Таким образом, доказательства становятся внутренне выгодными и удобными для дальнейшего использования. Но уже в ущерб истинности вещей и правильности принятия будущих решений.

4. Люди осуществляют тщательный выбор информации для запоминания того, что соответствует их убеждениям.

5. Они всячески стремятся обеспечить защиту своей самооценки.

Мы разобрались с полезностью дивергентного мышления, и в рамках освоения этого блестящего процесса стоит учиться обращать внимание на все то, что впадает в противоречие с нашими убеждениями. Читая книгу, оценивая жизненную ситуацию, задайте себе вопросы: а что, если наши предположения неправильные? А что, если мы полагаем за истину то, что ей на самом деле не является? Что если истина лежит в плоскости, обратной нашим устоявшимся оценкам?

Любовь — это труд, забота и интерес

Говоря о счастье, мы упоминали, что одним из главных его критериев является любовь, признанное как искусство, которым следует упорно овладевать. Первому шагу на этом пути предложен девиз  «любить — значить отдавать» ибо только в этом случае возникает любовь и ее движущая сила, только отдавая можно рассчитывать на получение желаемого счастья в ответ. Источником  наших рассуждений выступает работа Эриха Фромма «Искусство любить»  (англ. «The Art of loving»).

Сегодня мы обсудим следующий важный вывод о любви. Общеизвестно, что людьми движут… (как вы думаете, что?). Всего одно слово - интересы. И в них можно увидеть мотивацию к абсолютно ко всему, что они делают. Бизнес, карьера, творчество, развлечения, лень (отсутствие интересов). В этом списке присутствует и любовь (я бы поставил ее на почетное место в первой пятерке интересов). Фромм характеризует любовь как активную заинтересованность людей в друг друге, их жизни и всемерном развитии. Там где этого нет, о любви не может быть и речи. 

Для хорошего усвоения этого вывода предлагается пример, взятый из притчи об Ионе, которому Бог велел идти в Ниневию (этот город в далеких VIII—VII веках до нашей  эры был столицей Ассирийского государства. В настоящее время на его территории находится Ирак (город Мосул), на левом берегу реки Тигр на холмах Куюнджик. Древние греки полагали, что основателем Ниневии являлся некий Нин).

Было слово Господне к Ионе, сыну Амафиину: «Встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в нём, ибо злодеяния его дошли до Меня»

Иона обязал Бог сделать предупреждение жителям о наказании за то, что они находятся на пагубном пути. Мол, наказание будет неотвратимым, если они с него не сойдут. Иона миссию отверг, испытывая страх за то, что жители Ниневии примут раскаяние, и Бог полностью простит их. Он радел за порядок, но чувства любви он не испытывал.

Он попытался бежать и попал в живот кита, олицетворяющего состояние замкнутости и изоляции. Таким образом, он пострадал за отсутствие любви и солидарности. Бог решает его спасти, и Иона идет к жителям Ниневии. Он передает им божью волю и все происходит так, как он думал. Народ Ниневии раскаялся в грехах своих, ушел с пути пагубности, в результате чего получает прощение Бога и город не подвергся разрушению.

Иона был в полном разочаровании, так как хотел, чтобы одержала верх справедливость, а не милосердие. В гневе он находит некоторое успокоение в прохладной тени дерева, выращенного Богом, чтобы дать защиту Ионе от палящих лучей солнца. Бог делает так, что дерево увядает, от чего Иона унывает, выражая ему недовольство. Бог ответил: » Ты жалеешь дерево, в которое не вложил труда, которое выросло и погибло за одну ночь. А я по-твоему не должен дать шансов на спасение людям Ниневии, в этом городе более 6 тысяч человек, у которых нет способностей различить что у них между правой и левой рукой. Да еще в городе немало скота».

Ответ Бога следует понять символически. Бог преподносит Ионе, что любовь - это труд на благо кого-то и содействие его развитию. Труд и любовь неразделимы. Каждый любит то, во что он вкладывает труд, каждый трудится для блага того, что он любит. 

Таким образом, на данный момент мы определились, что любить это значит отдавать, трудиться, проявлять заботу и интерес. Эти аспекты прямо ведут к следующему - ответственности. В наше время она понимается как некая принудительная обязанность, но ее истинная суть — в абсолютной добровольности. Это своего рода ответ на понимаемые явные или неявные потребности человека.

Принимать ответственность, значит быть в готовности отвечать. У Иона не было чувства ответственности, присущего любящему человеку.

Еще одна интересная мысль. Чем крепче у человека взаимосвязи с другими людьми, тем больше вероятность, то что ему будет присуща ответственность. Для зарождения и развития этого важного качества (и аспекта любви) важно приобретать опыт отношений, пронизанных ответственностью.

Только по настоящему действующего человека можно определить как реально ответственного. Например, если мужчина не женится, а всего лишь выбрал сожительство с женщиной, и имеет мотивацию в виде нежелания потому, что он в действительности ответственен и основательно серьезно относится к вопросам семьи брака — в таком случае ответственным его отношение признать нельзя. Он реального брака не пробовал, и по сути он использует все блага брака, а нести ответственность желания не имеет.

А как вы думаете, что такое ответственность?

Индийские жонглеры

Человек в белой одежде и тугой чалме выходит вперед, садится на подмостки, скрестив ноги, и принимается подбрасывать вверх два медных шарика. Так начинают представление индийские жонглеры. Кому из зрителей, казалось бы, это не под силу? Вскоре количество шариков в воздухе возрастает до четырех. Такого изощренного мастерства мы никогда не смогли бы добиться, даже для спасения жизни. Что же это: незамысловатое развлечение или нечто близкое к чуду? Чтобы обучиться даже простейшим элементам этого виртуозного искусства, необходимы постоянные напряженные тренировки чуть ли не с младенчества. Человек! Воистину ты удивительное создание, и твои пути неисповедимы!

Ты творишь чудеса, но цели не оправдывают средства их достижения. Мысль о том, каких усилий требует столь необыкновенная сноровка, поражает воображение, от нее захватывает дух. Но для профессионала жонглирование шариками не составляет ни малейшего труда, словно он участвует в трюке с механическим устройством, в котором ему только и остается, что наблюдать за изумленными зрителями и посмеиваться над ними. Но одна ничтожнейшая оплошность, малейшая нерасторопность могут стать роковыми: движение медных шариков должно быть математически точным, а в скорости не уступать молнии. С какой легкостью и грациозностью жонглер подбрасывает четыре шарика менее чем за секунду и ловит их в определенной последовательности через определенные промежутки времени! Они словно бы осознанно летят по кругу один за другим, как планеты на орбитах, весело гоняются друг за другом, словно огненные искры, выстреливают вверх, будто распускающиеся цветы или метеоры, обвивают шею жонглера, подобно лентам или змеям.

Порой кажется, что жонглер делает невозможное, причем так весело, легко, изящно и артистически непринужденно, будто у него нет другой задачи, как следить за полетом шариков в такт музыке. Есть в этом зрелище что-то завораживающее, и тот, кого оно оставит равнодушным, может быть вполне уверен, что ничто и никогда в жизни не вызовет его восхищения.

Искусство жонглеров заключается в преодолении трудностей и в торжестве красоты над мастерством. Когда сложности преодолены, кажется, будто сами собой возникают легкость и грациозность и будто для преодоления требуется лишь не прилагать никаких усилий. Однако малейшая неловкость, недостаточная гибкость или потеря самообладания могут испортить весь номер. Тут и детская забава, и чародейство. Не менее любопытны и удивительны такие виды жонглерского искусства, как удерживание на весу искусственного дерева и имитация подстреливания птичек с каждой ветки. Вас волнует исход эксперимента, и вы радуетесь его удачному завершению. Но жонглирование медными шариками своей легкостью и изяществом вызывает такой искренний безудержный восторг, какой не сопровождает ни один трюк.

Каким бы потрясающим ни было то или иное зрелище, оно не занимает меня, если не доставляет удовольствия. Так, глотание шпаг, на мой взгляд, должно быть запрещено полицией. Когда я смотрел выступление индийского жонглера, вокруг его обнаженных ступней как будто сами по себе вращались большие кольца. Моего доброго мнения о самом себе не умаляет даже речь члена палаты общин или благородного лорда. Нудная и запинающаяся, набитая до отказа банальностями, которые мог произнести кто угодно, она не трогает меня ничуть. А вот индийские жонглеры смущают и заставляют сгорать от стыда. Я спрашиваю себя: что я могу делать так же хорошо, как они? И отвечаю — ничего. Чем же я всю жизнь занимался? Разве я бездельничал и все мои труды и старания пропали зря? Или я только и делал, что переливал из пустого в порожнее, катил камень в гору и обратно3, пытаясь доказать свои доводы вопреки фактам, ища истину во тьме и не находя ее?

Есть ли хоть одна область, в которой я мог бы смело бросить вызов соперникам, в которой моя работа, лишенная малейшего изъяна, могла бы служить примером безукоризненной точности? Верх моих дерзаний — описать то, что происходит перед глазами. Могу я написать и книгу: однако это может сделать и тот, кто так и не научился правильной орфографии. И эти очерки — какой провал! Сколько ошибок, неудачных переходов, жалких аргументов и неубедительных заключений! Как мало сумел я выразить, да и то как дурно! Однако на лучшее я не способен. Я стараюсь объединить все свои наблюдения и размышления о каком-нибудь предмете и выразить их как можно точнее. Вместо того чтобы писать одновременно на четыре разные темы, самое большее, что мне удается, — это следить, чтобы нить словесного рассуждения не терялась и не запутьшалась.

У меня предостаточно времени, чтобы уточнить свои взгляды и отшлифовать речь, но первое я сделать не могу, а второе не хочу. Мне нравится полемизировать, но победить противника я способен только ценой огромных усилий, даже если он ничего особенного собой не представляет. Простой фехтовальщик в мгновение ока обезоружит противника, если тот не стоит на одном с ним уровне. Всплеск остроумия иногда производит подобный эффект в споре, но логические рассуждения лишены такой сокрушительной силы. Невозможно привести пример того, что можно назвать эталоном совершенства в этой области, и вы вряд ли отличите знатока от дерзкого притворщика или попросту шута. Я всегда с сожалением замечал, что в области интеллекта совершенство достигается гораздо медленнее, чем при овладении механическими навыками. Много лет прошло с тех пор, как я видел Ричера, известного канатоходца, выступавшего в Сэдлерз-Уэллз.

