У Рязанского кремля. 23 марта 2013 г.

В 2013 году выдалась чрезвычайно снежная зима. Но что может помешать рьяным автопутешественникам? Снегопад точно не может. Однако, будьте острожны на зимней дороге. В дороге как и в жизни, мы должны помогать друг другу. Водители пешеходам, пешеходы водителям и водители водителям. Дорога таит в себе немало опасностей и мы обязаны помнить об этом. Современные электронные системы «устойчивости» автомобилей весьма полезные изобретения, но они не являются панацеей от всех бед. А беды эти от небрежности и от невнимательности участников дорожного движения. От владельцев дорогих автомобилей полагающих, что их автомобили парят над ледяной асфальтовой коркой и не подчиняются законам физики. От этого очень часто на наших дорогах встречаются груды искареженного металла и появляются истории покалеченных жизней. Давайте беречь друг друга! А в выходной день предлагаю посетить город Рязань, его знаменитый Кремль.

От Москвы (от собственного дома) до Рязани (Рязанского кремля) по навигатору — 202 км. Время в пути 3 часа 40 минут (с учетом погоды и пробок).

Кому пришлось бывать в Рязанском кремле, невольно тут уносится мыслью в далекое от нас прошлое, как тут все не похоже на бурную жизнь нашего века. Здесь так и тянет вспомнить рязанскую старину и представить себе картины старой рязанской жизни; и прежде всего приходит в голову вопрос, когда и как зародился город. Чтобы ответить на этот вопрос, пойдем на обрывистый берег Трубежа, станем около Рождественского собора и посмотрим на то, что раскинулось перед нами.

Внизу змеей извивается Трубеж и катит свои тихие воды в Оку; за Трубежем раскинулись изумрудные луга, слева желтеют борковские пески и чернеет село Борки, дальше на крутояре виднеется село Канищево; прямо перед нами темнеет Луковский лес, далеко за ним чуть белеет в тумане Богословский монастырь, а вправо — луга, за ними Ока, за ней — луга, пески, дальше видны — села Шумошь и Поляны, а за ними луга, и вдали кругом — синеют леса и леса без конца. Подойдем поближе к Духовской церкви и зайдем за нее: под нами в Трубеж впала Лыбедь — извилистая речушка — не речушка, ручей — не ручей.

Вы стоите на мысу, на высоком мысу, там, где Лыбедь впала в Трубеж, на мысу, что врезался в заливные луга и стоит, во все стороны озирается. Прислушаемся теперь к тем названиям, что слышатся вокруг нас: Трубеж, Лыбедь, за Лыбедью в лугах — Дунай, там дальше — Ока. Вспомним, что далеко на юге, за Киевом течет река Трубеж, а в Киеве есть речка Лыбедь; вспомним, что на том далеком южном Трубеже стоит тород Переяславль, что не дальше, как лет 150 тому назад и наша Рязань называлась Переяславлем и что совсем далеко на юге течет большая, славная река Дунай. Не правда ли, ведь это все старинные славянские имена, и веет от них далеким славянским югом?

У Рязанского кремля. 23 марта 2013 г.

Атеперь прислушаемся к названию Ока. Не русское, не славянское слышится в этом слове: чужое слышится, финское: это слово у финнов значит река (вода). Если так перемешались здесь и славянские и финские имена, стало быть, когда-то в этих местах и финны жили и славяне. Пришли сюда славяне с далекого юга, а финны были здесь старожилы. Зачем же и когда пришли сюда, к финнам славянские люди?

В далекие стародавние времена Рязанская земля была очень богата разными ценными зверями — белки, куницы, горностаи, бобры кишмя в ней кишели. Меха этих зверей и теперь ценны, и тогда были любимым товаром; в великом множестве выменивали их купцы на разные иноземные диковинки и увозили в далекие южные страны на отделку модной одежды.

Вот эти пушные богатства и заманили сюда с далекого юга киевских князей: хотелось им захватить как можно больше земель, чтобы получать как можно больше дани с покоренных народов, а дань эту платили мехами.

Пришли сюда русские киязья и заставили жителей платить дань. Те бунтовали, русских князей не признавали; и вот, чтобы они были послушны, чтобы дань платили исправно, посылали князья сюда военные отряды, поселяли здесь русских людей, или, как говорится, «колонизовали» этот край; а чтобы было, где укрыться от недруга, построили они крепости-городки. Одним из таких городков был и Переяславль Рязанский.

Трудно было выбрать место удобнее для крепости: вся окрестность отсюда видна, как на ладони, и кто ни едет по Трубежу, Переяславля не минует; он стоит высоко, если еще стены поставить, до него никто не достанет, а он всякого увидит и достанет. Не мудрено, что в 1095 г. южнорусский князь, из черниговских князей, Ярослав Святославович, как раз здесь поставил город и назвал его родным ему именем — Переяславлем, а реки — одну Трубежем, другую — Лыбедью.

В Рязанском кремле. 23 марта 2013 г.

Так возник город (ныне Рязань), как крепость, как опорный пункт русской княжеской колонизации по среднему течению р. Оки, крепостью и остался он на многие века.

Сначала он был маленьким городком большого Муромо-Рязанского княжества, в котором княжил тот самый Ярослав, что его основал. Не успел этот князь умереть, как его княжество разделилось между его потомками: кто сел в Муроме, кто в Пронске, кто на Рязани , а между тем с севера надвигалась на них гроза.

Посмотрите за Оку; там далеко за лугами, за лесами дремучими, за озерами великими, за болотами топучими стоит город Владимир, стольный город большого сильного княжества Владимиро-Суздальского. Вот у его князей и началась усобица с теми из Муромо-Рязанских князей, что сидели в Рязани и княжили там. Чем дальше, тем лютей становилась эта ссора. Приходили владимирские князья в Рязанскую землю, разоряли ее, жителей уводили в плен, села и деревин жгли. Тут-то и пригодились те городки, что поставлены были в старые годы, пригодился и Переяславль — совсем недалеко от него, около Ольгова городка, близ теперешнего Ольгова монастыря, был раз бой у рязанцев с владимирцами.

С далекого юга, из широких степей тоже веяло грозой: до Прони реки набегали на Рязанскую землю степные кочевники — лютые половцы.

В XIII в. пришли татары, прежде всего разорили Рязанскую землю, а за ней и всю Русь, наложили на нее свою тяжелую руку и с тех пор долгое время не давали покоя русскому народу, и прежде всего терпели от них рязанцы, потому что Рязанская земля была в ту пору на окраине Русской земли.

В Рязанском кремле. 23 марта 2013 г.

А в эту же тяжелую пору, кроме татар, новый враг, вместо Владимира, с севера появился у Рязанского княжества: там, за лесами, народилось и стало расти не по дням, а по часам княжество Московское; стали его князья протягивать к Рязанскому княжеству свои загребущие руки, и началась усобица: совсем недалеко от города, у села Канищева, был жестокий бой у рязанцев с москвичами в 1371 г.

В первой четверти XVI в., лет 400 тому назад Рязанское княжество потеряло свою свободу, стало частью Московского государства; но от этого не больше стало у него покоя: лютый враг был в ту пору у всей русском земли — крымские и ногайские татары. Не давали они жить покойно, каждый год почти они набегали, села, города, деревни жгли, людей уводили в плен и продавали в тяжелую неволю. Войной на них идти не было возможности: за широкими степями их не достанешь, и приходилось Московскому государству постоянно быть от них настороже; высылались в степь сторожевые разъезды следить, не покажется ли что подозрительное; чтоб задержать татарские набеги, ставили «острожки» — крепости; пользовались и дремучими лесами и болотами топучими, и реками, чтобы и из них сделать оборону: из этих лесов, болот, рек, из крепостей, рвов и валов выходила целая вереница укреплений, и тянулась на десятки и сотни верст эта «засечная черта». Совсем недалеко от города, по реке Боже проходила часть этой засечной черты — Вожская засека. В засечной черте очень важным местом был Переяславль Рязанский. Об его укреплениях заботились, описывали их состояние, тщательно поправляли. Так было почти до Петра I.

Так вот и вышло, что почти всю свою жизнь был город (Рязань) крепостью.

Какие же укрепления были у этой важной крепости, города Переяславля? Говоря о них, будем помнить, что в старые годы городом называлась только та часть теперешней Рязани, которую теперь зовут кремлем.

Уже в глубокую старину был у него вал. На него мы теперь и пойдем. Посмотрите вниз, под вал, в дальнем его конце, что выходит к Старому базару: вы увидите все ту же речушку Лыбедь, что впала в Трубеж под Духовскою церковью; она огибает «город» с двух сторон — с южной и восточной. У этой маленькой речушки высокий левый берег, на нем и стоит кремль. Этот высокий берег и Лыбедь, а она в старину была куда шире и глубже, сами собой были защитой; с севера — защита Трубеж с его высоким обрывистым берегом, только между Лыбедью и Трубежем, с западной стороны не было у кремля защиты, и пришлось насыпать очень высокий вал и вырытъ ров, тот самый, где теперь улица Нижняя Ильинка. Был насыпан вал, только гораздо уже и ниже, и на других сторонах кремля: если вы подойдете к тому концу вала, что выходит к Старому базару, то за прорывом, налево, вы увидите часть вала, но уже совершенно испорченную.

На вершине вала, а он шел вокруг всего города, стояли стены и башни.

Стены были вышиной около 2 1/4 саж., из дубового леса, с «обломом», т. е. выступом в верхней части. У облома сзади были мостки, а поверх них тесовая крыша. На мостки поднимались по лестницам.

Башен было 12. На углах стояли четыре башни глухие, т. е. без ворот: Спасская смотрела на Спасоярскую церковь, Духовская стояла недалеко от Духовской церкви, Всесвятская — на крайнем юго-восточном углу, а Введенская — у того конца вала, что выходит к Старому базару.

В каждой из четырех сторон кремля было по одной башне «проезжей», т. е. с воротами-, в западной строне — Глебовская, в северной — Тайницкая, в восточной — Ипацкая, а в южной — Рязанская; остальные башни были глухие и названий не имели. Глебовская башня была каменная, с зубцами, все остальные — деревянные. Одни из башен были четырехугольные, другие — восьмиугольные, с крышей шатром, на некоторых и сверх шатра были еще маковицы с «прапорами», окованные белым железом. На Глебовской и Рязанской башнях висели «вестовые колокола», в Тайницкой — был тайник — ходить за водой на Трубеж. От Глебовских ворот через сухой ров был перекинут дубовый мост с перилами, «Глебовский», по ту сторону рва на мосту были ворота, крытые тесом; такой же мост был и у Рязанских ворот через р. Лыбедь.

