С «Путешествия из Петербурга в Москву» начинается демократическое художественное народознание. В литературу приходит писатель-гражданин, путешествующий по родной земле не в качестве постороннего наблюдателя, а как революционный просветитель и социолог, изучающий народную жизнь и пропагандирующий необходимость освободительной борьбы. Сама идея сближения с народом, служения ему, столь чтимая Радищевым, передается от поколения к поколению, захватывает философию, литературу, публицистику, проходит через нравственные искания русской интеллигенции, постоянно думавшей о судьбах своей страны, своего народа. Крылов, Грибоедов, декабристы и Пушкин продолжают начавшееся в XVIII веке движение в защиту простого человека. Однако в XIX век переходит и другая традиция, отмеченная стилизаторством, лубочной народностью, внешним фольклорным экспериментаторством в области «народного стихосложения». Внешний фольклоризм всегда являлся врагом реализма и истинной народности.

Так, у Карамзина и в особенности у его эпигонов вместо неприглядной правды, «страданий человечества» появляются красивые картинки, приторная чувствительность, добрые помещики и веселые крестьяне, «горячие любовники в крестьянском состоянии» (так называется одна из глав «Путешествия в полуденную Россию» В. Измайлова). И это в мрачные годы царствования Павла I, когда из пятидесяти двух губерний тридцать две были охвачены крестьянскими восстаниями! Но вскоре после окончания войны с Наполеоном в России появляются «истинные сыны отечества» (так называли себя члены Союза спасения).

Они ищут встречи с народом. Даже Евгений Онегин, психологически раздвоенный и нравственно надломленный, для врачевания своей души совершает путешествие по тем самым местам, где когда-то творилась национальная история и происходили важнейшие события народной жизни (у стен древнего Новгорода, на Волге, где хранились воспоминания о Разине). Хотя разрыв со средой, попирающей элементарные человеческие права, у Чацких и Онегиных часто кончается ужасом бездорожья или возвращением «лишнего человека» обратно в дворянскую усадьбу, освободительный поход и в жизни и в литературе, начатый Радищевым, продолжается и приводит дворянских революционеров на Сенатскую площадь, где состоится первое вооруженное восстание против царя и помещиков. Декабристы слишком осторожно относились к крестьянским движениям, не желали, чтобы события захлестнули деревню, превратились во всероссийское крестьянское восстание. И все же встреча с народом на Сенатской площади произошла, и она была поучительна.

Среди солдат оказалось много единомышленников дворянских революционеров. Декабризм — это и Северное общество, и Сенатская площадь 14 декабря 1825 года, и еще многое другое, более скрытое, перешедшее в поэзию, в быт, в отношения между людьми. «Домашние» формы декабризма появлялись в избранном кругу идейных союзников, в «священном союзе друзей», на заседаниях «Зеленой лампы» и на русских завтраках Рылеева. Ими были охвачены подчас совсем частные уголки жизни, личные, семейные переживания, второстепенные события. С какой любовью говорит виднейший поэт-декабрист Кюхельбекер, явившийся на Сенатскую площадь с пистолетом в руке, о своих народных «наставниках»: «Первыми моими наставниками в русской словесности были моя кормилица Марина да няньки мои Корниловна и Татьяна» ‘. Судьба свела Кюхельбекера с крепостным крестьянином Семеном Балашовым. Этот «дядька» был настоящим, искренним другом Кюхельбекера, его верным товарищем и заступником. После неудавшегося восстания 14 декабря Семен Балашов помогает Кюхельбекеру переодеться в свое простонародное платье и вместе с ним бежит в Варшаву; обоих их арестовывают, заковывают в кандалы и сажают в Петропавловскую крепость. Утром 14 декабря, беседуя с Н. Бестужевым, Рылеев говорил: «…Если кто-либо выйдет на площадь, я стану в ряды солдат с сумою через плечо и с ружьем в руках». Николай Бестужев заметил, что во фраке этого нельзя делать. Рылеев продолжал: «…A может быть, надену русский кафтан, чтобы сроднить солдата с поселянином в первом действии их взаимной свободы».

Однако Бестужев и это отсоветовал: «Русский солдат не понимает этих тонкостей патриотизма, и ты скорее подвергнешься опасности от удара прикладом, нежели сочувствию к твоему благородному, но неуместному поступку. К чему этот маскарад?» Выслушав Бестужева, Рылеев задумался и сказал: «В самом деле, это слишком романтически…» 1 2 Дворянский революционер, руководитель Северного общества и вдохновитель декабрьского восстания, в кафтане и с сумой за плечами действительно выглядел бы слишком романтично. Но революционные народники не откажутся от идеи переодевания. Ровно через пятьдесят лет, но уже не у Зимнего дворца, а на деревенской площади, подобный «маскарад» произойдет. Революционные разночинцы, решив сблизиться с крестьянами, без долгих прений меняют фраки и сюртуки на крестьянское платье. И делают это, чтобы сродниться с русским мужиком, войти в его доверие, через «кафтан» проникнуть в крестьянскую душу. Стилизация продолжается и в жизни и в литературе. У декабристов, как и у революционных народников, «переодевание» сопряжено с политическими замыслами, с революционной пропагандой. Декабристская поэзия, участвуя в романтическом «маскараде», идет на прямое сближение с фольклором, чтобы затем «сроднить» народную поэзию с тираноборчеством, с высокой гражданственностью. В бесчисленных подражаниях фольклору первой четверти XIX века уже делались попытки создать «народную поэзию» литературными средствами, не только перенести фольклор, пропущенный через фильтр дворянской эстетики, в богатый особняк, но и вернуть народу его же песни и сказки в новой редакции (художественной и идейной), создать демократические книги для крестьян и солдат. Так возникают и лубочные книги, сковывающие народное сознание, так возникают и демократические книги для народа, в которых и сам фольклор участвует в распространении свободолюбия, декабристских идеалов ‘.