Он не имел себе равных и демонстрировал свое искусство с необыкновенной простотой и естественным обаянием. Я тогда снимал копию с поясного портрета сэра Джошуа Рейнолдса и был крайне неудовлетворен работой. Одна часть оказалась крайне плохо написана, другая отличилась грубостью и неряшливостью красок. Я не мог удержаться и сказал себе: «Если бы канатоходец допустил столько оплошностей, он давно бы сломал себе шею и я бы никогда не увидел такой пластичности мышц и отточенности движений». Что же, выходит, на канате плясать — дело сравнительно простое?

Пусть тот, кто так думает, убедится в этом сам. А штука вот в чем: что поначалу нам вообще никак не удается, в том мы впоследствии достигаем совершенства. Постараюсь объяснить это явление. Механическая ловкость достигается повторением одного и того же приема до тех пор, пока вы не чувствуете, что добились совершенства, а совершенство заключается именно в успешном выполнении определенного приема. Постоянно практикуясь, вы движетесь к поставленной цели и непременно добьетесь успеха, так как цель ваших усилий не зависит от чьего-либо вкуса, мнения или воображения, а является результатом вашего собственного эксперимента, который вам либо удается, либо нет. Если перед человеком с луком и стрелой поставлена мишень, совершенно ясно: ему предстоит попасть в нее или промахнуться.

Продолжая стрелять и бить мимо цели — то близко, то далеко, — он не может обманывать себя и воображать, что делает успехи. Разница между правильным и неправильным, истиной и ложью здесь очевидна, и нужно либо получше прицеливаться, либо продолжать сознательно упорствовать в своем заблуждении, для чего не существует ни оправданий, ни искушения. Если человек беззаботно, кое-как учится танцевать на канате, он сломает себе шею. После этого он напрасно будет убеждать нас, будто не сделал ни одного неверного шага. Он в другом положении, нежели учитель, персонаж Голдсмита: В искусстве спора очень искушен. Он спорит, даже если побежден.

Опасность — хороший учитель и воспитьтает столько же способных учеников, как и позор, поражение и презрительные насмешки. Они не оставляют ни места, ни времени для самообмана, безделья, шуток, капризов, предрассудков. Нужно всегда держаться начеку (иначе придется отвечать за последствия). Если бы индийский жонглер стал играть тремя столовыми ножами, сохраняющими свое положение, подобно листьям шафрана на ветру, то поранил бы себе пальцы. Мне случается приводить не слишком удачные противопоставления, однако пальцы мои остаются целы. Ритмика стиля куда неоднозначнее и сложнее, чем траектория полета обоюдоострых инструментов.

Если бы жонглеру сказали, что, бросившись под колесницу Джаггернаута в праздничный день, когда торжественно выезжает идол, он немедленно попадет в рай, тот мог бы в это поверить и никто бы его не разубедил. Брамины могут твердить что угодно об этом, бесконечно нагромождать догмы и нагнетать таинственность, избегая при этом разоблачения, однако их искусный соотечественник не сможет убедить постоянных посетителей театра «Олимпия» в том, что совершает потрясающие трюки, если не представит тому явных доказательств. Чтобы добиться подобной ловкости рук, необходимо вначале постоянной тренировкой и повторными упражнениями развить свою мускульную силу, а затем точно оценить, какого умения и в каком объеме еще недостает. С этой целью надо повысить физическую нагрузку и точность выполнения задачи и тем самым проверить надежность ее решения.

Мускулы усердно работают, инсганктивно подчиняясь привычке. Определенные движения рук и глаз, одновременно и многократно повторяемые, бессознательно и неизбежно сливаются все теснее и теснее. Достаточно привести конечности в движение не раз отработанным способом; тогда вы одним усилием воли с математической точностью пускаете в ход пружины механизма и можете соперничать с самим Локсли из «Айвенго» в стрельбе по мишени — «с оглядкой на ветер». К тому же то, что мы понимаем под совершенством в области механических упражнений, — это на самом деле не более чем безукоризненно точное выполнение неких действий, не требующее выхода за пределы возможностей. Вы задаетесь некой целью, для достижения которой требуется только человеческое усердие и умение, но не определяете себе отвлеченные и независимые эталоны сложности или качества за гранью возможностей. Таким образом, жонглер, манипулирующий четырьмя шариками, владеет этим приемом в совершенстве, но не сможет удержать одновременно пять и при каждой попытке потерпит поражение. Выходит, исполнитель с механическими навыками ставит задачу повторить самого себя, а не соперничать с другими.

Художник же стремится подражать другому художнику или природе, а это, по-видимому, труднее, ибо он должен целиком и безупречно повторить то, что его окружает или представляется ему в виде «дивных лиц людских»13. Это оказывается задачей более сложной, нежели одновременное подбрасывание четырех шариков, ибо жонглеру достаточно навыка и упорства, а художнику этого всегда было и будет мало. Из сказанного следует, что Рейнолдс вызывает у меня большее уважение, чем Ричер, — ибо в любом случае на одного художника, подобного сэру Джошуа, найдется немало искусных канатоходцев. По сравнению с канатными плясунами Рейнолдс не столь хорошо освоил свое ремесло, это так, но зато ему приходилось угождать гораздо более суровому, своенравному господину, невнятные желания и приказания которого непросто было воплотить на практике. Здорового ребенка можно отдать в обучение акробату или канатоходцу и спокойно надеяться на успех, но в живописи у вас ничего не выйдет: шансов на удачу будет один на миллион. В самом деле, вы можете получить на выходе столько живописцев, сколько учеников поместите в машину, но среди них не окажется ни одного Рейнолдса с его изяществом, великолепием, мягкостью, умением тонко передать настроение и мимику — разве что вам удастся переделать человека заново. Недосягаемая для искусства рейнолдсовская изысканность и есть та вершина, на которой заканчиваются механические способности и начинается настоящее искусство. Нежные краски души, безмолвное, но живое красноречие, «вперенный в небо взор» и пребьшающие в вечном движении проявления неизменного начала, которое открывается нам лишь на мгновение, но оставляет в сердце неизгладимый след, и для восприятия которого необходимо сильное тайное сопереживание, могут быть освоены благодаря природе и гению, а не прилежанию и верности правилам.

Лишь чувство, но отнюдь не тщательное микроскопическое исследование может дать ключ к пониманию искусства, ибо в поисках его во внешнем мире мы теряем гармоничную связь с ним внутри себя: пытаться отыскать суть искусства в материальном — значит утратить самый его дух. Короче говоря, из всего многообразия окружающих нас предметов в поле зрения истинного художника попадает лишь та часть, которая, согласно его вкусу и воображению, пробуждает в душе чувство красоты, удовольствия и силы и благодаря этим возвышенным ощущениям предстает перед его взором во вновь открытой внутренней сущности. У природы свой язык общения. Предметы, как и слова, также имеют смысл, и настоящий художник сумеет растолковать этот язык, только зная его применение в тысяче других ситуаций. Глаз — не слишком зоркий проводник, чтобы распознать холодный или теплый тон безоблачного голубого неба, но другое чувство помогает ему не допустить ошибки. Цвет осенних листьев ничто в сравнении с сопровождающим его ощущением, благодаря которому они лежат на холсте поблекшими, унылыми, сморщенными от зимних ветров; так созерцание становится таким же достоверным, как прикосновение.

И, как виденье, каждый нежный лист

Из сочной зелени ветвей глядит.

Восприятие природы при посредстве чувств и страстей есть наиболее эфемерное, мимолетное, изысканное и возвышенное проявление искусства; каждая частица природы — символ сердечных привязанностей и звено в цепочке нашего бесконечного существования. Разгадывание этого таинственного сплетения мыслей и чувств, ясное осознание каждого из постоянно сменяющихся впечатлений, которые «вибрируют по нервам, в складках прячутся», доступно исключительно власти той трепетной восприимчивости, что именуется даром муз.

Гениальность, воображение, чувство или вкус — не важно, как назвать эту силу, но способ ее воздействия на разум и душу не может ни вписываться в рамки абстрактных правил, как, например, в науке, ни подтверждаться постоянно повторяемыми опытами, как в случае механических действий. Мастерство голландских живописцев более всего похоже на то, что в изобразительном искусстве считается идеальным владением механическими навыками.

Одинаково достойны восхищения и достоверность рисунка, и легкость его рождения. До определенной степени здесь все безупречно. Рука и глаз сделали свое дело, а вот гениальности и вкуса не хватает. Входя в этот очарованный мир, человеческий разум, словно оказавшись на неизведанном пути или в густом тумане, слабеет, чахнет, окутывается мраком и многократно пытается продвинуться хоть немного вперед — но безуспешно; только лучшим из нас удается одержать победу, да и то лишь частичную. Неопределенное и воображаемое — это полные сомнений и трудностей области, которые мы, как Сатана, должны пройти «где лётом, где пешком».

Предмет восприятия между тем реален, а умение изображать приходит с практикой. Талант подразумевает некоторую наклонность и способность к определенной деятельности, способность, которая зависит не столько от силы и настойчивости, сколько от особой изворотливости и находчивости, как, например, при сочинении каламбуров или эпиграмм, стихотворных импровизаций, пародий на кого-либо или что-либо и так далее. Талант — это либо живость и остроумие, либо нечто, требующее ловкости рук, как, скажем, сбрасывание стакана со стола так, чтобы он упал набок, либо, наконец, хитроумие, как при разгадке, к примеру, секретной пружины в часах. То или иное умение — привнесенная извне способность, перенятая у других; такие умения охотно выставляются напоказ и легко завоевывают восхищение окружающих. Это такие благоприобретенные декоративные навыки, как танцы, верховая езда, фехтование, музицирование и другие.

Владение ими пристало лишь тем, кто спокоен душой и располагает состоянием. Я знаю человека, который, родись он с пятитысячным годовым доходом, стал бы самым идеальным джентльменом своего века. В обществе он был бы предметом восторга и зависти. Его манеры изысканно дополняли бы благородство, исходящее из его открытой души. Он флиртовал бы с женщинами, спорил с мужчинами, рассыпал комплименты, писал милые письма, играл бы в пикет или наигрывал на клавикордах, проникновенно читал или пел бы свои стихи — «nugae сапогае».

Чем не Рочестер — без пороков — или современный Серрей? Однако при нынешнем положении того человека все эти великолепные способности ему только мешают. Он чересчур разносторонен для представителя свободной профессии, недостаточно скучен для политикана, слишком весел, чтобы быть счастливым, слишком беспечен, чтобы стать богатым. Ему не хватает восторженности поэта, суровости прозаика, предприимчивости делового человека. Талантом мы называем способность делать то, что требует настойчивости и прилежания, как, например, писание критических статей, произнесение речей, изучение закона; талант отличается от гениальности, как сознательная сила от бессознательной. Изобретательность — это гениальность в мелочах, а величие — гениальность в начинаниях большого значения. Умный или изобретательный человек может выполнить любое дело хорошо, даже если оно не оправдывает его усилий. Великий человек сумеет выполнить то, что в конечном счете приобретет огромную важность. Фемистокл сказал, что не умеет играть на флейте, но может превратить самый обычный город в великий.