Этим не ограничивались укрепления города. С самой слабой, западной стороны к городу примыкал острог, тоже крепость. Если с вала мы посмотрим в сторону присутственных мест, все, что охватит взгляд: и Новая слободка, и присутственные места с площадями, и театр, и Спасоярская церковь, и Соборный бульвар и Ильинка — все это было окружено стеной с башнями. Стена эта одним концом упиралась в Введенскую башню, другим — в Спасскую. Это был «острог».

Этого мало.

У стен «города» и «острога» приютились «посады».

Если мы с южного конца вала посмотрим в сторону Старого базара, все пространство, что раскинулось перед нами, — это «нижний посад», а если подойдем ближе к северному концу вала и посмотрим в сторону Спасоярской церкви, — там Семинарской церковью и Борисоглебской и Николой Долгошеей взглянет на нас «Верхний посад».

Эти посады были окружены «надолбами» — высоким частоколом из дубовых колод.

Вот как укреплен был «город» Переяславль Рязанский.

Посмотрим теперь, что было внутри его.

Станем около соборной колокольни и вспомним, что еще до 1789 г. здесь стояла каменная Глебовская башня. Посмотрим вокруг себя: кругом нас обширная площадь, ограниченная впереди — соборами, слева — откосом Трубежа, справа — Спасским монастырем. Чтобы представить себе старинную Рязань, мы эту площадь должны наполнить постройками, и при том не очень веселыми, но обязательными, для того времени постройками: ближе к Спасскому монастырю — приказ сыскных дел, перед ним через сени караульная колодничья изба, сосновая, крытая дра-нью; дальше тюремный двор, огороженный дубовым забором, на дворе дубовый же «онбар», в который онбар тюремных сидельцев на ночь запирают»; тут же караульная сторожевая изба. Около тюремного двора — две тюрьмы, одна из них «земленая тюрьма -рубленый дубовый сруб, опущенный в землю, огороженный дубовым острогом.

Для полноты картины мы можем представить себе на улице около тюрьмы и колодников с «двушейными» цепями, на которых их «гоняют» «для милостыни и по воду». Эти колодники самого разнообразного свойства- иные «по татиным и по разбойным и по убивственным делам», иные — самые обыкновенные раскольники, а при Петре I здесь мы увидели бы и стрельцов. Одним словом, боярский и царский режим давал себя чувствовать тогда народу довольно заметно и самые разнообразные жизненные обстоятельства приводили сюда людей, не оставляя их в покое даже и здесь в «государевой тюрьме». Вот, например, какой случай произошел в 1664 г.

В Москву пришел извет от церковного татя Васьки Лукьянова о том, что Переяславля Рязанского тюремные сидельцы произнесли «неистовое слово»: шел разговор между тремя сидельцами — Ивашкой Татарином, Демкой Прокофьевым и Пронкой Козулиным. Ивашка говорил, что Демка ему господин, а Пронька Козулин в то время молвил Ивашке, что Демка ему, Ивашке, царь, а не господин. Из Москвы на этот извет пришел приказ: Ваську пытать; если он с пытки подтвердит свой извет, пытать Ивашку и Проньку, а если Пронька в том слове своем повинится, за то ему, Проньке, урезать языка. Такие плачевные последствия повлекло за собою для тюремных сидельцев нечаянно, может быть, оброненное «неистовое слово» одного из них, и такие случаи были далеко не единичны.

Около Спасского монастыря мы увидели бы Приказную избу, высокую, на подклетях. Поднявшись по лестнице, мы через сени вошли бы в горницу со стенами, обитыми красным сукном, а за столом, покрытым тоже красным сукном, увидели бы троих подьячих; перед ними — оловянная чернильница и песочница и воеводский ящик с Уложением и всевозможными делами. Подьячие — пишут. Тяжела их служба: указано им «сидеть во дни и в нощи» 12 часов — не даром на столе стоит медный ночник; а жалованье за такую службу небольшое-, первому человеку 10 р., второму 7 р., а третьему — 5 р. в месяц. Эта должность выборная: в 1657 г. велено было в Переяславле Рязанском всяких чинов служилым людям выбрать трех человек подьячих «добрых, которых с государево дело впредь будет и которые всему городу любы», взять на них у всего города «выбор за руками», т. е. протокол с подписями участников выборов, и прислать «к государю к Москве в Разряд».

Диорама

Выйдя из Приказной избы, мы тут же увидели бы и рязанский арсенал: две палаты каменные с железными дверями и железными затворами у окон; здесь — запасы оружия — пищали железные и медные, ядра железные и каменные, пистоли, зелье — порох, свинец, топоры, бердыши, орудия «для пожарного времени» — крюки. рогачи и пр.

Заглянем теперь за Успенский собор. Здесь мы увидим небольшое двухэтажное мрачное здание. В несколько ином виде оно предстало бы перед нами и в конце XVII в. Здесь митрополий приказ, здесь митропольи дьяки и подячие пишут дела по управлению обширной Рязанско-Муромской епархией. А с другой стороны собора на нас глянет красивое здание — архиерейского дома -местопребывание архиерея, «митрополий двор».

Все здесь, в этой части кремля, говорит нам о том, что мы в гражданском и церковном центре Рязанского края. Здесь присутственные места, здесь епархиальные учреждения, здесь все рязанские святыни — соборы, монастыри; направо от нас Спасский монастырь за архиерейским двором мы увидели бы Духов монастырь, а подальше Явлинский девичий монастырь. Когда-то, в те старые годы, когда Рязанское княжество еще было на свете, здесь же где-то стояли и княжеские хоромы, а в старом Успенском соборе была княжеская усыпальница.

Если мы захотим представить себе хотя бы кусочек рязанского «города» XVII в., зайдем за Успенский собор и станем у Рождественского собора лицом к архиерейскому дому, Архангельскому и Успенскому соборам. Перед нами маленький кусочек подлинного Переяславля XVI в.: высоко восходит к небу почти прозрачный, с большими окнами, в белом узоре Успенский собор, рядом с ним от древности ушедший в землю собор Архангель-ский, со своими массивными, тяжелыми стенами, а еще левее — архиерейский дом с его причудливым верхом, с маленькими окнами в узорчатых наличниках.

В музее

Все почти так, как было в XVII в. Режет глаз только Рождественский собор. Если мы захотим представить себе его в XVII в., мы должны будем прежде всего назвать его Успенским, а потом вообразить, что перед нами небольшой храм с пятью позолоченными главами, с тремя железными дверями, перед которыми устроены рундуки, т. е. крыльца о пяти ступеньках.

Прежде чем уходить из этой части кремля, подойдем опять к колокольне, где, сравнительно, не так давно стояла Глебовская башня, и вспомним одно предание, связанное с последними днями жизни когда-то сильного и самостоятельного Рязанского княжества.

Мы — в 1521 г. Последний рязанский князь Иван Иванович сидит в московской тюрьме за то, что осмелился сноситься с московскими врагами — Литвой и Крымом. В это время крымский хан Магмет Гирей налетает на Москву, захватывает ее врасплох и, выманив у бояр позорное обязательство платить дань, уходит. На пути он задумал захватить Переяславль, ссылаясь на то, что и Москва признала его своим господином. Московский наместник в Переяславле Хабар не верит словам хана и требует показать ему грамоту бояр. Хан посылает ему грамоту. Между тем татары, выманив переяславцев будто бы для выкупа пленных, пытаются поднять переполох и ворваться в город. Пушкарь Иордан с Глебовской башни замечает суматоху и стреляет. Магмет Гирей видит неудачу своей затеи и уходит, оставив, таким образом, позорное московское обязательство в руках Хабара.

Пользуясь суматохой, что поднялась в Москве во время татарского набега, рязанский князь Иван бежит из Москвы, пробирается в Шумошь, пытается вступить в сношения с переяславцами, терпит неудачу и скрывается в Литве.

У Валерия Брюсова есть стихотворение, посвященное этому последнему из рязанских князей.

«Ой, вы, сгруночки-многозвончаты!

Балалаечка-многознаечка!

Уж ты спой нам весело

Свою песенку,

Спой нам нонче ты, нонче ты, нонче ты.

Как рязанский князь под замком сидит, Под

замком сидит, на Москву глядит, Думу думает,

вспоминает он, Как людьми московскими, без

вины полонен, Как его по улицам вели давеча,

Природного князя Святославича, Как глядел на

него московский народ. Провожал, смеясь, от

калужских ворот.

А ему, князю, подобает честь

В старшинстве своем на злат стол воссесть.

Вот в венце он горит, а кругом лучи!

Поклоняются князья-мономаховичи.

Но и тех любить всей душой он рад,

В племени Рюрика всем старшой брат.

Вот он кликнет клич, кто горазд воевать.

На коне он сам поведет свою рать

На Свею на Литву, на поганый Крым. (А не

хочет кто,отезжай к другим!) Споют

гусляры про славную брань, Потешат,

прославят древнюю Рязань.

Но кругом темно, — тишина,

- За решеткой в окно Москва видна,

Не услышит никто удалый клич,

За замком сидит последний Ольгович.

Поведут его, жди, середи воров

На злую казнь на кремлевский ров.

Ой вы, струночки многозвончаты!

Ой, подруженька-многознаечка!

Спой нам нонче ты,

спой нам нонче ты, Балалаечка!»

В музее

Пойдемте теперь от соборной колокольни по дорожке между валом и стеной Спасского монастыря. Мы идем по тому месту, где в XVII в. пролегала проезжая улица от Рязанских ворот к приказной избе. Как и теперь, по правую сторону от себя мы видели бы все тот же высокий вал, только был он еще выше, а над ним возвышалась еще стена. С левой стороны на нас глядели бы дворы рязанских служилых людей. Пройдя ту часть Спасского монастыря, где кончаются его постройки, мы свернули бы в улицу, которой теперь уже нет: теперь здесь могилы и огород. Идя по этой улице, мы слева увидели бы из-за домов главы теперь уже не существующей церкви Козьмы и Демьяна и скоро подошли бы к обширному воеводскому двору. Уже здесь мы услыхали бы своеобразный шум, какой всегда бывает там, где собираются люди поторговать, поговорить, покричать. Через несколько шагов мы в «городских рядах». Перед нами лавки, прилавки, амбары, они образуют переулочки, тупички, а за ними высится Рязанская башня с воротами, которая стояла недалеко от здания «Литовской семинарии».

Это — торговая часть Рязанского кремля. Она обслуживала жителей «города», особенно в тяжелые дни осадного сидения. Оглянувшись назад, мы увидали бы, кроме той улицы, по которой шли, еще несколько улиц, которые соединяют Рязанские ворота и городские ряды с той частью города, где митрополий двор, соборы, «приказные» избы, тюрьмы.