В фольклоре были заложены ценнейшие качества и материалы для гражданской поэзии. «В Москве,— пишет И. Г. Прыжов,— была задавлена вся народная жизнь, а тем паче и возможность драмы. Но это самое гонение на народ послужило источником возникновения нового комического элемента, погибшего под деспотизмом XVIII века, а в сущности и до сих пор живущего в народе». Прыжов ссылается на сатирические произведения и «лубочные картины» («Хождение Саввы, большой славы» и «Погребение кота мышами»). «К ним присоединяются песни и сказки про поповичей и т. д. и’бесчисленное количество пословиц,— и все это наполнено такой едкой и глубокой сатирой, о которой нашим буржуазным писателям никогда и не грезилось»1. Слова Прыжова относятся к тем писателям, которые в угоду своим классовым убеждениям отрицали народное творчество или понимали его односторонне, вкладывая в подражания фольклору безобидное содержание. С другой стороны, были писатели, бравшие из фольклора социальные мотивы, видевшие в нем отражение заветных народных чаяний. Декабристы-романтики, Пушкин и Лермонтов находили в древних эпических песнях, наряду с русской летописью, народными песнями и сказками, яркое проявление национальной самобытности, народного свободомыслия, образцы гражданской патетики. Пытаясь определить отношение фольклора к современной действительности, они обнаруживают в фольклоре убедительные свидетельства о неблагополучии в жизни страны, об отрицательном отношении народа к помещикам и попам.

Но декабристы-романтики, в отличие от Пушкина, еще довольно узко понимают народность, они используют фольклор для выражения собственных настроений и политических идей, слишком рационально к нему относятся. Декабристские эпические герои — не средневековые рыцари или меланхолические мечтатели, а непременно смелые воины, которые действуют и мыслят в духе нравственного кодекса дворянских революционеров. Стилизация непременно тянет за собой «фрак» или тот же самый «зипун», но перешитый по новой моде. П. А. Плетнев как-то заметил по поводу «Сказки о Иване Царевиче и сером волке» Жуковского: «Видно, что эта сказка идет не из избы мужицкой, а из барского дома…»1 2 Декабристские фольклорные стихи выходили тоже не из крестьянской избы, а из дворянского особняка, нз квартиры Рылеева на Мойке. Но это был тот «барский дом», где собирались члены тайного Северного общества. На русских завтраках Рылеева (с непременным кочаном квашеной капусты) распевались народные песни и складывались новые, которые должны были стать достоянием народа, перекочевать в солдатские казармы и крестьянские избы, стать в один ряд с другими жанрами гражданской поэзии. Декабристские романтики первыми в России пытались создать для народа революционные песни. Осенью 1823 года на одном из заседаний Северного общества Рылеев предложил воздействовать на общественное мнение распространением свободолюбивых и антиправительственных песен. С декабристских песен начинается революционная потаенная поэзия. Рылеев и Бестужев в песне «Ах, тошно мне…» сумели выразить народное мнение об аракчеевской России, сроднить свою песню с лучшими образцами крестьянско-солдатской поэзии, с такими произведениями антикрепостнического фольклора, как «Плач холопов», «Глас вопиющего в военных поселениях», поэма «Солдатская жизнь» и песня «Как по реке, по реке…».

Подсказанные народом, песни Рылеева и Бестужева не могли не вернуться в народ, не получить в его среде широкого распространения. Для дворянских революционеров было недостаточно создавать песни в народном духе, они стремились идейно приподнять фольклор, наполнить его новым политическим содержанием. «Подблюдные песни» — особый цикл в народной поэзии — гадания о личной судьбе, песни достаточно нейтральные по отношению к вопросам жизни общенародной. Александр Бестужев, беря за образец эти песни, превращает их в тираноборческие стихотворения. В область мирной, созерцательно-лирической поэзии он вносит политическую ноту, крайне революционную по своему смыслу. Сохраняются мотивы фольклора, его мелодика, связь строк, стилистические фигуры, а суть дела совершенно меняется. Там, где в фольклоре патриархальное прославление государя,— у Бестужева прославление антимонархической свободы, вооруженной тираноборческим кинжалом; где в фольклоре безобидный разукрашенный сказочный обряд,— у Бестужева почти на том же словесном материале образ мужика с топором, с топором народной расправы; где в фольклоре говорится о девичьей судьбе,— там декабристы убежденно пророчат свободу России ‘. 1

Необходимо при этом отметить двойственность позиции дворянских революционеров, создателей революционных песен. Сила агитационного воздействия, заложенная в таких мятежных песнях, как «Ах, тошно мне…» или «Уж как шел кузнец…» вызывала опасение в них самих. Страшась народной революции, они опасались, что подобные песни могли приблизить час кровавой расправы крестьян над помещиками. Декабристский опыт в создании агитационных песен и стихотворений стал достоянием последующих революционных поколений. Эти поколения, вышедшие из разночинной среды и перешедшие на позиции народа, не сомневались в необходимости самого широкого распространения вольного слова в народе. Почти каждое революционное тайное общество обращалось к революционной поэзии. Если не появлялся поэт, способный создать оригинальные произведения, то находились «соавторы» («вторые Рылеевы»), перерабатывавшие старые стихи на новый лад.

В.Г. Базанов

Образ императора в публицистике и художественных произведениях Л.Н. Толстого

Л. Н. Толстой очень рано почувствовал в себе силу, способную изменять мир и людей. По мере продвижения по жизни, прохождения определенных периодов отведенного ему времени, писатель и мыслитель по-разному оценивал воздействие своих произведений на общество. Может быть, убеждения позднего Толстого-публициста, отрицающего многие современные ему порядки и правила, негативно относившегося к церкви, государству, судам, воинской службе, справедливо кажутся нам очень жесткими.