Думаю, эта фраза как нельзя лучше разъясняет суть обсуждаемых различий. Величие — великая сила, вызывающая великие последствия. Нужно не просто обладать ею, а показать всему миру ее значение, бесспорность и тем самым посеять определенную идею в общественном сознании. У меня нет другого представления о величии, кроме того, что великое рождается из великой внутренней энергии. В видимом мире великим называется то, что занимает много места в пространстве; в сознании оно должно быть связано и с пространством, и с временем. Величие не может ограничиваться рамками человеческой жизни — оно проходит испытание временем. Истинное величие беспредельно и не может соседствовать с величием еще более очевидным. Рожденное быстротечной, пустой славой, по сути грубо и вульгарно. Едва ли можно считать великим лорда-мэра. Патриот на час или уличньгй оратор, достигнув предела своих желаний, только продемонстрируют, сколь далеки они от истинного честолюбия. Популярность — не слава и не величие. Король сам по себе — необязательно великий человек. Да, он обладает немалой властью, но не как личность, а как король.

Он лишь управляет рычагами государственной машины, а это под силу даже ребенку, круглому дураку или сумасшедшему. Мы оцениваем короля как официальное лицо, а не как человека. В такой ситуации любой стал бы объектом низкопоклонства и любопытства. Мы смеемся над деревенской девушкой, которая, увидев короля, разочарованно воскликнула: «Боже мой, да ведь он просто обыкновенный человек!» Тем не менее сами бежим поглядеть на короля, словно надеясь увидеть сверхчеловека.

И величайшая власть, не направленная на великие дела, не имеет ничего общего с понятием величия. Уметь просунуть ячменное зерно через игольное ушко, перемножить в уме два девятизначных числа — значит проявить чрезвычайную физическую ловкость и умственные способности, но не более того. Такие действия требуют необычайных усилий, но результат им не соразмерен и не увлекает воображение. Чтобы внушить представление о мощи другим людям, необходимо каким-то образом заставить их прочувствовать ее путем либо постепенного обогащения их знаниями, либо полного подчинения их воли и вселения в них чувства покорности и благоговения. Устойчивое и продолжительное восхищение не может достаться легко или возникнуть благодаря сознательному усилию; оно должно основьюаться на неопровержимых доказательствах.

Математик, решающий сложные задачи, и поэт, создающий новый образ красоты, передают свои знания и мощь другим; на этом зиждятся, в этом заключаются и величие и слава. Джедидия Баксгон будет забыт, а логарифмы Нэпьера останутся навсегда. Законодатели, философы, основатели религиозных течений, завоеватели и герои, изобретатели и гении искусства и науки велики потому, что их деятельность приносит человечеству либо неоспоримое благо, либо огромное бедствие. У нас были Шекспир, Ньютон, Бэкон, Милтон, Кромвель. Их великие дела и мысли до сих пор не преданы забвению. Поистине нужно быть возвышенной личностью, чтобы твоя тень простиралась до отдаленных потомков. И великий комический писатель может быть великим человеком, ведь Мольер был великим сочинителем комедий. Велик, на мой взгляд, и автор «Дон-Кихота»; таких примеров много. А вот выдающегося шахматиста нельзя назвать великим человеком, ибо он покидает мир таким же, каким нашел его, когда родился. Никакое действие, совершенное ради самого действия, не является великим. Этот тезис можно отнести ко всем кратковременным, единичным проявлениям силы и таланта, не оставляющим за собою следа или образа. Получается, стало быть, что и актер не может оказаться великим человеком из-за того, что «умирает, не оставив миру отпечатка»? Я вынужден сделать исключение для миссис Сиддонс — или отказаться от своего определения величия.

Тот, кто достигает вершин в избранной области деятельности, еще не великий человек. Он не более чем знаток своего дела — до тех пор, пока не проявит черты высокоразвитого интеллекта, по которым мы распознаем воодушевляющие его идеи и движущие пружины, побуждающие его идти вперед. Все остальное — либо мастерство, либо тайна. Джон Хантер был великим человеком, это может понять любой, даже не сведущий в хирургии человек. Его стиль мышления и поведения выдает большую личность. Он мог бы оперировать кита с таким же вдохновением, с каким Микеланджело вытесывал мраморный монолит. Лорд Нельсон был великим флотоводцем, но я, по правде говоря, не очень высокого мнения о мореплавании. Сэр Хамфри Дэви — великий химик, однако я не уверен, что он великий человек. Я понятия не имею о какихлибо его открьгтиях и не встречал никого, кто знал бы о них хоть что-нибудь.

Особенность величия в том и заключается, что оно распространяет представление о себе, подобно тому, как волна погоняет волну в едином кругообразном движении. Если мы назовем великим человеком самодовольного франта, то позволим себе недопустимую путаницу понятий. У истинно великих людей мысль устремлена ввысь, за пределы собственного «я». Мне случалось встречать увлеченных полемикой сектантов или журналистов, которые высшее восхищение выражали словами: «В свое время он был значительным человеком». Однако всякое новое толкование вопроса отвергает прежнюю интерпретацию, и «память о великом ученом переживет его на полвека — не более».

Богач ни для кого не велик, кроме тех, кто живет за его счет, и своего управляющего. Величие лорда заключено в нашем представлении о его происхождении и, возможно, о его личных достоинствах, если мы не знаем о нем ничего, кроме титула. Мне довелось слышать рассказ о двух епископах, посетивших собор Св. Петра в Риме. Войдя в него, первый сначала ощутил благоговейный страх, но затем, продвигаясь дальше, почувствовал, как душа его словно начала расширяться и расти, пока не заполнила собою все здание, а другой, напротив, чем больше видел, тем сильней ему казалось, будто он с каждым шагом становится все меньше, покуда не превратился в ничто.

Это прекрасная иллюстрация великого и ничтожного ума — ибо великое притягивает великое и совершенно подавляет ничтожное. Первый епископ смог бы стать новым Вулси, второй годился только в нищенствующие монахи, а епископом был назначен, наверное, по каким-то политическим соображениям. Французы в целом не производят на меня впечатление людей значительных, но они подарили миру трех великих людей — Мольера, Рабле и Монтеня. Пора закончить отступление и завершить очерк. Примером исключительной механической ловкости может служить ныне покойный Джон Кавана, которого я неоднократно видел. Его смерть отмечалась в статье газеты «Экзаминер» (от 7 февраля 1819 года), написанной полушутя-полусерьезно. Поскольку она соответствует теме нашего разговора и совпадает с моими рассуждениями по этому вопросу, позволю себе здесь ее процитировать. В своем доме на Бербедж-стрит, квартал Сент-Джайлз, скончался известньш игрок в мяч Джон Кавана.

Когда умирает не превзойденный в своей области человек, о достижениях которого многим суждено лишь мечтать, это большая потеря для общества. Вероятно, пройдет немало лет, прежде чем покойный Кавана дождется столь же блистательного преемника. Можно возразить, что есть дела поважнее, нежели бить мячом по стене, — например, вести войну и заключать мир, произносить речи и отвечать на них, писать стихи и зачеркивать их, зарабатывать деньги и сорить ими; во всем этом еще больше шума и так же мало толка.

Однако игра в мяч ни у кого из когда-либо в нее игравших не вызывает презрения. Она прекрасно тренирует тело и дает хороший отдых голове. Римский поэт сказал: «Забота усаживается на коня за спиной всадника и цепляется за его одежду». Но это замечание никоим образом не относится к игре в мяч; всякий занявшийся ею вдвое молодеет; для него не существуют ни прошлое, ни «сейчас грядущее». Ни долги, ни налоги, «ни тайньш бунт, ни внешний враг — ничто его не тронет». Как только игра началась, его не посещают никакие мысли и желания, кроме одного: бить по мячу, направлять его в нужную точку, забивать очки. Кавана умел это безупречно.

Стоило ему коснуться мяча, как исход битвы был предрешен. Верный глаз, точный удар и неизменное самообладание позволяли ему делать все, что он хотел, и он твердо знал, чего хочет. Кавана предвидел весь ход поединка и разыгрывал его как по нотам, мгновенно обращал слабости противника себе на пользу, словно чудом или по велению внезапной мысли возвращал такие мячи, которые все вокруг считали безнадежными. Он в равной степени обладал силой и мастерством, стремительностью и рассудительностью. Он умел и тонко перехитрить соперника, и просто пересилить его. Порой, когда казалось, что Кавана вот-вот бросит мяч со всего размаха, от плеча, он умел легким поворотом кисти уронить его на расстоянии дюйма от края поля.

Слетевший с его руки мяч, будто посланньш ракеткой, неизменно двигался строго горизонтально, исключая всякую попытку овладеть им. Подобно великому оратору, который не просто не лезет за словом в карман, но мгновенно находит наиболее подходящее слово, Кавана всегда был точен, рассчитывая силу и направление своих ударов. Он играл с невероятной легкостью, не прикладывая большего труда, чем требовалось. Когда другие изнуряли себя чуть ли не до смерти, он оставался хладнокровен и собран, будто бы только что вышел на корт. Он владел необыкновенным стилем игры и достиг высокой степени виртуозности. Лишенный жеманства и манерности, Кавана никогда не бросал игру ради эффектной позы или эксперимента. Как хороший, разумный, отважный игрок, он использовал все свои отменные способности — такие, о которых соперники его могли только мечтать.

Его удары были решительны и безошибочны — в них не было ни тяжеловесности, свойственной эпической поэзии мистера Вордсворта, ни неуверенности, присущей лирической прозе мистера Колриджа, его мячам не случалось падать, не долетев до цели, в отличие от речей мистера Брума, или проноситься мимо нее, как шуткам мистера Каннинга, он никогда не играл с нарушением правил, как «Ежеквартальное обозрение», и не пускал незасчитываемых мячей, как то характерно для «Эдинбургского обозрения». Кавана — это Коббет и Юниус в одном лице. Самый лучший игрок в мире, он никогда не падал духом и оставался самим собой или превосходил себя, даже когда ему неожиданно случалось играть с четырнадцатилетним противником. Как не мог он проиграть по причине небрежности или самодовольства, так же не способен он был сделать это из лени или из-за недостатка мужества.