Если бы мы вошли в Рязанские ворота и взглянули бы вниз, за Лыбедь, мы увидали быуже за «городом, на посаде» «торг», торговый центр не только Переяславля, но и ближайших его окрестностей. Сильнейший шум и гам донесся бы до нас оттуда, с местности, теперь тихой и пустынной: здесь и баня и торговые ряды, харчевные избы и кружечный двор, у которого толпится многочисленная городская голытьба кабацкая; тут же и «нищая изба», где сидят площадные подячие и пишут, кому нужно, челобитные и всякие грамоты, и земская сезжая изба, откуда частенько земский староста через торг пробирается в Рязанские ворота к воеводскому двору либо гостинцем поклониться и воеводе, и жене его, и ребятишкам, и слугам, либо с ним «лаяться».

Правее, около Лыбеди, увидали бы мы целую вереницу кузниц.

Но нам не нужно вводить себя в обман этой бойкой широкой картиной торга. Мы жестоко ошибемся, если подумаем, что здесь средоточие большой крупной торговли. Не будем увлекаться и тем, что сюда, на «торг», сходятся дороги и из Мещеры, и из Рязани, и из Пронска, и из далекой и грозной Москвы. Стоит только нам походить по рядам, поговорить с торговцами, поразузнать, кто они, и от многих мы услышим, что тот — подъячий, другой ямщик, третий — воротный сторож, иной — пушкарский сын, а иной пушкарь. Это не торговцы настоящие, природные, это разных видов служилые люди, которые здесь в свободное время подкармливаются, потому что им не хватает «государева жалованья».

Как народился на свет Переяславль крепостью, так и остался он крепостью до XVIII в.

Время шло. Татары совсем притихли, границы государства отодвинулись на многие сотни верст от Переяславля, и не нужны уже были его укрепления: они «огнили», попадали в Трубеж, кое-что из них растащили обыватели, только Глебовская башня в городе, да острожная башня недалеко от Спасоярской церкви кое-как простояли до конца XVIII в.

Обывательская сонная жизнь провинциального захолустья открывается перед нами в словах Я. П. Полонского, рисующих нам вал в начале XIX в.

«Этот вал, кой-где разрытый,

Был твердынею земленою

В оны дни, когда рязанцы

Бились с дикою ордою:

Подо мной таились клады,

Надо мной стрижи звенели, Выше — в

небе — над Рязанью, К югу лебеди

летели, А внизу виднелась будка с

алебардой, мост да пара Фонарей,

да бабы в кичках Шли ко

всенощной с базара, Им

навстречу с колокольни

Несся гулкий звон вечерний».

Родительское благословение

Заканчивая прогулку по «городу» Переяславля Рязанского, пойдем от «городских рядов» назад к Глебовской башне, только не прежним нашим путем, а там, где когда-то пролегала проезжая дорога от «москотильного ряда» к Духову монастырю, около городской стены. Мимо здания б. Литовской семинарии мы пойдем в тихую бывшую Архиерейку, теперь улицу Рабочих, куда выходят зады усадьбы архиерейского дома. В далекие старые годы справа от нас тянулся бы невысокий вал, увенчанный стеной, а слева -дворы приказных и всяких служилых людей; над ними раза два мелькнули бы главы церквей. Миновав Ипацкие ворота недалеко от Духова монастыря и самый монастырь, мы вернулись бы к Митрополему двору, где теперь помещается одно из важнейших просветительных учреждений Рязанского края — Областной музей. Для полноты впечатлений нам необходимо заглянуть и туда, где собрано так много остатков рязанской старины, где от самых стен веет стариной.

Этим мы закончим нашу прогулку по «городу» Переяславля Рязанского.

Материал по ст. Дмитрия Дмитриевича Солодовникова.

Горсад нашего сердца

Двадцатые годы двадцатого столетия

Тарусянин Александр Иванович Андреев (р. 1912) помнит, что горсад был огорожен и центральный вход в него находился между почтой (в 1969 году на ее месте было построено здание Тарусского райкома партии, где сейчас размещаются администрации района и города) и Петропавловским собором. На колокольне собора он, пятнадцатилетний парнишка, помогал приводить в движение 210-пудовый колокол звонарям Николаю Ивановичу Чемисову и Токареву (имя и отчество он не помнит). На звоннице собора было семь колоколов.

Собор от горсада отделял красивый забор из кирпича метровой высоты, отделанный ажурной металлической решеткой. Внутри ограды находились захоронения священнослужителей в окружении плодовых деревьев, кустов сирени.

Предположительно в 1925 году в центре городского сада был построен летний театр, где тарусские самодеятельные артисты ставили спектакли с помощью Поленовых и Вульфов. Внизу у сцены были сделаны приспособления для струнного и духового оркестра, а лавочки для зрителей установлены в форме амфитеатра. Духовым оркестром профессионально руководил Иван Петрович Назаров, находившийся в штате городского клуба им. Володарского. Духовой оркестр состоял из двух десятков молодых людей и был очень сыгранным. Два раза в неделю Иван Петрович проводил репетиции. Исполняли марши, вальсы, русские народные песни. А на месте, где сейчас стоит памятник Цветаевой, находилась игровая площадка для игры в кегли, городки, крокет… Спортинвентарь брали в клубе им. Володарского.

В конце дорожки, что шла от центральных ворот к Оке, находилась навесная терраска под железной крышей, откуда можно было любоваться рекой и красотами окских далей. Сторож горсада, глухонемой Позняков, внимательно следил за порядком. Ухаживал за деревьями, кустарниками, сажал цветы, привозил с Оки песок и посыпал им дорожки — ровным слоем каждую неделю перед выходными. Гулянья в саду проходили еженедельно по субботам и воскресеньям. Гулявшие горожане, степенным шагом проходили по этим дорожкам. Старожилы не помнят здесь случаев озорства со стороны молодежи. Стояли скамеечки для отдыха в виде диванов. И молодежь тех лет (в отличие от нынешней) не имела дикой привычки сидеть на их спинках, оставляя на сиденьях грязные следы от подошв.. 

Тридцатые годы двадцатого столетия

Прасковья Степановна Глухоченкова, моя мама, рассказывала, как девчонкой бегала вместе с Шурой Бреевой на танцы в горсад босиком с начищенными зубным порошком или мелом тапочками-парусинками под мышкой. Достатка в доме не было, но юность брала свое. Сполоснув ноги в Оке и надев белоснежные тапочки, довоенные девчонки кружились под духовой оркестр в вальсе, танцевали польку, краковяк, падеспань, фокстрот, танго. Мама вспоминала, что приезжие на отдых из Москвы дачники несколько чурались городских и ходили на танцы в дом отдыха им. Куйбышева (он до войны принадлежал ЦК союза финансово-банковских работников).

Надежда Федоровна Векшина рассказывает: «Тарусяне не занимались огородничеством, а в основном разводили сады и продавали яблоки в Серпухове. А большие огороды держало всего несколько семей, в том числе Анна Подставкина, Стыриха… Выращиваемые овощи они продавали тарусянам. Но скотину в Тарусе держали почти все.

В летнее время духовой оркестр играл ежедневно и собирал горожан в горсад. Поэтому до вечерней дойки коров можно было выкроить время для отдыха. Взявшись под руки по четверо, заняв по ширине всю дорожку, жители гуляли чинно по кругу, обходя горсад в одном направлении с севера на юг. Встречного движения не было, поскольку гуляющие могли не разойтись — столько было народа! Слушали музыку, танцевали, с террасы любовались Окой. А над головами серебристыми кронами качались осины, которым уже в ту пору было не меньше ста лет…

Учащиеся старших классов Володя Сахаров и Василий Сарычев соорудили за собором между старыми липами приспособление в виде канатной дороги с подвесной деревянной люлькой и по вечерам катали по очереди детишек.

Вечером горсад наполнялся ароматом душистого табака и резеды. И ухаживал за ними все тот же бессменный сторож Позняков. До войны в горсаду был построен навесной павильон, обращенный «лицом» к Оке. В зимний период на Оке, недалеко от горсада, обычно расчищали место под каток, обозначив его бортики еловыми веточками. 

Сороковые годы двадцатого столетия

Во время войны в декабре 1941 года в горсаду был захоронен коммун ист-партизан Филипп Григорьевич Шумилин. В период перестройки, в 1996 году, останки партизана перенесены на старое городское кладбище.

Часть деревьев в горсаду была вырублена, так как на баржах по Оке сплавляли поленницы дров, лес. Все это складировали на берегу, начиная от паромной переправы до Воскресенской горы. Работу эту производили «пэфээловцы» (люди, смалодушничавшие в годы войны либо по каким-то другим причинам попавшие в фильтрационный лагерь).

После войны тарусяне занялись восстановлением своего горсада с помощью работников горкомхоза, руководил которым с 1946 года Михаил Варламович Огребков. В подчинении последнего находился уж очень почтенного возраста сторож горсада Крылов. Благодаря его повседневному труду стал оживать горсад. Были подсажены тополь, жасмин, сирень. Вновь зацвели цветы. 

Пятидесятые годы двадцатого столетия

Я родилась уже после войны, и наш горсад мне запомнился в последний день августа 1954 года, когда мы с мамой ходили туда за букетом для меня, первоклашки. Горсад был огорожен. В нем было два входа — центральный и боковой, со стороны пристани. Планировка сада была та же, что и теперь: те же три длинные аллеи и две поперечные. Только в конце первой аллеи, за Петропавловским собором (тогда это был Дом пионеров) находились пар-нички для цветочной рассады, а чуть подальше — площадка для танцев. По всему периметру горсад был обсажен желтой акацией. Росли липы и тополя. На круглой клумбе, обсаженный цветами, возвышался памятник Сталину. Много было флоксов.

А в стороне, ближе к боковому входу, находился торговый павильон, прозванный «Голубым Дунаем». Там был буфет, две небольшие комнаты и большая открытая веранда. Из «Голубого Дуная» всегда вкусно пахло воблой и совсем невкусно — бочковым пивом и дешевой махоркой… Здесь было место отдыха тарусских мужчин, любивших «пофилософствовать» за кружкой пива, обсудить успехи футбольных команд (их было в городе две), да и не только. И конечно, завсегдатай «Голубого Дуная» Алексей Боголюбов, брат поэта Николая Тарусского, читал стихи…

Горсад тех лет был ухоженным и цветущим. В пятидесятые годы это делалось стараниями Андрея Кузьмича Кондрашова. Открывался горсад в 6 часов утра, а в 23 часа сторож обходил его с колокольчиком, оповещая влюбленных и задержавшихся о его закрытии. Дорожки чистились и посыпались известковой мучкой, привезенной из карьера. Лавочки для отдыха мирно ждали нового дня и новых впечатлений…

А вот моей закадычной подруге Антонине Ивановне Никифоровой (Ершовой) запомнилось ежегодное открытие городского сада, которое проходило в первых числах мая. На большой деревянной площадке под духовой оркестр кружились пары: девушки в красивых платьях и парни в брюках-клеш и белых рубашках с откладны-ми на пиджаки воротниками. Тарусские модницы могли появиться на танцплощадке в платьях одинаковой расцветки: ну уж это — что в раймаг завезли!.. Духовым оркестром руководил Александр Георгиевич Шеин.