В публицистике Толстой поставил задачу прямого воздействия на общество словом с целью его преображения. Категоричность позиции мыслителя, его крайности нередко не привлекали думающих людей (хотя многие проблемы были подняты Толстым верно), а, наоборот, только отталкивали. Художественное творчество писателя более гармонично, не лишено интуитивных прозрений. «Только в сфере чистого художества раскрылась его подлинная интуиция. Здесь он видел жизнь и мог религиозно служить людям, помогая им познавать и любить Богом данную жизнь в ее тайнах», – отметил архиепископ Иоанн Сан-Францисский .

Отношение Толстого к власти, к правящим персонам в художественных и публицистических произведениях очень разноречиво и неоднородно: в романах и повестях Толстой чаще чувствует допустимую меру иронии и осуждения, в то время как в некоторых статьях обличение власти оказывается чрезмерным. Прежде чем обратиться к конкретным примерам и оценкам, отметим, что Толстой «имел уникальный генофонд, подкрепленный еще и родственными узами с величайшими умами России – Пушкиным, Чаадаевым, Одоевским, Тютчевым…» .

Вне всякого сомнения, чувствование своей особой роли, стремление сделать жизнь лучше и светлее, высокий уровень духовно-нравственного и интеллектуального развития, а также ощущение себя не рядовым, а избранным, продолжателем великой миссии становления на земле добра и правды, позволяли Толстому обращаться к высшим лицам государства без какого-либо подобострастия. Более того, в поздних публицистических работах Толстого мы сталкиваемся с данными царю предложениями писателя, содержащими реальную и необходимую, по его мнению, программу действий. Так, в обращении «Царю и его помощникам» (1901) Толстой представляет четыре первостепенные задачи, решение которых может способствовать прекращению волнений в обществе. Разумеется, обращение не лишено свойственных Толстому преувеличений, так, в нем еще раз ярко представлена мысль о доброте большинства людей: «Люди все не могут желать раздора и вражды, а всегда предпочитают жить в согласии и любви с своими братьями» .

Однако предложения Толстого продуманны, вески, выстроены на основе долгой и скрупулезной аналитической работы, о чем говорит и их градация: каждый из планов-предложений имеет подпункты. Итак, Толстой предложил царю: во-первых, «уравнять крестьян во всех их правах с другими гражданами», вовторых, «перестать применять так называемые правила усиленной охраны, уничтожающей все существующие законы и отдающей население во власть очень часто безнравственных, глупых и жестоких начальников», в-третьих, «уничтожить все преграды к образованию, воспитанию и преподаванию», наконец, в-четвертых, «уничтожить все стеснения религиозной свободы» (34, 241–243). Обращение Толстого представляет собою попытку повлиять на убеждения царя, на мнение того, в чьих руках находилась огромная сила и мощь. Неслучайно в начале статьи появляется образ братства, где деяния одних неизменно отражаются на других. Совсем в другом духе написана статья «Единое на потребу. (О государственной власти)» (1905), которая предназначалась для напечатания в Англии. Примечательно, что, по рекомендации Черткова, Толстой дважды переделывал описания русских царей, смягчая их. Известно, что даже крестьяне, которым было прочитано сочинение Толстого, сочли описания царей резкими и не лишенными брани.

И в окончательном варианте статьи описание это все еще осталось очень жестким. Приведем лишь некоторые характеристики: «душевнобольной Иоанн IV», «зверски жестокий, пьяный Петр», «ходившая по рукам, безграмотная, распутная солдатка Екатерина первая», «грубый, необразованный жестокий солдат Николай», «неумный, недобрый, то либеральный, то деспотичный Александр II», «совсем глупый, грубый и невежественный Александр III» (36, 169). На фоне указанных более чем отрицательных характеристик исключение Толстой делает для царствующего в это время Николая II, называя его «самым обыкновенным, стоящим ниже среднего уровня, грубо суеверным и непросвещенным человеком».

Но описание, отрывки из которого мы привели выше, в контексте всей статьи оказывается попыткой создания у читателя резко негативного отношения не к императорам российским, а к власти вообще, какой бы она ни была. В это время Толстой не видит возможности присутствия у власти нравственных, честных людей. Он довольно долго, образно, и, как это свойственно публицистике Толстого, несколько путано рассуждает об изменении форм насилия, но не о его исчезновении. Через отвержение обманов и суеверий, при котором, кстати, отрицание Толстого окончательно теряет разумные основания, публицист выходит к утверждению единого вероучения.

Наконец, вся статья завершается призывом к внутренней работе над собой. Тогда читателю, знакомому с публицистикой Толстого, становится ясна основная цель статьи, а жесткие характеристики императоров тускнеют на фоне самокритичных описаний самого Толстого. Сразу же вспоминается его самобичевание, например на страницах «Исповеди»: «Я убивал людей на войне, вызывал на дуэли, чтоб убить, проигрывал в карты, проедал труды мужиков, казнил их, блудил, обманывал. Ложь, воровство, любодеяния всех родов, пьянство, насилие, убийство… Не было преступления, которого бы я не совершил…». Недостаток многих публицистических работ Толстого состоит в неспособности писателя находить компромиссы и видеть светлые стороны: обличение переходит все допустимые рамки, становясь средством привлечения внимания к идеям. Между тем, рассуждения Толстого, посвященные императорам и не омраченные его поздним отрицанием, созданы, как правило, на основе позитивных эмоций и впечатлений от положительных изменений в жизни и обществе.