Отличительная особенность его игры заключалась в том, что Кавана никогда не отбивал мяч на лету, а давал ему попрыгать, и едва тот отрывался на дюйм от земли, надежно завладевал им. В своем искусстве он не знал не только равных, но и близких себе. Говорили, что Кавана мог победить, даже отдав партнеру пол-игры или пуская в ход левую руку. У него были потрясающие подачи. Однажды ему случилось состязаться одновременно с двумя лучшими в Англии игроками, Вудвардом и Мередитом, на площадке на улице Св. Мартина. Просто неслыханно, но только с подач он двадцать семь раз пробил навылет. В другой раз он встречался с Перу, который считался первоклассным игроком, и сыграл с ним матч из пяти партий. В первых трех, решивших, разумеется, исход игры, Перу получил только одно очко. Кавана был ирландцем по происхождению и маляром по профессии.

Однажды, сменив рабочую одежду на свой лучший костюм, он пошел прогуляться в свое удовольствие по направлению к таверне «Ветка розмарина». К нему подошел какой-то молодой человек и предложил поиграть с ним в мяч. Они договорились играть по полкроны на партию и за бутылку сидра. Началась первая партия. Семь, восемь, десять, тринадцать, четырнадцать очков — и Кавана выиграл. Во второй партии все повторилось. Они продолжали играть, и Кавана почти не встречал сопротивления. «Вот, — воскликнул ничего не подозревавший партнер, — вот удар, который не смог бы отразить даже сам Кавана. Никогда в жизни я не играл лучше, а ни одной партии не выиграл. Не понимаю, что происходит». Однако они вновь приступили к борьбе, и вновь Кавана побеждал в каждой партии. Вокруг собрались зрители; они попивали сидр и без конца хохотали. После двенадцатой партии, когда Каване было забито четыре мяча, а незнакомцу — тринадцать, к ним подошел человек и сказал: «Как, ты здесь, Кавана?!» Едва услышав эти слова, ошарашенный соперник уронил мяч и воскликнул: «Что?! Я все это время надрывался, чтобы победить самого Кавану?» — и отказался играть дальше. «Однако ж, — не без гордости вспоминал потом Кавана, — даю слово, я играл, ни разу не разжав кулака».

Он часто наведывался в таверну «Копенгаген-хаус», играя там на пари или за обед. Стена, которую использовали во время игры, поддерживала дымоход из кухни, и, когда удары в стену были громче обычного, повара замечали: «Это удар ирландца!» — и бараньи ноги тряслись на вертелах. В то время как Голдсмит тешил себя мыслью, что тоже кое-где имеет успех, Кавана был всеобщим кумиром на любой площадке. Когда знаменитый мистер Пауэлл устраивал матчи с участием Каваны на площадке улицы Св. Мартина, он обычно заполнял все места на галерке, продавая их за полкроны любителям игры и почитателям любых талантов. В каком бы уголке Англии Кавана ни оказался, его тотчас окружали любопытные зрители, пытаясь обнаружить, в какой именно части его тела сокрыт непревзойденный талант. Точно так же политики дивятся, когда видят, что равновесие в Европе зависит от выражения лица лорда Каслри, или восхищаются завоеваниями Британского флота, сокрытыми под хмурым челом мистера Крокера. Кавана был не менее красив, чем благородный лорд, и гораздо красивее достопочтенного министра. У него было чистое, открытое лицо и взгляд, который никогда не уклонялся от взгляда собеседника, как это свойственно книготорговцу мистеру Меррею. Кавана был благоразумным, веселым ^ и мужественным юношей. Рассказывают, что однажды, поссорившись с лодочником у Хангерфордской лестницьг, он разделался с ним, словно с мячом, в присущем ему стиле.

Словом, сегодня сотни людей с восхищением уверяют, что от начала времен мир, пожалуй, не знал лучшего игрока и никогда не мог представить себе подобного мастерства. Кавана при жизни услышал шумные крики почитателей, вместо того чтобы удостоиться хвалы потомков, которую нельзя услышать. Покойный Джон Дэвис, игравший ракеткой, был, пожалуй, единственным, пусть и из другой области, чей успех не уступал успеху Каваны. В его игре замечательно было то, что, казалось, будто не он следовал за мячом, а, наоборот, мяч следовал за ним. Он уверенно попадал мячом даже в стену шириной в один фут. Его лучшими соперниками были четыре игрока: Джек Спайнс, Джем. Хардинг, Армитедж и Черч. Дэвис мог дать каждому из них пол-игры форы, а ведь любой из четырех названных, когда бывал в ударе, мог предоставить лучшему из нынешних лондонских игроков те же преимущества. В любом ремесле, в любом искусстве существует иерархия таланта. Однажды Дэвис победил четырех сильнейших противников в одновременной игре. Кроме того, он был первоклассным теннисистом и отличным игроком в мяч. В состязаниях на площадках тюрьмы Флит и тюрьмы при Верховном суде он мог бы выступить против самого Пауэлла, некогда непревзойденного мастера игры на открытой площадке.

Последний в настоящее время владеет собственной площадкой, и мы могли бы посоветовать ему следующую рекламную вывеску: «Войди сюда, и ты забудешь всё — себя, отечество, друзей»40. И прекраснее всего то, что ни одно, ни другое, ни третье, если взвесить их недочеты, не заслуживает нашей памяти. Кавана умер от разрьвза кровеносного сосуда, который мешал ему играть последние два-три года.

Он не раз жаловался, что тяжело переносит разлуку с кортом. Он только начал погтравляться, когда, к сожалению всех своих поклонников, скоропостижно скончался. Как мистер Пиль одобрительно отметил, что мистер Мэннерз Саттон, ньшешний спикер палаты общин, зарекомендовал себя высоконравственным человеком, так и мы скажем, что Джек Кавана был ревностным католиком, непреклонно отказьтавшимся есть мясо в пятницу, — а именно в пятницу его и настигла смерть. Мы воздали должное его памяти. Никто из нас не оскорбит Могилу, где герой лежит. Hie jacet*’.

У. Хэзлитт

Верьте себе — боритесь с апатией

Тему для разговора подсказал сын. Он много общается со своими сверстниками как в повседневности, так и в социальных сетях (без этого сейчас никак — но из них мы советуем «уходить») и говорит, пришел к выводу, что в большом количестве наши молодые люди (от 18-ти лет) поражены апатией.

Юный возраст, в теле есть здоровье и силы, родители обеспечивают жизнь (кто как может), все возможности, по сути «в руках», только хватай! Но — апатия. Почему? Нет желания идти работать, оказывается потому, что любая работа — это рабство! Да, каждый наемный работник — это раб, гнущий спину на хозяина, который платит рабу копейки и тем самым наживается на несчастных.

Кто же на самом деле эти «молодые рабы»? Лентяи, мозг которых заплыл жирком от бесполезности времяпровождения? Захоленые, залелеяные родителями дети, освобожденные от всяческих хлопот и забот. Они «прикреплены» к родителям материально, а информацию к размышлению черпают из интернета, из бездонных колодцев социальных сетей, где их нежные рассудки успешно отравляются идеями потребления, прикрепления «статусности» и «классности» к вещам и людям (какое уродство).  Но получается, они же в этом не виноваты. Такое время, таковы его условия и веления, или как сейчас модно говорить — тренды. 

Еще гипотеза — возможно, они жертвы «информационной войны»? Все активно навязываемое, агрессивно воздействующее на умы юных людей отрицательно сказывается на их жизни и мироощущении, они ищут себя, но не могут найти, ведь теперь в мире не все так просто. Надо уметь, надо соответствовать, надо иметь статус, надо брать от жизни все, поменьше работать, побольше зарабатывать, не «прозябать в грязи», а путешествовать по миру.

Если из жизни ушли краски (а они точно ушли — реклама все силы вкладывает в доказательство этого) то надо обязательно купить что-то, что ее «перекрасит» или «даст новые цвета». На любой вопрос — сленговый ответ из телевизионной рекламы, которое в молодом сознании формируется уже автоматически.

Умные и сильные например, должны ездить на дорогих автомобилях, должны подарить себе «силу и власть» — несколько сотен лошадиных сил под капотом и седла из белой кожи. Права на них можно купить уже практически официально. Статистика ДТП правда ужасает, но это не в счет, это побочный эффект, для «слабых и неумных». Они ездят на недорогих небезопасных автомобилях или ходят пешком и если уж попались — извините, знайте наших, уступайте дорогу «сильным и умным».

Не умеете себя баловать премиумами, люксами — добро пожаловать в перманентную депрессию (ту самую апатию) от собственной ничтожности. А чтобы поскорее освободить место в этом мире, то на последние деньги покупайте себе… вспоминаем весь товарный ряд рекламы суперсредств: -форте -мазол -базол -онин -тин -мед -сан. В общем боритесь с апатией, таблетки для вас придумали и привезли в аптеку, бегите покупайте.

Если потратите сто рублей, бесплатно вам выпишут золото-платиновую карточку с гарантированной скидкой, за каждую последующую покупку получите бонусы, которые отслеживайте в личном кабинете в интернете. Накопите миллион бонусов — вам подарят пачку чипсов, количество канцерогенов в которых превышает все возможно допустимые нормы и впоследствии мы будем уже лечиться и от депрессии и от других серьезных болезней, вплоть до рака. И следите за нашими новыми акциями. Подарков будет еще много.

Девушкам — нужны богатые юноши, живущие на «всем готовом», юношам — нужны либо такие же девушки, либо наоборот «незамороченные на материальном». Замкнутый круг, порождающий сплошные невозможности для создания нормальных семей. Какое тут «искусство любви» с ее основами - любить значит отдавать, значит трудиться, проявлять заботу и интерес, значит проявлять уважение. Об этом речь уже не идет. Все должно быть и сразу. И побольше побольше. И при этом поменьше «заморачиваться».

На этом пора заканчивать этот негатив.

Давайте вспомним (или узнаем, кто его не читал) нашего дорогого Льва Николаевича Толстого. Помимо обладания великим талантом писателя художественной литературы, он изящно писал публицистические тексты, поразительно имеющие актуальность и по сей день. В статье «Верьте себе» (обращение к юношеству) он раскрывает суть роковой ошибки молодых людей в слепости и некритичности отношения к жизни, в нелепом копировании существующих в обществе стереотипов, дающих образ так называемых «успешных людей».

Великий мастер пера призывает не верить людям, говорящим со снисходительной улыбкой о том, что мол они в свое время тоже искали ответы на вопросы и правды жизни, но сии поиски обернулись неотвратимой неудачей и невозможно найти ответы и пути, которые приняты всеми в обществе.