Мы с Тоняшей, когда окончили школу, бегали на танцы, теперь уже больше в дом отдыха. Там была очень уютная небольшая танцплощадка. Это уже потом, когда снесли дряхлый дом, бывший в XIX веке городской дачей, а затем жильем для обслуживающего персонала дома отдыха, на этом месте построили новую большую танцплощадку, которая вмещала и отдыхающих, и тарусян. Нас привлекало туда то, что культмассовик Нина разучивала с молодежью новые танцы: летку-енку, хали-гали и др. Теперь здесь частный дом отдыха «Серебряный век».

Шестидесятые годы двадцатого столетия

После разоблачения культа личности, в начале шестидесятых годов, памятник И. В. Сталину демонтировали и убрали. Было очень неуютно, идя мимо, видеть клумбу, поперек которой некоторое время лежала скульптура вождя. В это время сторожем горсада был Андрей Швец (отчество не помню).

С 1967 года, когда вновь организовали район, в Тарусском комбинате коммунальных предприятий мастером зеленого хозяйства работала Зинаида Ивановна Барначинская. В ее подчинении находились трое рабочих: Александра Николаевна Лихоманова, Александра Семеновна Виноградова, Александра Антоновна Попова. Убирали город, сажали деревья, кустарники, цветы. Помогали сторожу высаживать цветы на большой клумбе — бархатцы, цинии, астры, ухаживали вместе с родственниками за могилой Ф. Г. Шумилина, окашивали траву. С помощью «суточников», которых выделяла милиция, производили обрезку постаревших деревьев и кустарников. Для полива цветов подвозил воду на поливочной машине Николай Владимирович Комаров.

На танцплощадке проходили репетиции танцевального и гимнастического кружков перед майскими праздниками. Затем ее огородили и пропускали по билетам контролеры Маргарита Павловна Федосова и Тамара Васильевна Никитина. Молодежь танцевала уже другие танцы: твист, шейк, за что люди постарше прозвали танцплощадку «зверинцем»… В 1969 году центральный вход в гор-сад был закрыт… районной Доской почета.

Семидесятые годы двадцатого столетия

В этот период дорожки горсада заасфальтировали. От центральной поперечной аллеи сделали спуск-лестницу к Оке. На крытой сцене танцплощадки, где проводились летние мероприятия, играл вокально-инструментальный ансамбль. Первого июня, в День защиты детей, из всех городских детских садов приводили воспитанников, устраивали для них различные игры, конкурсы, концерты детской самодеятельности, организовывали продажу книг и игрушек. День молодежи проводил райком комсомола. По Оке спускали небольшие плотики с кострами и устраивали салют, который все ждали с нетерпением и интересом. Со временем летний павильончик пришел в негодность и его снесли. 

Восьмидесятые годы двадцатого столетия

В 1980 году на месте базарчика построили кафе «Ока» с выходом в горсад. В это десятилетие горсад превратился в солидный старый парк, с уютными тенистыми уголками. Весной его помогали приводить в порядок школьники, работники райкома комсомола и ближайших организаций. Горсад оставался местом встреч, свиданий, уединений, прогулок с детьми. 

Девяностые годы двадцатого столетия

Горсад вконец зарос. В годы перестройки ему не уделяли должного внимания. Кучки мусора сжигались прямо на газонах, после чего черные круги от кострищ не зарастали все лето…

Ну, а что Ока? Течет себе, течет… С 1918 года переправа через нее осуществлялась на паромах. Спустя 10 лет был установлен 16-плашкоутный понтонный мост, привезенный из Серпухова. Он простоял до весны 1935 года, когда во время половодья плашкоуты были раздавлены льдом и унесены водой. Переправа транспорта и скота стала вновь осуществляться паромом, а людей на пляж, в Поленово возили на лодках. А сколько фильмов было снято на нашей переправе и на Оке!

В 1945 году на Игнатовской горе был открыт Тарусский карьер Мосакадемстроя (сейчас на этом месте садоводческое товарищество «Ока»), Добывался известняк для строительства в Москве, сначала ручным способом, но постепенно добыча была механизирована. Примерно в одно и то же время (около полудня) в карьере ежедневно производились взрывы. Стекла дрожали у нас в доме (на Воскресенской горе) от ударной волны. А для некоторых отдыхающих в доме отдыха взрывы напоминали войну. И по Оке плыли баржи не только с лесом для строительства, но и с «тарусским мрамором».

Затем пароходы «Алексин», «Дмитрий Донской», «Труженик», «Донбасс» сменили речные «трамвайчики», которые возили пассажиров по водной трассе Серпухов — Таруса — Алексин и дальше до Калуги. Ведь до 60-х годов не было постоянного автобусного сообщения до Серпухова. Добирались на перекладных. Катера отчаливали от пристани. Затем эту пристань передали, если не ошибаюсь, в Велегож.

А в Тарусе появилась стационарная пристань, рядом с горсадом, за маленьким повседневным базарчиком, где тарусяне продавали излишки своей огородной продукции: молоко, творог, сметану, яйца, лесные ягоды и грибы. До 1961 года пучок зелени стоил 5 копеек, а ягоды от 10 до 20 копеек. До 1962 года начальником пристани был Иван Егорович Коленов. После его кончины на это место был назначен Степан Григорьевич Червяков, проработавший здесь порядка 20 лет (до 82-летнего возраста). Его внучка Маргарита Петровна Володина вспоминает: «Вся жизнь дедушки была связана с Окой. В молодости он работал шкипером, водил баржи по Оке. Затем был матросом, начальником пристани. Занимался не только пассажирскими, но и грузовыми перевозками. В его обязанности входил учет барж с гравием, песком, камнем и отчет перед Серпуховским Окским карьероуправлением. Помощником у него был матрос дядя Вася, кассиром — Наталья Михеевна Егорова. Зимой дед проверял, не побили ли стекла, все ли цело на пристани. А в сезон судоходства уходил на работу в шесть часов утра. Встречал и провожал каждый катер по расписанию. Рабочий день его заканчивался с уходом последнего катера».

В годы перестройки пристань приспособили под коммерческий магазинчик, а потом она сгорела…

Вот такими были наши тарусские горсад и Ока в двадцатом столетии. 

Первое десятилетие двадцать первого столетия

В середине первого десятилетия двадцать первого века горсад преобразился, посветлел. На средства Благотворительного фонда Надежды Брежневой, с помощью гастарбайтеров он был очищен от старых насаждений и благоустроен (на дорожках уложена плитка, обновлено освещение). Вход в него теперь оформлен ступеньками с металлическими перилами. Слева от собора Св. апостолов Петра и Павла, ближе к Оке, горсад ограничен невысоким металлическим ограждением.

Близится к завершению реставрация собора. Простой по дизайну высокий забор из металла теперь отделяет от горсада административное и жилое здания. Со стороны реки он сейчас «гол как коленка» и продувается окскими ветрами, но зато открыта прекрасная панорама заокских далей.

А на месте, где раньше была игровая площадка, а затем танцевальная площадка, установлен памятник М. Цветаевой. В длинном платье, босая, с прижатой к сердцу рукой Марина скорбно стоит на своем постаменте… По поводу установки памятника велись дискуссии, собирались подписи. Считаю, и многие тарусяне со мной солидарны, что дань поэту уже была отдана, а пожелание ее выполнено: на берегу Оки установлен камень со словами: «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева». И этого для Тарусы с ее достопримечательностями, полагаю, достаточно. Но деньги фонда и громкие имена помогли открыть 7 октября 2006 года еще один памятник поэту.

Из городского бюджета были отпущены деньги на дальнейшее обустройство горсада. На скамейках вновь появились влюбленные парочки, а на дорожках мамы и бабушки с колясками, посетители картинной галереи, отдыхающие и гости города. Горсад вступил в пору своей второй молодости, и только две серебристые осины, посаженные здесь еще в 1855 году, помнят все его перипетии, и далекие и близкие.

Как сейчас живет Ока? В 1972 году участковый государственный инспектор рыбоохраны А. Ткаченко поднимал вопрос о чистоте рек, так как большой ущерб рыбным запасам нанесло Тарусское карьероуправление (в то время оно было уже два года закрыто): «Смытые полой водой отходы мелкой мучки, песка заволокли и заилили беховское нерестилище и нагульные места леща. Если в 1969 году рыболовецкая бригада промысловую добычу рыбы вела до Митинского переката и выловила рыбы 26,7 тонны, то в 1971 году промысел вела на ограниченном количестве тоней, только под Тарусой и добыла рыбы 5,5 тонны. Участок Оки между двумя карьерами на протяжении пяти километров фактически потерял свое промысловое значение».

В настоящее время поднимается экологический вопрос: «Будет ли жива Ока в XXI веке?»

Р.И. Палчук

Имения в сельце Почуево и селе Салтыково

Сельцо Почуево расположено в двух верстах от города Таруса на правой стороне реки Песочны (сейчас — ручей), что впадает в реку Ока. В различное время оно называлось: Почево, Пачево, Пачуево, Почечуево и было то деревней, то сельцом.

Первое упоминание о Почуеве имеем в «Описаниях и алфавитах к Калужскому атласу» 1782 года. Тогда там находились имения: Масловой Анисьи Васильевны, Гурьевой Прасковьи Кирилловны и Нестеровой Марии Никитичны. Число дворов было 6, где проживало 41 душа мужского пола и 30 душ женского пола. Под усадьбою было 5 десятин 888 сажен земли, пашни — 104 десятины 148 сажен, покосов — 9 десятин 1119 сажен, лесу — 28 десятин 945 сажен, неудобной земли — 1 десятина 468 сажен. Всего — 148 десятин 868 сажен. Земля серая, а в некоторых местах с песком, глинистая и каменистая. Лес строевой и дровяной дубовый и осиновый. Крестьяне на пашне. В XIX веке Почуево было сельцом с 16-ю дворами, в которых проживало 56 мужчин и 56 женщин.