В наброске «О царствовании императора Александра II» (1877) Толстой кратко перечисляет заслуги царя и светлые замыслы на фоне ошибок, допущенных в России. Вопрос состоит в том, что побудило Толстого создавать статью об императоре? Разумеется, особое признание царствующей особы и ее роли. В художественных произведениях писателя мы находим еще более разнообразные, глубокие описания и характеристики императоров. Благодаря письмам Толстого к императорам, его высказываниям, обращенным к близким людям, чувствам, выраженным по поводу тех или иных событий в царской семье, мы можем говорить об особом трепете, с которым Толстой относился к Романовым. По воспоминаниям С. А. Толстой, Лев Николаевич был искренно огорчен убийством Александра II, недоумевал по поводу спокойствия и равнодушия к этому событию в Туле и ее окрестностях.

Некоторые молодые герои Толстого видят в государе кумира, образец для поклонения и подражания. Николай Ростов, к примеру, от этого чувства к императору не освободится с возрастом, даже пройдя войну. И все потому, что Александр I, несмотря на присущие ему человеческие слабости, изображен царемпобедителем. Не Александр I выиграл войну 1812 года, но у Толстого он явился проводником высшей воли, фигурой, ассоциирующейся у народа с Россией и ее судьбой, свободой. В «Войне и мире» автор показывает, как общее рождается из суммы частных воль.

Для этого он, к примеру, перечисляет поступки и мнения героев (императора Александра, Барклая де Толли, Николая Ростова), находящихся на разных уровнях влияния на жизнь России. А вот Степан Касатский, в молодости испытывавший влюбленный восторг по отношению к Николаю I, начнет отречение от своей прошлой жизни именно с этой любви. Толстой делает акцент на том, что император, как и любой человек, смертен, он слуга Божий, и не должен забывать об этом, о своем грядущем ответе. Неслучайно рядом с образом Александра I появляется у Толстого образ старца Федора Кузьмича (по легенде именно под этим именем император жил в Сибири). Самой ужасной и не соответствующей облику человека, а тем более государя, считает Толстой чрезмерную жестокость.

Сердце, разум, все существо царя в повести Толстого «Посмертные записки старца Федора Кузмича» противятся тому самому порядку, который он установил, – это же противоречие, неспособность жить по-прежнему характерны для Толстого и его кающихся героев поздних повестей. Александр I, точнее уже Федор Кузьмич, видит проведение солдата сквозь строй (эпизод этот как символ крайней жестокости и тупого повиновения, в результате которого бесчеловечность растет и множится, повторятся у позднего Толстого). В повести «Посмертные записки старца Федора Кузмича» ярко виден также мотив ухода и отречения не только от прошлой жизни, но и от обязанностей, от трудностей, которые необходимо было решать. Герою позднего Толстого легче отказаться от «Я», по всей видимости, подобное действие со стороны императора, «придуманное» Толстым, было очень созвучно планам об уходе самого писателя: «А между тем я чувствовал, что если я не признаю, что это так и должно быть, что это хорошо, то я должен признать, что вся моя жизнь, все мои дела – все дурно, и мне надо сделать то, что я давно хотел сделать: все бросить, уйти, исчезнуть».

Близкое к публицистике по производимому впечатлению, но, вместе с тем, созданное по тонким художественным правилам описание государя видим мы в «Хаджи-Мурате». Создавая главы о Николае I, Толстой старался сделать их живыми, показать подробности жизни императора-человека, подверженного влиянию других людей, зависящего от настроения, нередко жестокого и любящего роскошь. В. А. Туниманов отмечает: «Толстой остро нуждался в непредвзятых свидетельствах современников о частной жизни императора. С этой целью он обращался ко многим лицам, могущим сообщить нужные факты или предоставить доступ к закрытым документам».

В конце статьи хочется остановиться на письме Толстого Александру III, вступившему на престол после убийства отца. Просьба Толстого о смягчении участи убийц вызвана не только его мировоззрением этого времени, но и озабоченностью за судьбу императора и страны, которая всегда была присуща писателю и публицисту. Слова Толстого – не просто удачный художественный ход, они как нельзя лучше доказывают, что великий русский писатель всегда чувствовал лежащую на себе ответственность за Россию и ее правителей: «Я, ничтожный, не признанный и слабый, плохой человек, пишу письмо Русскому Императору и советую ему, что ему делать в самых сложных, трудных обстоятельствах, которые когда-либо бывали. <…> Я думаю себе: если ты напишешь, письмо твое будет не нужно, его не прочтут, или прочтут и найдут, что оно вредно, и накажут тебя за это. <…> Но если ты не напишешь и потом узнаешь, что никто не сказал Царю то, что ты хотел сказать, и что Царь потом, когда уже ничего нельзя будет переменить, подумает и скажет: Если бы тогда кто-нибудь сказал мне это! – Если это случится так, ты вечно будешь раскаиваться…».

В.Г. Андреева

Любовь Григорьевна Полищук

В книгах, обычно посвященных саморазвитию нередко можно встретить советы о чтении биографических книг, посвященных жизни великих и замечательных людей. С выводом о полезности чтения их уникальных историй, пропитанных сильным духом и волей к победам в разных сферах деятельности трудно не согласиться.

Не так давно в руки мне попала книга писателя Стронгина Варлена Львовича «Любовь Полищук. Безумство храброй», которую прочитал очень быстро, буквально на одном дыхании. Друг великой русской (советской и российской) актрисы Любви Григорьевны Полищук проникновенно и изящно повествует о ее жизни, семье, характере, творческом росте, ярких событиях и невзгодах. О трагичности и неизбежности, стойкости и терпении. Я был очень удивлен, что о столь интересной книге в сети представлена информация довольно скудно.

Многие мысли автора и его героини Л.Г. Полищук запоминаются глубоко, трогают душу и заставляют задуматься на многие темы, которые так порой мало заметны в ежедневной людской суете и поэтому редко задевают сознание.