А эти ответы и пути в наше время транслируются по ТВ в «уже качественном HD формате», размещаются в социальных сетях и сайтах умниками и умницами, которые преследуют свои цели. Много ли людей сейчас  задумываются об этом? Давайте задумаемся на минуту, пробудимся, как Лев Николаевич сказал от «детской покорности чужим взглядам» и поймем на дальнейшую жизнь, что надо жить самостоятельно, избирать свой путь и нести ответственность за свою жизнь, перед ее началом, которое дало ее.

Основная на мой взгляд мысль: верьте себе, когда в душе вашей будет желание не превзойти кого-то, отличиться или возвыситься над кем-то, или соответствовать кому-то.  Верьте себе, когда главное желание будет то, чтобы быть лучше самому, становиться таким, каким хочет тот Бог, который подарил нам жизнь, познавать в себе то вложенное в нас, подобное ему, начало, «жить по-божьи, как говорят мужики».

Великая мудрость, великого мудреца. Возможно кому-то придется не по душе некая религиозность мысли, но ее суть не в этом. Ее суть — в человечности, в жизни по-человечески с самой большой и великой буквы. А все агрессивно навязываемое стоит (хотя бы ненадолго — кто как сможет) увидеть в свете бесполезности, тщеты и даже вреда. 

Портрет Коббета

О Коббете сложилось столь же устойчивое мнение, как и о Криббе. Его удары так же тяжеловесны, а сам он так же несокрушим. Его орудие — не тонкое перо, но мощный кулак. Читатели поражены, когда автор «долбит им по ушам трехпудовой колотушкой»’. В одиночку с ним не совладать никакому оппоненту-газетчику, он «сведет на нет» любого городского глашатая, не даст спуску члену парламента и обрушивается даже на правительство. В отечественной политике он что-то вроде четвертого сословия.

Он, вне сомнения, не только самый влиятельный из нынешних политических писателей, но и один из лучших английских писателей вообще. Он выражает свои мысли простым, прямым, раскованным языком. Можно было бы сказать, что ему присуща ясность Свифта, естественность Дефо и сатирическая живописность Мандевиля, если бы все эти уподобления не грешили дерзостью: истинно великий и самобытный писатель не похож ни на кого другого. В какомто смысле Стерн не был острословом, а Шекспир — поэтом. Второразрядные таланты описать легко: они вполне укладываются в заданную классификацию, подпадают под стандарт. Иное дело личности незаурядные: эти не поддаются ни объяснению, ни сравнению, судить о них следует только исходя из них же самих. Каждая такая личность — sui generis — и представляет собой отдельный разряд. Я не раз пытался определить стиль Бёрка: его суровую безудержность, педантичную смелость; склонность к суховатым преувеличениям; его увлеченность темой и одновременный уход в сторону от нее — но все мои старания были безуспешны: постичь этот стиль невозможно, поскольку ничего подобного нигде более не существует. Бёрк никому не подражает, оттого и нет привычных мерок, которые можно было бы приложить к его творчеству. Даже собственные его свойства вступают в противоречие сами с собой.

Коббет не так труден. Его сопоставляют с Пейном. В самом деле, нет двух других писателей, более близких по тематике творчества и внутренним ресурсам, на которые они опираются; влияние их произведений одинаково широко; к тому же оба писателя одинаково приспосабливаются (хотя в данном случае это не слишком подходящее слово) к восприятию своих читателей. Однако, когда мы обращаемся к «Здравому смыслу» или «Правам человека» Пейна, нас поражает и, можно даже сказать, в какой-то степени освежает разница. Пейн гораздо более афористичен, нежели Коббет. Едва ли не на любой странице лучших, ранних сочинений Пейна непременно встретишь максиму, меткую антитезу или изречение, западающее в память: они служат отправной точкой полемики и вместе с тем целью, к которой автор возвращается.

У Коббета нет ни единого bon mot, ни единой сентенции, которую бы хоть раз воспроизвели снова. Если что-то из него и цитируют, то либо оскорбительный эпитет, либо обидное прозвище. В подобного рода изобретательности он непревзойденньш мастер — поистине «особенная способность»4. Как великолепно он изводил Эрскина, из года в год неизменно именуя его вторым титулом — барона Клакманнана! Коббет явно чересчур неравнодушен к таким фразам, как «сыновья и дочери коррупции»6. Пейн старался свести вещи к первоосновам, провозгласить самоочевидные истины. Коббет не интересуется ничем, кроме подробностей и конкретных обстоятельств. Пейн как будто решал для себя все заранее, заблаговременно составлял мнение и видел свою задачу только в подыскании наиболее сжатых и отточенных выражений для его изложения.

Его последователь, напротив, не имеет, похоже, ни путеводных нитей, ни готовых ответов, ни основополагающих принципов. Может показаться даже, что он ранее вообще не задумывался над вопросом, о котором взялся писать; однако на нас обрушивается нескончаемый поток сырых фактов и предварительных материалов — во всей их силе и остроте, оттого, что автор не приложил ни малейшего старания их упорядочить, разбить на части или перетасовать, дабы подогнать под теорию.

Коббет неистощим в описаниях, в нескончаемом нагромождении примеров и иллюстраций; вместе с тем общеизвестному он умеет придать всю силу новизны; его знания не выходят за рамки описываемого предмета, а стиль свидетельствует о безошибочном интуитивном постижении избранного вопроса, который поглощает его целиком. Коббет имеет дело с логическими посылками и говорит об очевидном. Суммирование выводов, подведение итогов (в чем forte** Пейна) у него происходит в более ограниченных масштабах. Коббет был бы не в состоянии сочинить простейший трактат о политике в качестве руководства для широкого круга читателей, а Пейн, по всей вероятности, вряд ли сумел бы издавать на протяжении ряда лет еженедельньш журнал, выдерживая номера в едином духе, сообщая им неизменный интерес, настойчиво и последовательно проводя определенную линию.

Труды Пейна — что-то вроде введения в политическую арифметику на новый лад; Коббет пишет дневник и обстоятельно заносит в него все происшествия и животрепещущие проблемы целого года. Коббет, с его невероятной старательностью и широкой осведомленностью, в высшей степени наделен даром внятно разъяснять читателю свою мысль, но производит впечатление человека, который никогда не начнет с начала и никогда не доберется до конца вопроса, какой ни возьми. Пейн же при помощи немногих коротких фраз, в своей обычной безапелляционной манере, «раз и навсегда решительно избавляется от всех возможных противоречий — прошлых, настоящих и будущих».

Пейн глядит на мир с птичьего полета. Коббет рассматривает его вблизи, исследует составные элементы сущего и крепко держится даже за ничтожно малые извлекаемые из них блага. Или, да простят мне пасторальную метафору, Пейн заключает мысли в овчарню ради их безопасности и отдыха, тогда как Коббет позволяет им разбрестись по всей равнине как стаду овец: пусть насыщаются и жиреют.

Коббета с удовольствием читают и те, кто с ним не согласен: он менее догматичен, чаще обращается к общеизвестным истинам и пользуется доказательствами, к которым прибегают и прочие. Его писания беспорядочнее и бессвязнее, но разнообразнее: очевидно, что его занимает не столько сиюминутный вьвзод, сколько стремление двигаться вперед под воздействием сиюминутных убеждений.

Вот почему его терпят все партии, хотя он по очереди успел досадить каждой. Его читают даже те, на кого он нападает. Реформаторы читали его, когда он стоял на стороне тори, а тори читают теперь, когда он примкнул к реформаторам. Для вигов он, впрочем, оказался слишком изысканным блюдом. По части поэзии и метафизики Коббет уступает своему прославленному предшественнику, но зато он более драматичен и живописен. Его бесчисленные, но всегда уместные описания захватывают своими naivete и жизненностью, изобилием мельчайших деталей, коих рассыпано полной мерой через край, однако они вовек не наскучивают — nunquam sufflaminandus erat.

Он из тех писателей, что не приедаются ни читателю, ни самим себе, так как всегда «исполнены мыслей»8. Он никогда не истощается, не делится с нами глухими отзвуками былой славы, не становится «докучным, тусклым и ненужным». Он вновь и вновь отправляется в путь, устраняя старые помехи и отливая новые формы. Его сосредоточенность на собственной персоне привлекает своей естественностью. Коббет рассказывает о себе не потому, что больше не о чем писать: просто собьггия из собственной жизни он использует как наилучшую иллюстрацию к затронутой теме, ибо он не такой человек, чтобы отказаться от превосходной иллюстрации из-за болезненной щепетильности; для этого он слишком увлечен и собой, и предметом своих наблюдений.

При этом он не выставляет себя напоказ, не требует выражений восторга от окружающих, но, помещая нас рядом с собой, заставляет видеть то, что видит сам. Автор не играет с читателем в жмурки, не прибегает к обдуманным намекам, не занимается неуклюжим чревовещанием, не демонстрирует свое превосходство или безрассудное самоупоение вне всякой связи с обсуждаемым предметом, не вворачивает будто бы к месту истории о восхвалениях собственной особы другими лицами: во всем у него полнейшая ясность и прямота.

Перед нами — Уильям Коббет собственной персоной, со всей подноготной, в том завидном для многих облике, в каком явился на свет: одним словом, его сосредоточенность на самом себе исполнена неповторимой индивидуальности и почти не оставляет места тщеславию. Приступая к чтению, мы с удовольствием потираем руки и подвигаемся поближе к огню: нам опять предстоит знакомство с чем-то новым и хорошо описанным, мужественным и простым, а отнюдь не пресный надоевший рассказ о самом себе. Мы садимся с автором за стол, уставленный разнообразными яствами — мясом, рыбой, дичью: нас действительно хотят угостить; приглашение не пустой звук, как в случае с Бармекидом в арабских сказках, который отделывался от гостей, предлагая им несуществующие изысканные блюда и свое общество в придачу». Мистер Коббет не принадлежит к числу писателей-притворщиков — этого не посмеет сказать о нем и злейший враг. Еще менее Коббет заслуживает обвинения в вульгарности; так способен считать разве что ничтожньш, заурядный критик. Путевые заметки, присланные Коббетом из Америки, необыкновенно выразительны: что за трансатлантический аромат!., какой естественный местный привкус!.. удивительный sauce piquante* — презрение, коим они приправлены!