Примерно в 1825 году имение в Почуеве приобрел Ростислав Фомич Голубицкий — тарусский судья. До этого он проживал в деревне Похвистнево. Из «Записок графа М. Д. Бутурлина» имеем краткие сведения об этом имении: «…убогое его гнездо с. Почево с господским домом, крытым соломою, до конца жизни владельца в залоге в Опекунском совете то и дело подвергалось описи и продаже…»

В 1854 году имение перешло по наследству к сыну Голубицкого Михаилу Ростиславовичу. Его имение выглядело более солидно: «…господское строение — деревянный одноэтажный дом, крытый тесом под гвоздь, каретный сарай, конюшня, амбар для хлеба. Новое строение — крытый тесом под гвоздь скотный двор, две людские избы и два погреба, крытых соломой».

В 1874 году имение переходит к Павлу Михайловичу Голубицкому. При имении был большой фруктовый сад, в основном яблоневый. За продажу яблок Голубицкие выручали в год до 1000 рублей. По земляной плотине, удерживающей воду в небольшом живописном пруду, дорога вела к бревенчатой избушке, площадью около 12 кв. м — это первая в России телефонная мастерская, но в 1892 году она была сожжена конкурентами изобретателя. Имение было соединено телефоном с почтой в Тарусе. В усадьбу вел большак, мощенный камнем (его остатки видны еще и сейчас), по нему ездили в усадьбу из Тарусы. Настроение, которое охватывает человека при посещении сегодняшнего Почуева, очень точно выразил в своем сонете московский поэт, почитатель Голубицкого и страстный любитель тарусской земли Михаил Борисович Плущевский:

Иду в Пачево липовой аллеей: Налево

— в поле ширь да гладь светлее,

Направо — лабиринт домов, заборов

И дач, где прячут суету да горе…

Комфорты многолюдных одиночеств…

Исполнилось и это — из пророчеств

Библейских и других религиозных:

От сокровенных и до одиозных…

Здесь стлалось Голубицкого именье,

Тут возникали разные уменья,

Тут телефоны русские родились,

Ищейки тут английские роились…

Горела тут большая мастерская.

Тут инструменты из огня таскали

В молчании зловещем, а рыдали

Их души, что невинно пострадали…

Бреду в деревьях, что ветрами дышат

И каждое движенье наше слышат,

В пруду, купая мерзлую листву…

Сейчас в Почуево ведет проселочная дорога совсем с другой стороны, нежели старая. Имеется несколько дворов коренных жителей, а в основном живут дачники, и с трех сторон деревню окружают садовые кооперативы. В центре деревни и на землях бывшего имения Голубицкого заросшие ряской пруды. По правому берегу речки Песочни вдали виден лес, принадлежавший Голубицкому, там была сторожка. За лесом — рощица (посечь), которую и сейчас зовут — «лес Голубицкого». Долину речки Песочни, напротив По-чуева, местные жители называют кто «Цветаевской долиной», кто — «Долиной грез».

В Тарусе много десятилетий тому назад жил художник В. В. Журавлев, который знал Голубицкого и нарисовал почуевское имение. По этому рисунку тарусянин М. А. Хвощев уже по памяти сделал акварель имения.

Вернемся в XIX век. Итак, в наследство Павлу Михайловичу досталось Почуево, часть Сутормина и часть Боякова. Село Сутор-мино и деревню Бояково Павел Михайлович получил в совместное владение со своим братом Константином и сестрой Надеждой, опекуном которых стала их родная тетя Лариса Ростиславовна. В 1867 году крестьяне этих поселений выкупили земли у владельцев.

Из архивных документов стало известно, что Голубицкий продал земли в Почуеве, Салтыкове и Боякове купцам: Ельцову Василию Ивановичу в 1890 году — 41 десятину; Наткину Николаю Михайловичу в 1891 году — 23 десятины. Но кому конкретно какие земли — неизвестно. По рассказам жителей последним соседом Голубицкого в Почуеве был Нефедов, который продал свое имение купцу И. И. Познякову. Пруд бывшего имения и сейчас называют Позняковским. Дно его вымощено плиткой, и в нем когда-то плавали караси. У кого дедом изобретателя было куплено село Почуево — пока неизвестно. Но там всегда было несколько дворянских усадеб.

В метрической книге Воскресенской церкви Тарусы имеется запись о втором браке Голубицкого: «28 июля 1891 года потомственный дворянин Надворный Советник Павел Михайлович Голубицкий, вероисповедания православного, 46 лет от роду сочетается вторым браком с девицей (незаконнорожденной) Марией — Целина Иодко католического вероисповедания, 26 лет, первый брак. Поручителями были: по жениху — тарусский мещанин Иван Иванович Позняков и крестьянин Лихвинского уезда села Ильина Петр Григорьевич Карытников; по невесте — датский подданный Иван Клементьевич Лангоя и запасной унтер-офицер Ефим Клочков. Таинство брака совершал священник Николай Успенский и псаломщик Иван Казанский». Отчество второй жены в разных документах указывается по-разному: Еварестовна, Эварестовна, Эрнестовна.

От старожилов известно, что молодая чета часто выезжала в село Салтыково, где был родной дом жены. Ее отец Эварест Юрьевич Наркевич-Иодко служил в Тарусском уезде судьей. В 1875 году Чрезвычайное Тарусское уездное собрание избрало его мировым судьей, одновременно с этим он был заведующим военно-конным участком.

Окончательно Голубицкие переехали в Салтыково в начале 1901 года после смерти родной тетки жены Меланьи Юрьевны Иодко, которая скончалась в 60 лет девицей. Салтыковская усадьба стала принадлежать Марии Эварестовне. Голубицкие, часто приезжая в Тарусу вместе с детьми, останавливались у купца Е. Е. Нечаева на несколько дней.

Мария Эварестовна имела суровый нрав, часто бранила и даже била мужа. Дворовые и крестьяне прозвали ее «салтычихой». Все в усадьбе было заперто на ключ, даже колодец, и все ключи она носила на поясе. Часто вступала в конфликты с крестьянами, и споры приходилось решать в суде.

Село Салтыково принадлежало ранее Каныииным. В 1873 году оно было продано Елизавете Павловне Иодко с 461 десятиной земли и двум братьям Семену и Захару Михайловичам Шевяко-вымс 13 десятинами. Свою часть Е. П. Иодко по духовному завещанию в 1876 году передала Екатерине Юрьевне Иодко. Имеются сведения, что до Каньшиных в Салтыкове проживали Веселовские: отставной капитан со времен суворовского Итальянского похода Петр Ильич и три его сестры — Анна, Авдотья и Татьяна. Состояние Веселовских было весьма хорошее, около 1000 душ без всяких долгов. В Тарусском имении было около 200 душ крестьян, остальные — в Тульской губернии. Петр Ильич умер в 1854 году.

Ко времени их проживания в Салтыкове имеем описание имения, данное графом Бутурлиным: «Салтыковский сад был регулярный, «a la francaise», с аллеями стриженных стенами елок и торчащими, как гречневика, кронами. Перед домом квадратная площадка с кустами роз, до коих не дозволялось прикасаться». Дом в Салтыкове был задуман великолепно, но так и остался недостроенным. Вся жизнь хозяев протекала в основном на первом этаже, а на втором, хотя и использовался, было две спальни, но остальные комнаты были с незавершенной отделкой. В плане здание имело вид буквы «П» и обращено было средней частью с колоннами к цветнику, за которым господский пруд. Парадный вход в дом был на боковой стороне. На этой же стороне располагалась гостиная с камином, кабинет Павла Михайловича, одну из стен которого украшали ружья. Ведь Голубицкий был охотником и даже в своей почуевской мастерской занимался починкой ружей. Рядом с кабинетом находилась комната сына Павла. Из вестибюля на второй этаж вела лестница. На стене лестничной площадки висела большая картина с изображением стада коров. Известно, что в доме было много картин. В спальне на полу распростерлась шкура белого медведя. Кухня и подсобные помещения были расположены во втором крыле здания. Во дворе имения находилось много хозяйственных кирпичных построек. К парадному входу господского дома вела липовая аллея со стороны села Волковского.

Неоднократные поездки в Салтыково позволили мне найти дочь и внучку управляющего имением при Голубицких Иосифа (Осипа) Данатовича Кудли. Местные жители подсказали, что о Голубицких может рассказать Наталья Иосифовна Корнева, так как ее мать Александра Ефимовна Кудля (в девичестве — Якушина) была женой управляющего и работала у Голубицких кухаркой. Но Корнева (1903 года рождения) мало что могла вспомнить. Сын И. Д. Кудли Иван уже в советское время был заведующим клубом, который размещался в господском доме. Однажды утром он уехал в Тулу, а ночью дом сожгли, пожар начался с кухни, и дом полностью сгорел. Это произошло, по рассказам жителей, в 1922 году.

Спустя несколько лет я вновь приехал в Салтыково и обратился к одному старожилу с вопросом, есть ли кто в деревне, знающий про Голубицких. Он сразу: «Ах, Голубицкий! Так идите в дом «барских» (так называют в селе потомков людей, работавших в барском доме), там как раз сейчас Кудля». Вновь Кудля. Ею оказалась Альбина Александровна Червякова — внучка управляющего имением. Да, ей рассказывали о нем, но больше о его жене. Семья управляющего в то время жила в господском доме, затем на хуторе недалеко от дома, а уже в наше время — в деревне Салтыково, здесь у них дача. И вдруг, к моему изумлению и радости, Альбина Александровна объявляет: «А мы храним старые вещи тех времен из имения». И перед нами в прекрасном саду гостеприимной хозяйки появляются на пнях-столах: фаянсовое блюдо, фаянсовая шкатулка и чугунная решетка. На дне блюда при его формовке выдавлено: М. С. Кузнецов. 878». Так иногда обозначали без первой цифры год изготовления. Итак, блюдо изготовлено в 1878 году на одном из заводов М. С. Кузнецова, известного в России производителя фарфора.

Имеются сведения, что какое-то время у Голубицких работала кухаркой мать известного героя России, командарма Михаила Григорьевича Ефремова — Александра Лукинична. Их семья переехала из Тарусы в Юрятино, что недалеко от Салтыкова, где на берегу реки Протвы у старой мельницы они снимали угол.

Салтыково. В настоящее время на месте усадьбы Голубицкого новехонькие дачи, только пруды остались да следы въездной аллеи в усадьбу. После пожара в барском доме кирпич разобрали, и стоит на берегу пруда деревенский дом из старого барского кирпича. Все же память.

В.В. Щербаков

Виктор Эльпидифоровича Борисов-Мусатов (1870 — 1905)

«Самым поэтичным и своеобразным художником» назовет искусствовед А. Русакова Виктора Эльпидифоровича Борисова-Мусатова (1870 — 1905). Борисов-Мусатов родился в Саратове в дружной и любящей семье. В 1873 году с ним произошел несчастный случай. Он упал и ушиб позвоночник, став калекой.