Храбрость как безумство представляется как своеобразный вызов людям, живущим в «вялотекущем» формате, показывает яркий пример, следовать которому — решение каждого индивидуально. Но пример Л. Полищук — яркий, светлый и заслуживает, по моему мнению, всемерного уважения и восхищения. Это действительно была смелая, талантливая и трудолюбивая женщина, воплотившая свою мечту в реальность — стать артисткой. Познать актерское мастерство, пробиваясь собственными усилиями к успеху.

Ее решение было твердым, несмотря на возмущение родителей.  Она очень любила маму и папу, воспитывавших в ней с детства доброту и честность.  И еще всю жизнь Люба хранила теплые воспоминания о родном городе Омске.

Любовь Григорьевна всегда верила в себя, в свою удачу, старалась показать чиновникам «от культуры» свои способности играть интересные и сложные роли, а не то, что они предлагали. Конечно, бывало и так, что она шла на компромиссы с собственной совестью, но отчетливо понимала, что игра в примитивных и пошлых спектаклях означает участие в кампании по народному оболваниванию, работу на людей, которым прибыльно-выгодно плохое искусство.

Съемки фильма «Любовь с привилегиями» в ее жизни стали вечным праздником, В. Тихонов высказал ей свое мнение, что по таким фильмам будущие поколения будут судить о настоящей жизни правдиво. Любовь Полищук выполняла любую актерскую работу с любовью, снималась в малоинтересных фильмах с незатейливыми ролями, при этом делала все возможное, чтобы сделать их более значительными, чтобы доставить удовольствие зрителям. А выступая на эстраде, она мечтала работать в театре, где по ее мнению «больше реальной жизни и переживаний».

В. Стронгин отметил в книге, что истинному таланту всегда присуща неосторожность. Он полагает, что все в его власти, он полностью уверен, что сладит с любой трудностью, пройдет все препятствия. Л.Г. Полищук обладала великим талантом и Варлен Львович написал книгу о ней, об ее умном и искрометном творчестве, о ее личной жизни, о которой немало знал, ведь он по дружески общался с ней более сорока лет.

В книге автор немало размышляет об актерской профессии, рассказывает о начале творческой карьеры таких знаменитостей, как Иннокентий Смоктуновский и Михаил Евдокимов. Оба, в разное время приехали в столицу с надеждой стать актерами, оба ночевали в скверах, на скамейках, по причине отсутствия средств на жилье.

Любовь Григорьевна приехала в Москву имея уже опыт работы на эстраде, она была членом коллектива «На эстраде-омичи» и получила комнату в общежитии. Она сразу была на виду, когда ее приняли в большой «росконцертный» коллектив — Московский мюзик-холл. В нем Люба увидела истоки театра, была заворожена созданием спектаклей, когда плеяда разных артистов создают нечто целостное, прекрасное и умное, оставляющее добрую, сердечную память многих поколений подлинных любителей искусства.

Портрет Коббета

О Коббете сложилось столь же устойчивое мнение, как и о Криббе. Его удары так же тяжеловесны, а сам он так же несокрушим. Его орудие — не тонкое перо, но мощный кулак. Читатели поражены, когда автор «долбит им по ушам трехпудовой колотушкой»’. В одиночку с ним не совладать никакому оппоненту-газетчику, он «сведет на нет» любого городского глашатая, не даст спуску члену парламента и обрушивается даже на правительство. В отечественной политике он что-то вроде четвертого сословия.

Он, вне сомнения, не только самый влиятельный из нынешних политических писателей, но и один из лучших английских писателей вообще. Он выражает свои мысли простым, прямым, раскованным языком. Можно было бы сказать, что ему присуща ясность Свифта, естественность Дефо и сатирическая живописность Мандевиля, если бы все эти уподобления не грешили дерзостью: истинно великий и самобытный писатель не похож ни на кого другого. В какомто смысле Стерн не был острословом, а Шекспир — поэтом. Второразрядные таланты описать легко: они вполне укладываются в заданную классификацию, подпадают под стандарт. Иное дело личности незаурядные: эти не поддаются ни объяснению, ни сравнению, судить о них следует только исходя из них же самих. Каждая такая личность — sui generis — и представляет собой отдельный разряд. Я не раз пытался определить стиль Бёрка: его суровую безудержность, педантичную смелость; склонность к суховатым преувеличениям; его увлеченность темой и одновременный уход в сторону от нее — но все мои старания были безуспешны: постичь этот стиль невозможно, поскольку ничего подобного нигде более не существует. Бёрк никому не подражает, оттого и нет привычных мерок, которые можно было бы приложить к его творчеству. Даже собственные его свойства вступают в противоречие сами с собой.

Коббет не так труден. Его сопоставляют с Пейном. В самом деле, нет двух других писателей, более близких по тематике творчества и внутренним ресурсам, на которые они опираются; влияние их произведений одинаково широко; к тому же оба писателя одинаково приспосабливаются (хотя в данном случае это не слишком подходящее слово) к восприятию своих читателей. Однако, когда мы обращаемся к «Здравому смыслу» или «Правам человека» Пейна, нас поражает и, можно даже сказать, в какой-то степени освежает разница. Пейн гораздо более афористичен, нежели Коббет. Едва ли не на любой странице лучших, ранних сочинений Пейна непременно встретишь максиму, меткую антитезу или изречение, западающее в память: они служат отправной точкой полемики и вместе с тем целью, к которой автор возвращается.