Если бы Коббет уселся перед зеркалом полюбоваться собой — вместо того чтобы озираться вокруг наподобие Адама в раю, стиль его статей не был бы столь превосходен. Что за блистательное описание первого по прибытии в Америку завтрака! Его с избытком хватило бы на месяц. Ни в какой комедии не найти сцены смешнее! А как замечательно живописует он золотистые и яркокрасные хохолки американских птиц; как трогательно сокрушается о том, что леса его родины не так богаты птичьими голосами! Рощи Огайо, загубленные под топором, «оживают на его страницах», а турнепсы, которые он пересадил из Ботли, «зеленеют» в прозе. Как хорошо ему удались бедные овечки, бьющиеся на земле в предсмертных муках от укуса клеща! Чем не картина в манере Бевика, в которой проявляются сила, непритязательность и красота чувства, ггрисутцие этому великому натуралисту? А как достается от Коббета доктору Парру с его завитым париком и мистеру, непоколебимому приверженцу партии вигов! «Грамматика» Коббета занимательна не менее, чем сборник новелл.

Он чересчур придирчив к чужому стилю, однако порой излишне снисходителен к своему собственному. Как политический боец Коббет не знает себе равных. Подобно великану Отчаяние в «Пути паломника», он, размахивая дубинкой, крушит черепа противников. Не только отдельные политики, но и сама порочная система в целом не в силах противостоять его мощным, упорным атакам: однако тем же оружием, молотя им как цепом, он, наряду с оппонентами, повергает наземь и своих соратников, приводя их в состояние hors de combat*. &га скверная наклонность, этот никуда не годный принцип политической тактики довольно широко распространен.

Будь удары Коббета постоянно направлены на одну и ту же цель, любой утративший популярность министр давно бы сложил оружие: вместо этого наш вояка крушит направо и налево всех подряд, без разбора и жалости, и, расчистив для себя площадку, тут же покидает ее как раз тогда, когда ему следовало бы закрепиться на ней намертво. Он бодает противника в живот, лишая того всякой охоты сопротивляться; бьет правых и виноватых, сражается с целым светом и, если вы приходите к нему на помощь, желая закрепить достигнутый перевес, ставит вам подножку, опрокидьшает ниц и от души колотит лежачего, как янгуасские погонщики некогда лупили палками Росинанта. «В фигуре прыг-скок он лучше всех в Иллириш.

Единым духом Коббет оплачивает счета старой дружбы и только что завязавшейся вражды; ведет залповый огонь, обрушивает «разящий ливень стрел»21, обмакивая перо в чернильницу. Ничуть не заботясь о собственной репутации и о возможных пагубных последствиях для дела, за которое воюет, он выбивает оружие из рук любого противника — и возможного помощника. Он, в сущности, не переносит никакого успеха, даже если это будет успех его собственных воззрений, его единомышленников: стоило бы хоть одной из его идей сделаться популярной, как он тут же восстал бы против нее. Короче говоря, где бы ни объявилась какая-то сила, он тут как тут: бьет тревогу, бодает все препятствия, подобно единорогу, устремляющемуся к дубу, и утверждает себя только в противоборстве с мнениями и желаниями всего света.

Плыть по течению, соглашаться с другими — не в духе Коббета. Если бы ему удалось добиться парламентской реформы, можно с уверенностью сказать, что очень скоро он выступил бы против нее и постарался очернить дело собственных рук. Разлад с детищами пера у него наступает, едва только они входят в моду — и теряют свободу. Причиной тому, как я думаю, не суетность и не легкомыслие, но воинственность, заставляющая нашего автоpa идти наперекор всему и только в таком неизменном противостоянии находить удовлетворение. Не будь этого, он уже сокрушил бы и башни, и «гнилые местечки» на всей земле тараном неумолимых доводов; в действительности же, как только он бы увидел их близкое падение, так сам принялся бы укреплять их, назло собственным сторонникам.

Он никогда не соглашается с устоявшимися понятиями и ничего не сделает для утверждения на их месте новых. Против всего устоявшегося он вступает в борьбу, ибо оно угнетает его или, по крайней мере, так ему кажется. Он не успокоится, пока его не сокрушит, после чего можно будет искать новые поводы для выступлений. Движущая сила Коббета — отпор, основное свойство характера — противоречие. Идя всему наперекор, он как подлинный сын Измаила остался без единого друга. В политике он постоянно играет в пятнашки, стараясь задеть первого, кто попадется под руку. Хотите, чтобы он отступился от своей точки зрения, воспылал к ней непреодолимой ненавистью?

Встаньте рядом и непрерывно долбите ему о ней прямо в уши. Находясь в Англии, он без устали обвиняет торговцев «гнилыми местечками» и высмеивает систему в целом; в Америке его раздражают свобода и республика. Если бы он задержался там еще немного, то наверняка превратился бы в верноподданного приверженца Его Величества короля Георга IV. Коббет писал памфлеты против Французской революции, когда миллионы приветствовали ее как зарю свободы. Когда же революцию — отчасти, разумеется, не без его содействия — удалось очернить в глазах почти всех англичан, он тут же, с двумя-тремя единомышленниками, обернулся стойким бонапартистом. Коббет всегда на стороне борющейся, но еще не победившей партии: неизменно обнаруживая благородную отвагу, он, однако, зачастую оказывается не прав. Ему недостает принпипиальности: он не раболепен и не корыстолюбив, но становится жертвой собственного своеволия.

Крушить и ломать — вот его главное желание; на прочее он не способен. Об этом нельзя не сожалеть: с такими талантами Коббет мог бы творить великие дела, если бы упорно двигался к какой-либо важной цели, тщательно работал над каким-нибудь вопросом или со всей страстью отстаивал ту или иную точку зрения. Он меняет взгляды, как меняет друзей — как правило, по тем же мотивам. Он не выносит устоявшихся мнений: стоит им только утвердиться в его душе, как он тут же затевает с ними ссору. В вечной погоне за истиной он любит схватить, потрепать и уничтожить какой-нибудь вопрос, чтобы затем отшвьгрнуть его как раздавленное насекомое; потом затеять очередную игру с преследованием и, обретя новое дыхание, мчаться по кустам и болотам, в то время как возбужденная толпа вопит у него за спиной, а ее предводители то и дело сбиваются со следа. Это Коббет называет королевской охотой. Он одобряет ее, так же как игру в палки, или фехтование, или любое другое занятие, которое разгоняет скуку. Ему нравится сам процесс спора: резкие выпады и удары, броски и падения, разящие уколы аргументов. К выгодам мирного разрешения поединка он безразличен: едва только вопрос благополучно улажен, забава теряет для него всякий смысл.

К сказанному выше добавлю, что существует и другая сторона медали. Мистера Коббета можно было бы назвать честнейшим, но при этом абсолютно беспринципным человеком. Данный парадокс объясняется следующим образом. Коббет предельно искренен в том, что заявляет в конкретньш момент времени, в той роли, которую на себя берет. Однако в этой роли им движет исключительно упрямство, прихоть, он гонится за новизной и руководствуется скорее собственным болезненным самолюбием, нежели непоколебимым уважением к истине или привычной тягой отстоять свою правоту. Он не похож на продажного, изворотливого приспособленца (никто не мог бы писать так, как он, не преисполнившись искренней верой в написанное), но ум его обманут и порабощен сиюминутными, необузданными, не знающими покоя страстями.

Он не отстаивает какое-либо мнение предумышленно или ради денег, но поддается первому же брошенному вызову, первому капризу, которьш возникает в его голове. Он смотрит на вещи сквозь жар чувства, не соотнося их ни с какими основополагающими принципами. Система его мышления нарушается под влиянием любого предмета, которьш поражает его воображение или ввергает в уныние. Вероятно, одна из причин описанного явления — недостаток у Коббета систематического образования. Он — самоучка, и связанные с этим достоинства и недостатки бросаются в глаза и ошеломляют.

Признаётся, что редактор журнала «Политический вестник» «двухпенсовая чепуха», как его называли, пока после принятия парламентом одного закона цена не поднялась до шести) — не ученый и джентльмен, хотя и обладает свойствами, благодаря которым, при чуть большем благоразумии, заслуживал бы (в глазах публики) обоих званий.

Коббету недостает знаний о том, что было открыто до него, недостает вех, по которым он мог бы ориентироваться, общих принципов, которые помогли бы ему в конкретных случаях. Не обладая представлениями, необходимыми для сравнительного анализа или выявления философских основ различных взглядов, он полагается на собственную прозорливость или непосредственные наблюдения. Он видит вещи не в широком масштабе и не в перспективе, пусть даже отдаленной и скрытой туманом, а так, как они возникают перед ним, — близкие, ощутимью, доступные.

Его открытия всецело принадлежат ему одному, и он не знает ничего иного, кроме того, что открыл сам. Он весь в постоянной спешке и горячке замыслов; в его мозгу беспрерывно кипят все новые и новые проекты. Каждое прозрение рождает новую систему; заря нового мира без конца занимается для него. Он то и дело превосходит самого себя; возникшее последним мнение для него единственно истинное. Сегодня он мудрее, чем вчера, так почему же завтра не станет еще мудрее, чем сегодня? Люди ученые не так остроумны, как наделенные умом, но не получившие образования, однако лучше знакомы со способами удерживать интеллектуальное равновесие; может, они и глупее, но основательнее; существует меньше вероятности, что самонадеянность мудрости и нетерпеливость поздно и трудно обретенной образованности уведут их в сторону.

Они не влюбляются с первого взгляда в показную экстравагантность и не принимают за девственницу затасканную гипотезу только потому, что не знакомы с порядками, существующими на свете. Они не кидаются на все новое, как на добычу, но избегают грубого подлога, стараясь не превзойти мудростью тех, кто шел впереди, а просто проявляя мудрость в той же мере. Пейн однажды заметил: «Что я написал, то написал», как бы сочтя ненужным дальнейшее провозглашение своих принципов.

Иное дело мистер Коббет. Написанное им ранее вовсе не определяет его дальнейшие труды. Каждый день он узнает что-то новое; и каждую неделю занимает позицию, чтобы отстаивать мнения, возникшие у него в ггредыдущие семь дней, в схватке и с другом, и с врагом. Неистовая непоследовательность, упорное непостоянство, сознательное отсутствие всяческих правил и методов — не они ли помогают ему действовать с неиссякающим воодушевлением, разнообразием и задором? Он никогда не повторяется.

Что ни выпуск журнала, то новые виды на будущее. Его рассудок чурается пут и оков, не терпит никаких обременении; его понятия ничем не скованы и совершенно свободны. Если бы он попал в стесненные обстоятельства, ему пришлось бы, как многим другим, стать обыкновенной наемной лошадкой. Он же может позволить себе «пространства волю и предел широкий» . Противоположные стороны вопроса он защищает с одинаковой стойкостью. Если никто не в силах выстугаггь против него, тогда он сам для себя — весьма достойный противник. Защищает ли он реформу (как теперь), нападает ли на нее (как раньше) — всякий раз он делает это лучше других. Где бы он ни оказался, начинается борьба; его аргументы вески, обвинения неотразимы. Коббет не из тех, чьему дару грозит опасность иссякнуть.