Еще раз обратимся к А. Русаковой: «Искусствоведы, занимавшиеся творчеством Мусатова, выводят обычно из этого несчастного случая и его последствий, как из основной причины, особенности искусства художника. …Но переоценивать это обстоятельство все же нельзя… Изучающие его творчество не принимают во внимание свидетельство о несомненном общественном темпераменте художника, об его организаторских способностях, общительности, умении преданно дружить, всегдашней способности помочь людям, да и попросту о постоянно проявлявшейся, несмотря на болезнь, жизнерадостности».

Мусатову исполняется двадцать лет, и начинаются «годы учения и странствий». Сначала Московское училище живописи, ваяния и зодчества, затем Петербург — Российская академия художеств. Но в Петербурге сырой климат оказал плохое влияние на здоровье Виктора. Опять Саратов и Москва. Путешествие на Кавказ и в Крым приносит много ярких впечатлений от природы, городов с новой архитектурой и знакомства с интересными художниками. Несколько лет в Париже — и опять обострение болезни и операция в частной клинике. Виктор Эльпидифорович живет то в Москве, то в Петербурге, то во Франции, участвует в выставках. Часто приезжает в Саратов для устройства хозяйственных дел.

Мы здесь не говорим о произведениях, написанных в эти и последующие годы, и не разбираем их художественное достоинство. Не рассказываем о его выставках. Не говорим о тех течениях в искусстве, к которым он примыкал, так как это дело искусствоведов.

О Борисове-Мусатове написаны монографии, выпущены альбомы, каталоги. Мы же прослеживаем путь художника в Тарусу.

В декабре 1903 года семья Мусатовых переезжает в Подольск. Весной 1905 года Виктор Элъпидифорович с женой и маленькой дочкой переезжает в Тарусу. Их приглашает по просьбе Василия Дмитриевича Поленова Иван Владимирович Цветаев на свою дачу. В этом году по семейным обстоятельствам семья Цветаевых не могла приехать в Тарусу Здесь, в окружении прекрасных русских пейзажей, рождаются творческие планы, новые сюжеты картин. И еще. Здесь, совсем недалеко, на противоположном берегу Оки живет человек, которого Мусатов безмерно любит — Василий Дмитриевич Поленов.

Восхищаясь женскими образами на картинах Борисова-Мусатова, мы можем заметить, что у него был свой идеал, тип женской красоты — это черты его любимых: младшей сестры Елены и его жены — художницы Е. В. Александровой, Н. Ю. Станюкович — жены друга, художника В. К. Станюковича. В Тарусе Виктор Эль-пидифорович узнает о смерти друга. Скорбь по безвременно ушедшему очень близкому человеку — Надежде Юрьевне Станюкович проявилась в незаконченной картине «Реквием», лебединой песне художника.

В Тарусе художник много работает: эскизы, зарисовки — это все заготовки к новым картинам. Но он не успел осуществить свои планы. Последние законченные работы, написанные в Тарусе: акварель «На балконе. Таруса», пастель «Куст орешника», пастель «Осенняя песнь».

​

В это время в стране происходят бурные революционные события. Борисов-Мусатов читает газеты и письма, которые ждет с нетерпением. Он в ожидании каких-то перемен. В одном из последних писем к А. Бенуа: «…Теперь я живу в Тарусе. В глуши. На пустынном берегу Оки. И отрезан от всего мира. Живу в мире грез и фантазий среди березовых рощ, задремавших в глубоком сне осенних туманов, …Я создал себе свою жизнь. Как-то странно — такая тишина среди всеобщего смятения. Какие-то слухи долетают до меня. Какие-то дороги забастовали. Какие-то надежды, какие-то ужасы. …Как странно. Давно ли я был в Москве, в столице Российской империи и скоро вновь буду в ней, но уже в столице Российской Республики. Как в сказке. Заснул. Проснулся. Прошло мгновение ока. А между тем уже сто лет пролетело. Повсюду жизнь. Повсюду свободные граждане…» Но… Увидеть преобразования в жизни России он не успел.

25 октября, после обычного катания на лодке, началось обострение болезни почек и сердца. К утру 26 октября 1905 года замечательного художника не стало. Похоронили Борисова-Мусатова на крутом берегу Оки. На его могиле установлен гранитный памятник, выполненный другом художника талантливым скульптором А. Т. Матвеевым.

Основные работы Борисова- Мусатова можно увидеть в Третьяковской галерее в Москве, Саратовском художественном музее им. А. П. Радищева, Русском музее С.Петербурга.

Борисов-Мусатов меньше года жил в Тарусе, но его творчество покорило тарусян. В память о нем в Тарусе ежегодно в октябре проводят пленэр «Мусатовская осень», итогом которой становится выставка работ участников пленэра в Тарусской картинной галерее.

Таруса нас радует тем, что именно ее выбирали, да и сейчас выбирают местом своего обитания неординарные, талантливые люди. Их душевные качества, открытость, самоотверженное желание отдать все силы на развитие культуры небольшого провинциального города остаются в нашей памяти, и эта книга дань признательности их заслуг.

Э.М. Логинова

Николай Борисович Терпсихоров

Художник Николай Борисович Терпсихоров впервые приезжает в Тарусу в 1936 году. Здесь же работает и Александр Владимирович Григорьев. Оба художника знакомы с 1912—1913 годов, когда Н. Терпсихоров еще учился в Школе живописи, ваяния и зодчества, и затем они в 1922 году стали одними из создателей АХРРа (Ассоциации художников революционной России).

А. В. Григорьев считал, что Тарусу и ее окрестности ему открыл Н. Б. Терпсихоров.

В 50-е годы Николай Борисович каждый год ранней весной приезжает на этюды в деревню Ладыжино. Деревня находилась в 5 км от Тарусы. Это было удивительное место. Настоящая русская деревня, три улицы изб. Две спускались к Оке. Одна вела из Тарусы к центру деревни с прудом и колодцем.

Вот в центре Ладыжина и стояла изба А. Хоркина, которую снимал на полгода, с ранней весны до поздней осени, Н. Терпсихоров. Сюда он выбирался иногда и зимой. Летом к нему в Ладыжино приезжала его семья.

Ранним утром художник уходил на этюды с самодельным мольбертом-треногой, этюдником и натянутым холстом. Он работал то на дороге, спускавшейся к Оке, то в лесу, а то и на берегу Оки. В то время Ока была полноводной, чистой. В ней водились не только окуни и голавли, но и судак.

Спустившись к Оке, Николай Борисович видел прекрасный песчаный пляж, куда в полдень пастух пригонял на водопой лады-жинское стадо. Деревенские ребята любили смотреть, как на холсте у художника появляются тонкие березки, тропки и избы их родной деревни. «Много чудесных мест запечатлел Терпсихоров. Перед нами встают живописные берега Оки, — скажет о нем искусствовед С. Разумовская,— с широкими заречными далями, поля со ржавыми скирдами хлеба, зеленый шум лесов, осенние золотистые опушки, полные затаившейся тишины и грусти».

Николай Борисович в Ладыжине не был дачником, он был рабочим человеком, за это его любили и уважали жители деревни. Он там был свой человек.

В Тарусе и Ладыжине Н. Терпсихоровым в 50-е годы были написаны замечательные реалистические русские пейзажи: «Тишина», Луга цветут», «Хлеб», «К вечеру. Ладыжино», «Над Окой», «Ока. Лодка, бакен», «Сенокос», «Гречиха», «Полдник на Оке», «В мае на Оке» и др.

Любимое время художника — весна, пробуждающаяся природа. Каждый день весны неповторим. Необыкновенный свет, дымка, сырые, голые, тонкие ветви деревьев, едва различимые на холсте, река, скованная льдом, и ледоход! Николай Борисович сделал множество этюдов во время ледохода и на Каме, и на Оке. А затем, в 1952 году написал свою любимую картину «Закон жизни. Ледоход», которая стала главным произведением на его персональной выставке в феврале 1953 года, в Москве на Кузнецком мосту, 11, Критика высоко оценила картины Николая Терпсихорова: «Пейзажи Терпсихорова не мимолетные этюды. Он художник пейзажа-картины. В его картинах встают обобщенные образы природы. Сколько красоты, силы, эпического спокойствия и величия в его картине «Закон жизни. Ледоход» (1952). Это большая тема о диалектическом развитии жизни, о новом молодом расцвете, неизбежно идущем на смену отмирания старого. В этой монументальной картине собран живописный опыт всех прежних лет, всех прежних наблюдений художником природы. Много лет он вынашивал эту тему, и только тогда, когда она воплотилась в глубокий, полный мудрого философского смысла пластичный и поэтический образ обновления природы, написал это произведение, построенное на широком свободном дыхании» (С. Разумовская).

19 июня 1958 года Н. Б. Терпсихорову было присвоено звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР».

В последнее десятилетие своей жизни до сентября 1960 года Николай Борисович каждый год приезжал на этюды в Ладыжино и Тарусу Здесь он исходил все овраги, луга, тропинки, поля. Все любимые места художника остались на его холстах (картинах, этюдах, пейзажах).

Для многих поколений художников первооткрывателем Тарусы был Василий Дмитриевич Поленов. В 1993 году (июль — сентябрь) на террасе в Музее-усадьбе В.Д. Поленова была устроена выставка пейзажей Н.Б. Терпсихорова, написанных им в Тарусе, Ладыжине и их окрестностях. Вот названия этих работ: «Лес», «Апрель. Ладыжино», «Весна на Оке», «Первые ручьи», «Золотая осень», «Хлеб и небо».

Две картины Николая Борисовича, написанные в Тарусе, хранятся в Тарусской картинной галерее. Работы вернулись на Оку, где и были созданы.

Н.Н. Терпсихорова

Дом тети Поли

Этот нарядный ухоженный дом, окрашенный в белый цвет, с восемью окнами, взирающими с любопытством на редких прохожих, ритмично чередующимися по двум его сторонам, давно привлекал мое внимание. Замечательный вкус у хозяина: белые стены контрастируют с коричневыми резными наличниками, подзорами под самой крышей и примыкающей верандой, что придает дому особую привлекательность, некую элегантность и жизнерадостность. Мимо не пройдешь, обязательно остановишься, чтобы полюбоваться. А на трубе над железной крышей — петух, симпатичный такой, искусно вырезанный из железа. Дом воспринимается как чье-то одушевленное творение. Он выделяется не только потому, что хорош собой, что удивительно гармоничны все его пропорции, но и тем, что вокруг него, как мне кажется, обитает какая-то необычайно благотворная аура, никому не видимая тайна.