У Коббета нет ни единого bon mot, ни единой сентенции, которую бы хоть раз воспроизвели снова. Если что-то из него и цитируют, то либо оскорбительный эпитет, либо обидное прозвище. В подобного рода изобретательности он непревзойденньш мастер — поистине «особенная способность»4. Как великолепно он изводил Эрскина, из года в год неизменно именуя его вторым титулом — барона Клакманнана! Коббет явно чересчур неравнодушен к таким фразам, как «сыновья и дочери коррупции»6. Пейн старался свести вещи к первоосновам, провозгласить самоочевидные истины. Коббет не интересуется ничем, кроме подробностей и конкретных обстоятельств. Пейн как будто решал для себя все заранее, заблаговременно составлял мнение и видел свою задачу только в подыскании наиболее сжатых и отточенных выражений для его изложения.

Его последователь, напротив, не имеет, похоже, ни путеводных нитей, ни готовых ответов, ни основополагающих принципов. Может показаться даже, что он ранее вообще не задумывался над вопросом, о котором взялся писать; однако на нас обрушивается нескончаемый поток сырых фактов и предварительных материалов — во всей их силе и остроте, оттого, что автор не приложил ни малейшего старания их упорядочить, разбить на части или перетасовать, дабы подогнать под теорию.

Коббет неистощим в описаниях, в нескончаемом нагромождении примеров и иллюстраций; вместе с тем общеизвестному он умеет придать всю силу новизны; его знания не выходят за рамки описываемого предмета, а стиль свидетельствует о безошибочном интуитивном постижении избранного вопроса, который поглощает его целиком. Коббет имеет дело с логическими посылками и говорит об очевидном. Суммирование выводов, подведение итогов (в чем forte** Пейна) у него происходит в более ограниченных масштабах. Коббет был бы не в состоянии сочинить простейший трактат о политике в качестве руководства для широкого круга читателей, а Пейн, по всей вероятности, вряд ли сумел бы издавать на протяжении ряда лет еженедельньш журнал, выдерживая номера в едином духе, сообщая им неизменный интерес, настойчиво и последовательно проводя определенную линию.

Труды Пейна — что-то вроде введения в политическую арифметику на новый лад; Коббет пишет дневник и обстоятельно заносит в него все происшествия и животрепещущие проблемы целого года. Коббет, с его невероятной старательностью и широкой осведомленностью, в высшей степени наделен даром внятно разъяснять читателю свою мысль, но производит впечатление человека, который никогда не начнет с начала и никогда не доберется до конца вопроса, какой ни возьми. Пейн же при помощи немногих коротких фраз, в своей обычной безапелляционной манере, «раз и навсегда решительно избавляется от всех возможных противоречий — прошлых, настоящих и будущих».

Пейн глядит на мир с птичьего полета. Коббет рассматривает его вблизи, исследует составные элементы сущего и крепко держится даже за ничтожно малые извлекаемые из них блага. Или, да простят мне пасторальную метафору, Пейн заключает мысли в овчарню ради их безопасности и отдыха, тогда как Коббет позволяет им разбрестись по всей равнине как стаду овец: пусть насыщаются и жиреют.

Коббета с удовольствием читают и те, кто с ним не согласен: он менее догматичен, чаще обращается к общеизвестным истинам и пользуется доказательствами, к которым прибегают и прочие. Его писания беспорядочнее и бессвязнее, но разнообразнее: очевидно, что его занимает не столько сиюминутный вьвзод, сколько стремление двигаться вперед под воздействием сиюминутных убеждений.

Вот почему его терпят все партии, хотя он по очереди успел досадить каждой. Его читают даже те, на кого он нападает. Реформаторы читали его, когда он стоял на стороне тори, а тори читают теперь, когда он примкнул к реформаторам. Для вигов он, впрочем, оказался слишком изысканным блюдом. По части поэзии и метафизики Коббет уступает своему прославленному предшественнику, но зато он более драматичен и живописен. Его бесчисленные, но всегда уместные описания захватывают своими naivete и жизненностью, изобилием мельчайших деталей, коих рассыпано полной мерой через край, однако они вовек не наскучивают — nunquam sufflaminandus erat.

Он из тех писателей, что не приедаются ни читателю, ни самим себе, так как всегда «исполнены мыслей»8. Он никогда не истощается, не делится с нами глухими отзвуками былой славы, не становится «докучным, тусклым и ненужным». Он вновь и вновь отправляется в путь, устраняя старые помехи и отливая новые формы. Его сосредоточенность на собственной персоне привлекает своей естественностью. Коббет рассказывает о себе не потому, что больше не о чем писать: просто собьггия из собственной жизни он использует как наилучшую иллюстрацию к затронутой теме, ибо он не такой человек, чтобы отказаться от превосходной иллюстрации из-за болезненной щепетильности; для этого он слишком увлечен и собой, и предметом своих наблюдений.

При этом он не выставляет себя напоказ, не требует выражений восторга от окружающих, но, помещая нас рядом с собой, заставляет видеть то, что видит сам. Автор не играет с читателем в жмурки, не прибегает к обдуманным намекам, не занимается неуклюжим чревовещанием, не демонстрирует свое превосходство или безрассудное самоупоение вне всякой связи с обсуждаемым предметом, не вворачивает будто бы к месту истории о восхвалениях собственной особы другими лицами: во всем у него полнейшая ясность и прямота.