Он «неуклюже мечется и бросается из стороны в сторону»; устав лежать на одном боку, тут же поворачивается на другой. Происходящая время от времени перемена точки зрения не просто вносит разнообразие и расширяет круг его тем («Политический вестник» сделался арсеналом, в котором хранятся всевозможные виды припасов и оружия, необходимых в политической борьбе), но и сообщает дополнительную живость и остроту его манере обращения с ними. Мистер Коббет ни одно свое доказательство не считает окончательным; он не занимается изготовлением справочников.

Мы видим, как идеи его закладываются, бродят и переливаются через край вместе с вновь вскипевшей концепцией. Наблюдая в живую этот процесс, мы непосредственно постигаем основы и источники его оптимистических, неустоявшихся заключений. Он не позволяет нам произвести пробу и оценить ход рассуждений, но выливает всю массу с осадком.

Речь изобильна и ясна, как день:

Писал так Шиппен и старик Монтень32.

В этом-то и кроются сила и доходчивость его произведений. Доказательства не застывают и не путаются у него в голове, но сразу же переносятся на бумагу. Идеи он подает, как оладьи, прямо с пылу с жару. Свежесть теорий придает ему смелости. Словно юньш сильньш новобрачный, он по утрам покидает прежнюю приглянувшуюся гипотезу, чтобы вечером вступить в союз с другой. Ни в коем случае не будет он хранить верность своим мыслям — не на такого напали. Среди всех его точек зрения нет ни одной миссис Коббет.

Он сполна использует последнюю из встретившихся ему на пути идей: хватает ее железной хваткой, грубо треплет и мнет, как ему заблагорассудится, осуществляет над ней свою злую волю, пресьпцается и отбрасывает прочь. Погоня нашего автора за новыми мыслями не столь удивительна: куда примечательнее его способность забывать старые. Он не стремится к постоянству, подобно мистеру Колриджу, а откровенно порьюает все связи с самим собой. Не чувствуя ни малейшей личной ответственности, он и от принципов, и от друзей отказывается с тем же категорическим безразличием, с каким Антифол Эфесский не признал Эгеона Сиракузского.

Продельвзает он это с удивительной легкостью. Только однажды Коббет проявил себя романтиком — когда привез из Америки останки Томаса Пейна, чтобы проделать с ними путь по регионам, более других недовольных правительством. Сразу же после высадки в Ливерпуле он покинул прах великого человека на произвол судьбы и отправился в Лондон, где поспешил заявить, что никогда не разделял политических и богословских взглядов Пейна, но высоко чтит покойного кумира за финансовые спекуляции и за предсказание судьбы бумажных денег. Мы могли бы поверить в искренность его слов, если бы он воздвиг в честь усопшего скромных размеров золотую статую; однако, для того чтобы объявить человека святым покровителем и великомучеником и, выкопав его «зарытые в земле святые кости», выставить их для поклонения на показ черни, необходимо нечто более возвышенное и одухотворенное, нежели одобрение его опытности в делах, касающихся подсчета фунтов, шиллингов и пенсов!

Ясно, что Коббет предал собственньш замысел как недостаточно созревший. Мужество покинуло его, восторг угас — и отречение осуществилось. Пиетет Коббета недолговечен, и неистощим наш автор лишь в презрении и негодовании. Я привел только один пример его зависимости от обстоятельств. Коббет имеет дурную привычку пророчествовать и не прекращает это занятие, невзирая на беспрестанные промахи. Пророчества не идут к стилю мистера Коббета. Он называет конкретные имена, места, даты фядущих событий. Согласно его предсказаниям, реформа в парламенте должна была произойти в марте 1818 года.

Но ничего подобного не случилось, и с тех пор мы об этом более не слышали. Не вспоминая о несбьшшихся предсказаниях, он с уверенностью принимается за новые — так деревенские жители продолжают искать в альманахе прогноз погоды на следующую неделю, хотя все предыдущие прогнозы не оправдались. Мистер Коббет велик в нападении, но не в защите. Он не вступает в трудные, продолжительные битвы, не терпит даже малейших поражений. Если кто-то на него нападает (правда, на такое отваживаются немногие), он тут же пускается наутек.

Подобно школьнику-переростку, он привык своевольничать — и не расположен ни соперничать, ни бороться за превосходство. Как всякий трус и забияка, Коббет хочет наносить удары, но не принимать их. БитБен в политике, он способен обрушиться на врага и подмять его под себя, но устоять долго не в силах и начинает шататься от немногих ловких ударов. Стоит кому-то насесть на него, он тут же ускользает от полемики. Несколько лет тому назад «Эдинбургское обозрение» вцепилось в него, что называется, мертвой хваткой.

Мистер Коббет ограничился рассуждением о том, сколь аккуратнее английские огороды выглядят по сравнению с шотландскими. Однажды я зашел в книжную лавку на Флит-стрит, чтобы спросить «Обозрение». За прилавком стоял молодой шотландец. На мое замечание о том, что мистер Коббет не останется в долгу, северный бритт поинтересовался не без тревоги: «Не думаете ли вы, сэр, что мистер Коббет способен причинить вред шотландской нации?» Я ответил, что имел в виду всего лишь умение мистера Коббета обороняться. Однако писатель не стал себя защищать, зато проникся с тех пор к «Эдинбургскому обозрению» глубокой неприязнью. Теперь для него этот журнал еще ненавистнее, чем «Ежеквартальное обозрение». А для меня — нет.

У. Хэзлитт

Мишель Монтень (Michel de Montaigne)

Если я предложу Вам к прочтению очень искреннюю книгу, будете вы ее читать? И существуют ли таковые сейчас? Мортимер Адлер советует читать и изучать великие книги. Одной из такой книг можно смело представить философские очерки талантливого мыслителя XVI в. Мишеля Монтеня (Michel de Montaigne), которым он дал название "Опыты". Бесспорная ценность этого труда в том, что автор побуждает читателя к самостоятельному осмыслению событий и явлений. Это пленяло многие выдающиеся умы. Пленяло забавным и любопытным чтением. 

Труд изобилует блестящими нравоучительными примерами с интересными авторскими комментариями и этот уникальный писательский симбиоз преподносится читателю как "учебник жизни". Автор работал над текстом в течение 20 лет. Хотите заинтересую еще больше? "Опыты" Монтеня были настольной книгой для чтения великого русского писателя Льва Николаевича Толстого. В свое время, оставляя навсегда Ясную Поляну Л.Н. Толстой взял с собой книгу Монтеня.

Часто мы ищем ответа на обычный бытовой вопрос, но современный суетной мир с его спресованной и интернетной псевдореальностью не может дать нам даже намека на какие-либо ответы. И в этом случае кому-то сможет помочь опыт великого мыслителя прошлого, которому было неведомо телевидение и реклама, но который очень тщательно следил за Человеком. 

И вот на какие мысли я бы хотел обратить ваше внимание.

Чтобы делать успешно свое дело нужно изучить свой характер, свои наклонности, размеры своих сил и способностей. При этом следует помнить что жизнь не возможно втискивать в какие бы то ни было рамки. Радостное ощущение бытия можно получить только в условиях безграничной толерантности и этот же путь позволит избежать повседневных всяческих конфликтов. Дома и на работе, за рулем и в отношениях с близкими. Это поможет нам стать лучше.

Общеизвестно, что достижения цивилизации дарует нам облегченные, проторенные пути. Монтень еще в XVI веке решил предупредить нас, как усыпляется и обессиливается человеческий ум, проницательность на предначертанном и проторенном пути. Многие люди не упражняют и не совершенствуют свои собственные силы и в результате имеют перед собой навязанные чужие мнения, мифы и вымыслы. Они становятся жертвой лжецов. А человек внимательный не может не заметить, что лжецы в конечном итоге забывают об осторожности и открывают себя во лжи. Ведь человеческая память трудно вмещает большое количество вымышленных и несхожих друг с другом образов одного и того же предмета или явления.

Великий мыслитель Монтень говорил, что человек изумительно суетное, поистине не постоянное и вечно колеблющееся существо. В душе, которой теснятся страсти отдается предпочтение обольщения самой себя вымыслами, при этом создаются ложные и нелепые представления. Порой она сама в них не верит, но лучше так, чем оставаться в бездействии.

Любой автор — человек уникальный имеющий собственный стиль изложения текстов. Монтень обращал внимание на то, что он выражает на бумаге мысли по мере их появления, временами они появляются гурьбой и создают тесноту, иногда возникают соблюдая очередность и являются одна за другой. Как автор он стремился показать их естественное движение во многообразии всех зигзагов.

Обратите внимание, как красиво он говорит, что  "местности, где я уже побывал прежде, или прочитанные ранее книги всегда радуют  меня свежестью новизны". Используя изящество слов он сообщает нам как важно путешествовать, возвращаться и посещать известные места, прославленные историей, как важно перечитывать книги (мы договорились с вами делать это не менее трех раз). 

Изучая труд Монтеня, мы продолжаем постигать искусство чтения, мы верим в себя выделяем главное, обсуждаем и комментируем, ведь читать — это значит писать и соблюдать важные правила чтения. Тысячи путей уводят от требуемой цели, и лишь один единственный ведет к ней. Мы будем его искать и идти по нему.

Михаил Юрьевич Лермонтов

Правила жизни

Вечные вопросы всех времен и народов: что будет завтра, что со мной произойдет, как мне выжить в бесконечной борьбе и перманентном кризисе, конфликтах и решении повседневных проблем? Как прожить жизнь счастливо и с пользой? Современные реалии эти вопросы еще более конкретизируют до примерно таких: как распознать ложь, и защититься от ее последствий? Как вести себя, что говорить и что делать в разных опасных случаях для физического и морального здоровья?

Д. Темплтон в своем сочинении [5] »Discovering the Laws of Life» (Всемирные законы жизни-англ.)  предлагает ряд определенных ответов и правил для тех, кто желает искренне учиться и сделать свою жизнь богаче в нравственном и духовном планах. Речь идет о любви. Тем, кто хочет ее испытать необходимо научиться ее дарить искренне, без лести и сантиментов. Мысли слова и поступки человека ставят его в центр силового поля любви. Естественное проявление расположенности, доброты и снисходительности к окружающим это дар исходящий и в тоже время возвращающийся обратно. При чем нет необходимости поиска меры эквивалентности обратного к отданному. А то, что вернулось, следует воспринимать с благодарностью.