Раньше я знала лишь, что этот дом облюбовал и приезжал сюда работать в течение последних своих двенадцати лет художник Николай Петрович Крымов, выдающийся мастер пейзажной живописи, который в Тарусе нашел свою «обетованную землю» и творил здесь 30 лет, начиная с 1928 года. Жил с семьей в разных местах, в том числе и в соседнем доме № 27 — у Георгиевских в 1937— 1938 годах. А после войны снял дачу именно здесь, в доме № 29 по улице Карла Либкнехта.

Позже я прочитала в воспоминаниях о художнике, что «за 30 лет он исходил и исписал здесь все улочки, все уголки, высмотрел все живописные места. Но не за отвлеченную живопись полюбил крепко и навсегда Крымов Тарусу. Всей сущностью своей русский художник и человек, он видел в ее мотивах и пейзажах обобщенные образы родины — в широких просторах заокских далей, полей, в неторопливом и плавном течении Оки, вьющейся среди зеленых берегов, в белоствольных березовых рощах, в особой русской пышности тарусских деревьев — ив, лип и берез, в типичном облике русского провинциального городка с его уютом зеленых садов и улочек, сбегающих к Оке». В доме № 29 им создано много чудесных пейзажей, «бесконечно поэтических и трогающих своей простотой и искренностью».

Надо сказать непременно и про саму улицу, где царственно возвышается описываемый дом, типично тарусскую, восходящую от Оки, заросшую травой летом и ускользающую из-под ног в осеннюю распутицу и в зимний гололед. Но — Боже мой! — невозможно привыкнуть к ее названию: улица Карла Либкнехта — режет ухо.

Так же, как и названия других центральных улиц: Розы Люксембург, Маркса, Свердлова и т.д. Как не вспомнить тут изречение писателя Ивана Касаткина: «А мирные, заросшие садами улицы, переулочки и закоулочки, даже пустыри, где пасутся стреноженные лошади, сгоряча получили такие наименования, будто громы революции прошли не где-нибудь, а грянули именно вот тут, на этих идиллических лужайках с белоснежными табунами гусей…», воспетыми, кстати сказать, Николаем Алексеевичем Заболоцким, проведшим два своих последних лета (1957 —1958) в доме № 36, чуть повыше и наискосок от описываемого. Вот и назвать бы улицу его именем!

Осенью 2008 года мне довелось познакомиться с гостеприимными хозяевами дома № 29 — Николаем Михайловичем и Зоей Николаевной Степиными, а также с их игривыми кошками Мотей и Фросей (это мать и дочь). «Все вот своими руками делаю, — кивнул на новые, золотистого цвета ворота Николай Михайлович. — Отец мой Михаил Степанович был отличным мастером, столяром и плотником. И я тоже понемногу работаю. Мать — Пелагея Федоровна (1904—1986), а все звали ее просто тетей Полей. Они односельчане, из Алекина, тут, недалеко от Тарусы. Там и поженились, там и я родился. А в 29-м купили небольшой домик, стоял на этом месте, отец заново все построил. Жаль, рановато умер — в 58 году. Мама намного его пережила…»

После окончания электромеханического техникума в Серпухове Николая Михайловича послали работать на завод в Лыткарино Московской области, дали квартиру. Жена тоже на заводе трудилась. Прожили там 50 лет. Звали мать к себе.

«Ну, нет, я без Тарусы не могу. Да еще на 4-й этаж!» — не соглашалась она.

Конечно, мать навещали — в отпуск, в выходные, помогали по хозяйству, с ремонтом дома. А окончательно вернулись три года назад. В лыткаринской квартире теперь дочь живет с семьей.

Хозяева пригласили меня войти, посмотреть, как и что внутри, Очень уютно, светло и просторно, легко дышится, К большой кухне с русской печью (здесь и располагалась тетя Поля), где мы разговариваем за столом, примыкают три комнаты и веранда. Рыже-бело-черная Мотя прыгает мне на колени и начинает громко мурлыкать. А Зоя Николаевна приносит домовую книгу и раскрывает передо мной: «Посмотрите, какие люди у нас жили!»

Я ахаю от удивления: это не домовая книга, а ценный исторический документ! Кроме Крымова с супругой Екатериной Николаевной (написано: «иждивенка Крымова») здесь в разное время снимали комнаты и были прописаны: Надежда Яковлевна Мандельштам, вдова поэта Осипа Мандельштама, погибшего на дальневосточной «пересылке», и ее брат Евгений Яковлевич Хазин (запись в домовой книге за 1961—1964 годы); писательница Виктория Швейцер (1965), а позже и ее муж Михаил Николаев, вернувшийся из сталинских лагерей, — Таруса их и «обвенчала» (1968); художница Вера Васильевна Фаворская (1967—1969); Александр Угримов, отсидевший в лагерях, жил у тети Поли с 1972 года и многие другие.

Недавно Варвара Викторовна Шкловская, физик на пенсии, дочь писателя Виктора Шкловского (он тоже останавливался здесь) и вдова поэта Николая Панченко, входившего в редакционную коллегию знаменитых «Тарусских страниц», расскажет мне по телефону много интересного. Как они с мужем познакомились в Тарусе в 1961-м и приезжали в этот дом не один год — и зимой и летом. Дружили с Надеждой Яковлевной, писавшей здесь свои мемуары (сохранился ее рабочий стол), и старались, чтобы ей было удобно. Снимали комнаты и после ее смерти в 1981-м… Асначала Н. Я. Мандельштам жила в доме Голышевых-Оттенов, тихом, скромном и как бы спрятанном в тупике живописной улочки над речкой Таруской. Здесь был своеобразный перевалочный пункт, где находили приют и поддержку, иногда годами, закоченевшие души гонимых и преследуемых системой. Кстати говоря, столовались Голышевы-Оттены в доме на улице Луначарского (вблизи нынешнего киноконцертного здания «Мир»), у матери Зои Николаевны Степиной, прекрасно готовившей. Надежда Яковлевна звала в Тарусу Анну Ахматову: «Осень 1959. Таруса. Анюша!.. Здесь рай. Очень жалко, что он пропадает без Вас. Зимой такой прелести не будет. Еще грязи нет. Подушка есть. Надя». «3 ноября 1959. Таруса.

Здесь чудесно. Живу я хорошо. И мне очень хочется разделить это хорошее с Вами…»

Анна Андреевна не смогла приехать. С 1961 года Надежда Яковлевна пишет ей уже из дома тети Поли. В письмах встречаются имена Н. В. Панченко, В. В. Шкловской и ее сына Никиты.

Тепло вспоминая те времена и хозяйку дома, Варвара Викторовна рассказывала мне: «Я бы тетю Полю, будь моя воля, сделала министром сельского хозяйства! У нее все росло и процветало, все получалось — золотые руки были. А для Крымова, когда он уже не мог ходить, посеяла овес перед верандой, специально, по его просьбе, чтобы он овсяное поле писал. Мудрая тетя Поля знала, как с кем разговаривать, кому чем помочь. А ведь закончила всего два класса церковно-приходской школы. Пенсия — 12 рублей, а на дрова на год уходило 600 рублей. Чтобы печь лишний раз не топить, она самовар разжигала — в нем и яйца варились, — ставила на стол, потчевала чаем, и все вокруг нее лепились, все ее любили».

В этот дом в 60-е годы в гости к Надежде Яковлевне приезжал бывший узник ГУЛАГа Варлам Шаламов, писатель и поэт, автор знаменитых «Колымских рассказов». Приходили Галина и Владимир Корниловы, и Надежда Яковлевна читала им свою рукопись. Осенью 1964 года к ней автостопом добралась Наталья Горбаневская, теперь всемирно известный поэт, участница демонстрации на Красной площади (25.08. 1968) против вторжения советских войск в Чехословакию. «Но не предупредила ее, — вспоминает Горбаневская, — она была недовольна, с трудом устроила меня на пару ночей… Сама она жила у замечательной деревенской женщины, с которой меня познакомила. И с Голышевыми-Оттенами тоже». Эту поездку Горбаневская описала в очерке «Бесплатная медицинская помощь», написанном в марте 1968 года и изданном в огромном томе «Самиздат века».

Ностальгически, как о чем-то заветном, вспоминал жизнь в доме тети Поли Алексей Симонов, сын Константина Симонова, известный правозащитник, — на презентации моей книги «Таруса — 101-й километр» в «Русском зарубежье» 18 марта 2008 года. В середине 70-х он снимал комнаты с мамой и маленьким сыном в доме № 29. А к ним и конечно же к дорогой тете Поле в гости приезжала Н. Я. Мандельштам. Услышав, как отец пропесочивает сына за какую-то провинность, Надежда Яковлевна отозвала Симонова в сторонку и сказала: «Детей не воспитывать надо, а дружить с ними, поверьте моему большому опыту работы с детьми…»

Виктория Швейцер, исследовательница жизни и творчества Марины Цветаевой, автор книги «Быт и бытие Марины Цветаевой», недавно выпустила новую книгу «Кто был ничем» о трагической судьбе своего покойного мужа Михаила Николаева (1929-1987) (по его рассказам, записанным на магнитофоне): детдом для детей «врагов народа» — недетская тяжелая работа — аресты и лагеря, в которых он провел 15 лет. Первая часть этой книги «Детдом» вышла при жизни автора в США, куда впоследствии эмигрировала семья, и была высоко оценена Бродским, посвятившим Николаеву стихотворение «Представление». После лагерей Михаилу Ивановичу разрешалось жить только на 101-м километре — в Тарусе.

Виктория Швейцер: «…Мы много ходили, я показывала ему Тарусу, цветаевские места. Впрочем, тогда там еще не было нецветаевских мест. Сидели за самоваром с тетей Полей Степиной — моей хозяйкой, ставшей нашим общим ближайшим другом. Через два дня Миша уезжал, тетя Поля набила ему карманы яблоками. Проводив его на автобус, я призналась ей, что этот человек несколько дней назад вышел из лагеря.

«Что ты думаешь, я не вижу? — ответила она. — Посмотри, какой он желтый…»

Не буду рассказывать, как и сколько мы ходили в тарусскую милицию, добиваясь прописки для Миши. Как мы «по блату» попали на прием к секретарю райкома партии; как Мише отказали в работе на молокозаводе, узнав, что он из лагеря… В конце концов его прописали у тети Поли — нашего ангела-хранителя, которая не могла не бояться власти, но делала то, что считала справедливым. Она дала разрешение на постоянную прописку в ее доме М. И. Николаева, а когда милиция прописала его только временно, она скрыла это от нас, чтобы не огорчать. Он находился под надзором КГБ, должен был оставаться дома (по месту прописки) после 9 часов вечера и раз в неделю отмечаться в милиции. Часто, когда он приходил «отметиться», милиционеры просили сбегать за вином: «Михаил Иванович, сходи за бутылкой, нам неудобно, мы же на работе…»

Михаил Иванович не отказывал.