Перед нами — Уильям Коббет собственной персоной, со всей подноготной, в том завидном для многих облике, в каком явился на свет: одним словом, его сосредоточенность на самом себе исполнена неповторимой индивидуальности и почти не оставляет места тщеславию. Приступая к чтению, мы с удовольствием потираем руки и подвигаемся поближе к огню: нам опять предстоит знакомство с чем-то новым и хорошо описанным, мужественным и простым, а отнюдь не пресный надоевший рассказ о самом себе. Мы садимся с автором за стол, уставленный разнообразными яствами — мясом, рыбой, дичью: нас действительно хотят угостить; приглашение не пустой звук, как в случае с Бармекидом в арабских сказках, который отделывался от гостей, предлагая им несуществующие изысканные блюда и свое общество в придачу». Мистер Коббет не принадлежит к числу писателей-притворщиков — этого не посмеет сказать о нем и злейший враг. Еще менее Коббет заслуживает обвинения в вульгарности; так способен считать разве что ничтожньш, заурядный критик. Путевые заметки, присланные Коббетом из Америки, необыкновенно выразительны: что за трансатлантический аромат!., какой естественный местный привкус!.. удивительный sauce piquante* — презрение, коим они приправлены!

Если бы Коббет уселся перед зеркалом полюбоваться собой — вместо того чтобы озираться вокруг наподобие Адама в раю, стиль его статей не был бы столь превосходен. Что за блистательное описание первого по прибытии в Америку завтрака! Его с избытком хватило бы на месяц. Ни в какой комедии не найти сцены смешнее! А как замечательно живописует он золотистые и яркокрасные хохолки американских птиц; как трогательно сокрушается о том, что леса его родины не так богаты птичьими голосами! Рощи Огайо, загубленные под топором, «оживают на его страницах», а турнепсы, которые он пересадил из Ботли, «зеленеют» в прозе. Как хорошо ему удались бедные овечки, бьющиеся на земле в предсмертных муках от укуса клеща! Чем не картина в манере Бевика, в которой проявляются сила, непритязательность и красота чувства, ггрисутцие этому великому натуралисту? А как достается от Коббета доктору Парру с его завитым париком и мистеру, непоколебимому приверженцу партии вигов! «Грамматика» Коббета занимательна не менее, чем сборник новелл.

Он чересчур придирчив к чужому стилю, однако порой излишне снисходителен к своему собственному. Как политический боец Коббет не знает себе равных. Подобно великану Отчаяние в «Пути паломника», он, размахивая дубинкой, крушит черепа противников. Не только отдельные политики, но и сама порочная система в целом не в силах противостоять его мощным, упорным атакам: однако тем же оружием, молотя им как цепом, он, наряду с оппонентами, повергает наземь и своих соратников, приводя их в состояние hors de combat*. &га скверная наклонность, этот никуда не годный принцип политической тактики довольно широко распространен.

Будь удары Коббета постоянно направлены на одну и ту же цель, любой утративший популярность министр давно бы сложил оружие: вместо этого наш вояка крушит направо и налево всех подряд, без разбора и жалости, и, расчистив для себя площадку, тут же покидает ее как раз тогда, когда ему следовало бы закрепиться на ней намертво. Он бодает противника в живот, лишая того всякой охоты сопротивляться; бьет правых и виноватых, сражается с целым светом и, если вы приходите к нему на помощь, желая закрепить достигнутый перевес, ставит вам подножку, опрокидьшает ниц и от души колотит лежачего, как янгуасские погонщики некогда лупили палками Росинанта. «В фигуре прыг-скок он лучше всех в Иллириш.

Единым духом Коббет оплачивает счета старой дружбы и только что завязавшейся вражды; ведет залповый огонь, обрушивает «разящий ливень стрел»21, обмакивая перо в чернильницу. Ничуть не заботясь о собственной репутации и о возможных пагубных последствиях для дела, за которое воюет, он выбивает оружие из рук любого противника — и возможного помощника. Он, в сущности, не переносит никакого успеха, даже если это будет успех его собственных воззрений, его единомышленников: стоило бы хоть одной из его идей сделаться популярной, как он тут же восстал бы против нее. Короче говоря, где бы ни объявилась какая-то сила, он тут как тут: бьет тревогу, бодает все препятствия, подобно единорогу, устремляющемуся к дубу, и утверждает себя только в противоборстве с мнениями и желаниями всего света.

Плыть по течению, соглашаться с другими — не в духе Коббета. Если бы ему удалось добиться парламентской реформы, можно с уверенностью сказать, что очень скоро он выступил бы против нее и постарался очернить дело собственных рук. Разлад с детищами пера у него наступает, едва только они входят в моду — и теряют свободу. Причиной тому, как я думаю, не суетность и не легкомыслие, но воинственность, заставляющая нашего автоpa идти наперекор всему и только в таком неизменном противостоянии находить удовлетворение. Не будь этого, он уже сокрушил бы и башни, и «гнилые местечки» на всей земле тараном неумолимых доводов; в действительности же, как только он бы увидел их близкое падение, так сам принялся бы укреплять их, назло собственным сторонникам.

Он никогда не соглашается с устоявшимися понятиями и ничего не сделает для утверждения на их месте новых. Против всего устоявшегося он вступает в борьбу, ибо оно угнетает его или, по крайней мере, так ему кажется. Он не успокоится, пока его не сокрушит, после чего можно будет искать новые поводы для выступлений. Движущая сила Коббета — отпор, основное свойство характера — противоречие. Идя всему наперекор, он как подлинный сын Измаила остался без единого друга. В политике он постоянно играет в пятнашки, стараясь задеть первого, кто попадется под руку. Хотите, чтобы он отступился от своей точки зрения, воспылал к ней непреодолимой ненавистью?

Встаньте рядом и непрерывно долбите ему о ней прямо в уши. Находясь в Англии, он без устали обвиняет торговцев «гнилыми местечками» и высмеивает систему в целом; в Америке его раздражают свобода и республика. Если бы он задержался там еще немного, то наверняка превратился бы в верноподданного приверженца Его Величества короля Георга IV. Коббет писал памфлеты против Французской революции, когда миллионы приветствовали ее как зарю свободы. Когда же революцию — отчасти, разумеется, не без его содействия — удалось очернить в глазах почти всех англичан, он тут же, с двумя-тремя единомышленниками, обернулся стойким бонапартистом. Коббет всегда на стороне борющейся, но еще не победившей партии: неизменно обнаруживая благородную отвагу, он, однако, зачастую оказывается не прав. Ему недостает принпипиальности: он не раболепен и не корыстолюбив, но становится жертвой собственного своеволия.