Человечество имеет громадное количество источников толкования правил жизни, созданных творцами науки и искусства, но так ли много людей обращается к этим источникам в своей реальной жизни? 

Похоже, что современность отрицательно отвечает на этот вопрос и что касается нашей страны, чаще встречаются как народные предчувствия, так и оценки-прогнозы экспертов-специалистов, касающиеся ухудшения общей ситуации. Эта мысль буквально «витает в воздухе».  В обществе возрастают пессимистические настроения. Они дополняются событиями в соседней Украине, которые резко изменили к худшему для нас геополитическую ситуацию [1]. Кроме того следует заметить, все это происходит на фоне общих глобальных мировых проблем, среди которых глобальное потепление является «главным вызовом нашего времени».  Средняя температура повышается, уровень моря растет, ледники тают [2, с.5].

Изменения климата, всеобщая рецессия в экономике, социальные изменения в обществе (как например, бездетность становится социально не порицаемой позицией), все эти проблемы разной «степени турбулентности» обрушатся своим весом обратно на людей, ими же и подготовленные за много лет в результате частичного непринятия или полного игнорирования правил жизни, вытекающих из самого естества природы. Такое отношение провоцирует своего рода «застой» на все усугубляющем фоне всеобщей фальши и неподлинности. Еще одна проблема, претендующая на глобальный статус может быть сформулирована примерно так: «неосознанность происходящего». Источник ее возникновения возникает по трем явным причинам. Во-первых, усиливающаяся информационная война посредством СМИ, во-вторых, как бы это парадоксально ни звучит, планомерная борьба за снижение качества образования, и в третьих, люди, вгоняемые в потребленческую гонку или занятые борьбой за выживание — слишком заняты, чтобы осознавать что-либо вообще. Так, вместо того, чтобы идти в ногу с природой по одной дороге, человечество выскакивает против нее, на встречную полосу. И она этого не простит.

Законы природы постоянны, они будут выполняться вне зависимости от того, познаны они обществом или нет. А духовные законы работают в мире столь же четко, как и законы физики. Их нельзя отделить от жизни никакими закономерностями рыночной экономики, выявленными исследованиями экономистов за всю историю ее существования. Невидимой рукой рынка нельзя решить проблемы человечества. Все должно быть видимым и прозрачным. Экономика должна решать основную задачу эффективного распределения материальных благ для решения задач общества, а не становиться ее антиподом — хрематистикой, которая делает накопление богатства как самоцель, как сверхзадачу, как поклонение прибыли. В правилах ее игры участниками могут стать лишь избранные, все остальные подлежат порабощению или уничтожению. В погоне за ярлыками на участие в этой игре люди делают множество ошибок, калечатся эмоционально, становятся зависимыми и разочаровавшимися.

За глобальным застоем, начнется пора «глобальной перестройки»  [2, с.99]. Природа не будет терпеть постоянно неприятие ее законов. Претенденты в герои нашего времени заняты мелкими, сиюминутными проблемами и выгодами, порой идут по ложному пути, заостряя внимание на то, что в нем особенно не нуждается. Возможно, таким образом отвлекают от наболевшего? О чем-то стыдливо молчат политики, экономисты и социологи. В результате, современность не рождает своих героев, им попросту неоткуда взяться в дремлющем социуме. По сути, он сам не нуждается в героях и не создает их. Разве что искусственно, с помошью мощных атак средств массовой информации [3, с.98]. Но вчерашний претендент в герои, будь он «эффективный менеджер» или светоч профессорско-профанной науки в определенный момент получает со всех сторон львиную долю критики, в результате чего, то что было архиважным вчера, сегодня полностью задвигается для расчистки новых дорог бесконечным реформам и новым «проектам». Ничего нового так и не происходит, а старому и надоевшему приписываются новые и ложные смыслы новизны и совершенства. Профессионалы своего дела уходят, приходят на их место другие, которым мало интересен опыт прошлого. Они нацелены создавать броские креативы, в короткий срок показывающие свой блеск, но долгосрочного планирования нет и все дело, в целом страдает.

У экспертов доходит дело и до обидных обвинений, но ведь и они, в свою очередь, не лишены здравого смысла. Так например, Кричевский Н.А. утверждает, что лицемерие, двуличие видны в современной России всюду: в международных отношениях, во взаимодействии государства и общества, в межличностных контактах, во внутренних монологах. Наше общество поражено эпидемией лжи. Лгут все, государство общество и индивидуумы. Ложь, лицемерие, двуличие становятся общепринятой нормой поведения, неписанным правилом достижения успеха [4], несмотря на то, что многие согласятся с тем, что честность и правдивость высоко ценятся во всех мировых культурах и сообществах. Движущей силой людей всегда были интересы, но имеется большая разница в том, когда интересы сконцентрированы вокруг одной общей идеи и когда интерес у каждого свой, реализующейся через кривду и жадность. В первом случае история покажет огромную силу интересов и поучительный пример миру, во втором случае в конечном итоге будет получено разбитое корыто.

В рамках второго случая заглянуть в себя и сказать правду становится все сложнее, гораздо проще манипулировать тем, что есть на поверхности, делая таким образом ложь «своей правдой». Человеческий глаз смотрит наружу, а то что внутри доступно только по-настоящему ищущим. Именно они, в своем единстве, способны разрешить устоявшийся конфликт правил и реалий жизни.

1) Г. Цаголов. Обманутая экономика //Наш современник.-2014.-№ 5.-С.176

2) А.Волков. Климат: мы все еще ему не верим //Знание-сила.-2014.-№ 8.

3) А. Крушанов. Увы, — застой… зато глобальный // Знание — сила. 2014. № 8.

4) Кричевский Н.А. Экономика во лжи. Прошлое, настоящее и будущее российской экономики, 2014, Издательство: Эксмо, ISBN: 978-5-699-71943-3, 320 стр.

5) Д Темплтон за 90 минут. Всемирные законы жизни: Современный литератор; 2004, ISBN 985-14-0669-4.

Александр Белолипецкий, специально для radnews.ru

Без уважения любовь не может жить

Наши рассуждения о любви привели к нахождению ее отдельных важных компонент. Суть первого состоит в том, что любить — это значит отдавать (а не брать), второй раскрывает смысл любви во взаимном активном интересе людей друг к другу, в проявлении заботы и готовности трудиться во благо любимых, откуда возникает добровольная ответственность. Однако ее появление требует определенного опыта отношений.

Ответственность сама по себе категория очень сложная, легко ранимая и может быстро трансформироваться в порочное желание превосходства если на ее пути не будет такой компоненты, как уважение. Это чувство не может быть основано на страхе, оно в первую очередь основано на способности воспринимать человека целостно, таким, какой он есть, на осознании его уникальной индивидуальности. Всякая эксплуатация здесь категорически отвергается. Мысленно проговорим следующее.

Я хочу, чтобы мой любимый человек был в процессе роста и развития, шел выбранной им дорогой, жизнь его не должна быть «службой для меня».

Если я его люблю, то всецело чувствую с ним единство, причем с таким, какой он есть, а не с таким, как диктуют мои желания, которые хотят иметь средство для достижения моих целей. Уважение возможно, если я обладаю независимостью, могу крепко держаться за жизнь без посторонней помощи, без желания власти над кем-то или использования кого-либо. Любовь — плод свободы и никогда не может быть плодом господства.

Любить человека — значит раскрывать ему его подлинную красоту, его собственную ценность, неподдельную важность, откровенно радоваться тому, что он рядом, проводить с ним свое время, поддерживать с ним общение. Говоря иначе, «если я кого-то люблю, я по настоящему ценю другого человека и всеми доступными средствами передаю ему это чувство». И тогда совершенно становится понятно, что без уважения любовь не может жить.

Фромм утверждает, что если не знать человека, то уважать его невозможно. Слепость заботы и ответственности снимает знание о человеке, которое, в свою очередь, было бы пустым, если бы его подлинным мотивом не была заинтересованность.

Уважение проявляется в разных плоскостях. Когда речь идет о действиях, здесь подразумевается демонстрация вежливости, этики, хороших  манер. Говоря о внимательности, уважение подчеркивается через чуткое восприятие и слушание того, что желают высказать другие. Стоит заметить, что люди не часто на это способны, но при этом всегда хотят, чтобы такого рода уважение такого типа к ним проявляли в обязательном порядке.

Сквозь призму любви уважение приобретает особые качества, каждая мысль о любимом трогает струны души, даря возвышенные мелодии о нем, в которых слышна каждая мелкая деталь, передающая его внутренний мир, его интересы, и их беспрестанно хочется изучать, делать все новые и новые открытия.

Эти кристаллы знаний не ограничиваются поверхностным уровнем, они обладают магическим свойством проникновения в самую сущность. «Я могу читать его по глазам, чувствовать его эмоции, беспокойства и радости».

В любви проявляется специфическое желание — познать «тайну человека».  В наш научный информационный XXI  век многие общие биологические аспекты жизни людей остаются тайной за семью печатями. При этом еще у каждого отдельного человека есть своя тайна. Как говорит Фромм «мы знаем себя, и несмотря на все наши потуги, мы не знаем себя». Чем полнее мы осознаем глубины самих себя (или кого-либо другого), тем дальше цель познания отдаляется от нас. И все же мы не можем бросить желание проникновения в тайну души человека, в «сокровенное ядро», которое и есть «он».

Выявлено два пути к осуществлению этого желания - жестокость и любовь. Первый путь и его производные в виде господства, садизма, навязывания идей даже не будем рассматривать. Отчаянность и гнусность этого метода в том, что он делает жертву такой, какой хочет ее видеть «агрессор», превращая ее просто в «свою вещь или собственность», заставляя мучениями выдать свою тайну, но в конечном итоге кроме бед это не даст никаких результатов. Если хотите примеры, прямо сейчас включите телевизор, посмотрите новости, «невыдуманные истории, о которых невозможно молчать». Такой негатив на нашем телевидении присутствует в изобилии и это пожалуй, отдельная тема для разговора.

Второй путь — это активное слияние с другим человеком, при этом желание познания исполняется единением. «Я обретаю благодаря единству знание о том, чем человек живет, о его способностях, но благодаря мысли это знание получить невозможно. В любви, в отдавании себя, в проникновении в другого человека я познаю себя, нас обоих. Я должен сделать это объективно, чтобы увидеть действительность и преодолеть все иллюзии».

Завершая разговор, следует отметить, что, знание, уважение, ответственность и забота полностью взаимозависимы. Это ценнейший набор установок, которые должны быть даны каждому человеку, открывать его зрелость и развивать силы созидания, уверенности в себе.