Как и в предыдущей жизни, работал Миша тяжело: кочегаром в бане, грузчиком на заводе бытовой химии и на складе, слесарем-газовщиком… Работа (грузчиком на заводе бытовой химии. — Т. Ы.) считалась вредной; ежедневно выдавали в качестве противоядия пол-литра молока, а в порядке «техники безопасности» — кусок марли, чтобы закрывать рот и нос. Это был чисто символический жест, работать в такой повязке было невозможно. Зато марля пригодилась мне на подгузники для Маринки, нашей дочки». Московская тарусянка Евгения Петровна Персонова, многие годы живущая на улице Карла Либкнехта, недавно поведала мне, что напротив дома № 29 жил стукач, который, если М. И. Николаев возвращался домой позже 21 часа, сейчас же доносил в милицию… С 1972 года, несколько лет подряд, после отбытия срока, снимал комнату у тети Поли и Александр Александрович Угримов. Друзья называли его Шушу («любимчик» по-французски). Он был репатриантом. В 1922 году, еще шестнадцатилетним мальчиком, отправлен с «философским» пароходом вместе с семьей подальше от родных берегов… Отец — Александр Иванович Угримов — профессор, президент Московского общества сельского хозяйства, одного из центров помощи голодающим; дядя — Борис Иванович Угримов — известный профессор электротехники. На том же пароходе были высланы Николай Бердяев, Иван Ильин, Семен Франк и другие лучшие умы России.

О дальнейшей судьбе А. А. Угримова узнаем из его книги «Из Москвы в Москву через Париж и Воркуту». Во вводном слове «От издателя» А. Д. Сарабьянов выстраивает краткую хронологию его жизни: «Берлинский студент, ставший дипломированным агрономом. Младоросс, увлеченный социальными и политическими идеями переустройства России. Французский мельник, получивший специальное образование и построивший мельничную работу на научной основе. Герой французского Сопротивления, получивший от генерала Эйзенхауэра именную грамоту и высланный из Франции. Патриот России, приехавший в Советский Союз и оказавшийся в Лефортовской тюрьме. Зэк, проработавший восемь лет в воркутинской шахте. Французский переводчик высшего класса. Друг, оппонент и тайный помощник Александра Солженицына и сам, как теперь ясно, писатель. Таков «жизненный путь» Александра Александровича».

И этого человека, как и многих других, приютила и согрела простая тарусская женщина Пелагея Федоровна Степина, тетя Поля.

В этом доме тесно переплелись судьбы многих интереснейших личностей, благодаря которым, наверное, и появилась эта неосязаемая благотворная аура, о которой я упомянула в начале своего эссе…

Т.П. Мельникова

Таруса. 9 марта 2013 года.

Археологические находки позволяют уверенно говорить, что люди появились на территории современного Тарусского края еще в конце ледникового периода — более 10 тысяч лет тому назад. Это были охотники, кочевавшие вслед за стадами северного оленя.

Сохранила земля тарусская и свидетельства всех последующих исторических эпох: каменного, бронзового и железного веков.

Но обратимся непосредственно к истории Тарусы.

Летописные свидетельства говорят о существовании города уже в 1245 году. Первые упоминания связаны с именем Черниговского князя Михаила Всеволодовича, незадолго до смерти выделившего Тарусу в удел своему младшему сыну Юрию. Поэтому мы вправе считать св. Михаила Черниговского основателем города как столицы княжества на северо-восточной окраине его владений.

Нельзя не отметить, что потомки Юрия Михайловича Тарусского дали российской истории множество известных фамилий, игравших заметную роль на протяжении последующих веков. В первую очередь это конечно же князья Оболенские, от которых пошли многие княжеские роды: князья Тростенские, Серебряные и Золотые, Говдыревские, Лыковы, Щербатовы, затем Волконские и Барятинские и др. Многие из родов Спашские, Конинские «захудали и извелись» уже к XVI—XVII векам.

В самом конце XV века (1494 год) после долгих споров между Иваном Ш и великим князем Литовским было достигнуто соглашение, по которому в сферу влияния Литвы попадали Смоленск, Брянск, Мосальск и другие города. Таруса же и Оболенск оставались за Москвой.

XVI век — из самых беспокойных за всю историю Тарусы. В эту пору она являлась одним из центральных опорных пунктов в системе обороны Московского государства, звеном в цепи городов-форпостов на Оке, противостоящих набегам крымских татар, черкесов и др.

Таруса. 9 марта 2013 года.

Здесь периодически располагались войска Передового полка или полка Правой руки. Естественно, не следует понимать буквально, что многотысячное войско находилось на постое в самой Тарусе. Большая часть была рассредоточена по окрестным деревням или «становищам» (станам) вблизи города, но не непосредственно в нем самом: «У Тарусы, где пригоже, от Оки с версту или з две, а не на самом берегу».

Часто воеводами на Оку назначались потомки тарусских князей: Оболенские, Барятинские.

К середине XVII столетия Таруса уже полностью утратила свое военное значение и фигурирует в 1661 году в росписи городов, «в которых городовых и острожных крепостей нет».

Скудость информации в письменных источниках о Тарусе до конца XIV века для исторических реконструкций жизни города и княжества выдвигает на первый план данные археологии. Классические археологические раскопки в исторической части любого современного города чрезвычайно затруднительны по целому ряду объективных причин. К счастью, существуют и другие методики исследований: разведки, наблюдения за разрытиями строительных котлованов, траншей, зачистки обнажений культурного слоя в оврагах и по берегам рек и т.п.

В Тарусе археологам сопутствовала удача. При детальном обследовании центральной части города на мысу высокого правого берега реки Таруски, несколько выше ее устья, был обнаружен довольно мощный культурный слой, содержащий обломки керамики с линейным и волнистым орнаментом, изготовленной на гончарном круге.

Древняя глиняная посуда благодаря детальной изученности ее форм, типов, размеров, различию примесей в тесте> характеру обжига давно стала одним из главных датирующих признаков, по которым ученые могут уверенно говорить о времени ее лепки. В числе найденных отдельные фрагменты керамики по способу их изготовления, формам сосудов и характеру нанесения орнамента могут быть отнесены к XI веку. Большинство же обломков горшков и мисок датируется XI—XII веками. Также здесь были обнаружены различные предметы, многие из которых известны у всех славянских племен, а отдельные характерны только для славян-вятичей.

Таруса. 9 марта 2013 года.

Среди них обломки стеклянных браслетов — украшений, присущих именно городским модницам в конце XI — начале ХШ века; биллоновые (сплав меди и серебра) семилопастные височные кольца, типологически соотносимые с аналогичными украшениями XII века; бипирамидальная бусина из красного закавказского сердолика; бронзовые перстни и браслеты, пряжки и бубенчики, подвески; пряслица для веретен из розового шифера, известные в Древней Руси с середины XI века до середины XIII века; костяной гребень, железные ножи, так называемые «калачевидные» кресала для высекания огня, ключи и замки, наконечники стрел, бытовавшие с X по XIV век. Иными словами, часть этих предметов могла быть оставлена людьми, жившими здесь за сто, а то и двести лет до того, как Михаил Черниговский составил свою духовную грамоту.

В целом на археологическом материале в Тарусе вырисовывается картина, характерная для становления многих небольших городов и городков в черниговских и окрестных землях.

Но что же все-таки послужило причиной возникновения города Таруса в Черниговском княжестве, на землях вятичей?

Долгое время вятичи жили довольно обособленно даже от своих ближайших соседей. Русские летописцы неоднократно упоминают походы киевских князей в X—XI веках для завоевания вятичей. Составители так называемой Радзивилловской (или Кенигсбергской) летописи даже в конце XV столетия сочли необходимым проиллюстрировать факт получения дани «от вятичъ» киевским князем Святославом, в ряду важнейших внешнеполитических и исторических событий.

Среди иных восточнославянских племен, входивших в состав Древнерусского государства, вятичи дольше всех активно противились принятию христианства и, по образному выражению историка, «сохраняли свою племенную физиономию».

Таруса. 9 марта 2013 года.

На рубеже XI—XII веков ситуация начинает меняться. К этому времени единая в прошлом земля вятичей оказывается разделенной между Черниговским, Смоленским, Ростово-Суздальским и Рязанским княжествами. По ее территории прокладываются новые торговые пути, связывающие стольные города. На этих путях-дорогах и вблизи них возникают небольшие крепости-городки как опорные пункты для их охраны. Некоторые из этих крепостей-городков позднее станут столицами небольших княжеств. Говоря о Тарусе, следует сказать, что, несмотря на находки здесь типичных для XII века «городских» материалов, это не означает, что уже тогда город был столицей удельного княжества. Хотя, несомненно, имел значение оборонительного пункта на Оке и являлся центром значительной сельской округи.

В ХШ веке страшным огненным ураганом обрушились на Русь монголо-татарские орды. Их жертвами стало множество городов, городков, поселков, замков, сел и деревень. Далеко не всем городам удалось возродиться на пепелищах. Многие, как, например, Рязань, Козельск, были перенесены и вновь отстроены на новых местах.

У Тарусы судьба иная. Она сумела пережить разрушительное нашествие. И в конце ХШ — начале XIV века можно даже говорить о некотором возвышении ее роли в истории верховских княжеств .

В первую очередь благодаря выгодному расположению на окском берегу и, возможно, личностям князя Юрия Михайловича и его сыновей Всеволода Тарусского и Константина Оболенского.

К середине XIV века, находясь на пограничье Литовских и Московских земель, в отличие от других верховских княжеств, ставших подручниками князя Литовского, «князи торусские» тяготеют к бурно развивающейся Москве и вскоре оказываются в вассальной зависимости от нее. Становятся «слугами» Московского великого князя — «брата старейшего», но остаются при этом полноправными землевладельцами своих «отчин и дедин», сохраняя значительную степень независимости.

В середине XIV века князья тарусские уже не являлись фактическими, а скорее номинальными, владельцами удела. А после кончины в 1481 году последнего жалованного владетеля города князя Андрея Васильевича Меньшого (княжил с 1473 года) Таруса была взята «под руку» Великого князя Московского и утратила свое самостоятельное значение на политической карте Руси.

Таким образом, перед нами предстает довольно непростая эволюция города в эпоху Средневековья. Первоначальный этап его истории — трансформация из сельского поселения в небольшой пограничный городок Черниговского княжества в XII — начале ХШ века. Следующий этап, который можно назвать «удельным» — с 1245 года до конца XIV века. И наконец, «московский» — с конца XIV и до начала XVII века.