Крушить и ломать — вот его главное желание; на прочее он не способен. Об этом нельзя не сожалеть: с такими талантами Коббет мог бы творить великие дела, если бы упорно двигался к какой-либо важной цели, тщательно работал над каким-нибудь вопросом или со всей страстью отстаивал ту или иную точку зрения. Он меняет взгляды, как меняет друзей — как правило, по тем же мотивам. Он не выносит устоявшихся мнений: стоит им только утвердиться в его душе, как он тут же затевает с ними ссору. В вечной погоне за истиной он любит схватить, потрепать и уничтожить какой-нибудь вопрос, чтобы затем отшвьгрнуть его как раздавленное насекомое; потом затеять очередную игру с преследованием и, обретя новое дыхание, мчаться по кустам и болотам, в то время как возбужденная толпа вопит у него за спиной, а ее предводители то и дело сбиваются со следа. Это Коббет называет королевской охотой. Он одобряет ее, так же как игру в палки, или фехтование, или любое другое занятие, которое разгоняет скуку. Ему нравится сам процесс спора: резкие выпады и удары, броски и падения, разящие уколы аргументов. К выгодам мирного разрешения поединка он безразличен: едва только вопрос благополучно улажен, забава теряет для него всякий смысл.

К сказанному выше добавлю, что существует и другая сторона медали. Мистера Коббета можно было бы назвать честнейшим, но при этом абсолютно беспринципным человеком. Данный парадокс объясняется следующим образом. Коббет предельно искренен в том, что заявляет в конкретньш момент времени, в той роли, которую на себя берет. Однако в этой роли им движет исключительно упрямство, прихоть, он гонится за новизной и руководствуется скорее собственным болезненным самолюбием, нежели непоколебимым уважением к истине или привычной тягой отстоять свою правоту. Он не похож на продажного, изворотливого приспособленца (никто не мог бы писать так, как он, не преисполнившись искренней верой в написанное), но ум его обманут и порабощен сиюминутными, необузданными, не знающими покоя страстями.

Он не отстаивает какое-либо мнение предумышленно или ради денег, но поддается первому же брошенному вызову, первому капризу, которьш возникает в его голове. Он смотрит на вещи сквозь жар чувства, не соотнося их ни с какими основополагающими принципами. Система его мышления нарушается под влиянием любого предмета, которьш поражает его воображение или ввергает в уныние. Вероятно, одна из причин описанного явления — недостаток у Коббета систематического образования. Он — самоучка, и связанные с этим достоинства и недостатки бросаются в глаза и ошеломляют.

Признаётся, что редактор журнала «Политический вестник» «двухпенсовая чепуха», как его называли, пока после принятия парламентом одного закона цена не поднялась до шести) — не ученый и джентльмен, хотя и обладает свойствами, благодаря которым, при чуть большем благоразумии, заслуживал бы (в глазах публики) обоих званий.

Коббету недостает знаний о том, что было открыто до него, недостает вех, по которым он мог бы ориентироваться, общих принципов, которые помогли бы ему в конкретных случаях. Не обладая представлениями, необходимыми для сравнительного анализа или выявления философских основ различных взглядов, он полагается на собственную прозорливость или непосредственные наблюдения. Он видит вещи не в широком масштабе и не в перспективе, пусть даже отдаленной и скрытой туманом, а так, как они возникают перед ним, — близкие, ощутимью, доступные.

Его открытия всецело принадлежат ему одному, и он не знает ничего иного, кроме того, что открыл сам. Он весь в постоянной спешке и горячке замыслов; в его мозгу беспрерывно кипят все новые и новые проекты. Каждое прозрение рождает новую систему; заря нового мира без конца занимается для него. Он то и дело превосходит самого себя; возникшее последним мнение для него единственно истинное. Сегодня он мудрее, чем вчера, так почему же завтра не станет еще мудрее, чем сегодня? Люди ученые не так остроумны, как наделенные умом, но не получившие образования, однако лучше знакомы со способами удерживать интеллектуальное равновесие; может, они и глупее, но основательнее; существует меньше вероятности, что самонадеянность мудрости и нетерпеливость поздно и трудно обретенной образованности уведут их в сторону.

Они не влюбляются с первого взгляда в показную экстравагантность и не принимают за девственницу затасканную гипотезу только потому, что не знакомы с порядками, существующими на свете. Они не кидаются на все новое, как на добычу, но избегают грубого подлога, стараясь не превзойти мудростью тех, кто шел впереди, а просто проявляя мудрость в той же мере. Пейн однажды заметил: «Что я написал, то написал», как бы сочтя ненужным дальнейшее провозглашение своих принципов.

Иное дело мистер Коббет. Написанное им ранее вовсе не определяет его дальнейшие труды. Каждый день он узнает что-то новое; и каждую неделю занимает позицию, чтобы отстаивать мнения, возникшие у него в ггредыдущие семь дней, в схватке и с другом, и с врагом. Неистовая непоследовательность, упорное непостоянство, сознательное отсутствие всяческих правил и методов — не они ли помогают ему действовать с неиссякающим воодушевлением, разнообразием и задором? Он никогда не повторяется.

Что ни выпуск журнала, то новые виды на будущее. Его рассудок чурается пут и оков, не терпит никаких обременении; его понятия ничем не скованы и совершенно свободны. Если бы он попал в стесненные обстоятельства, ему пришлось бы, как многим другим, стать обыкновенной наемной лошадкой. Он же может позволить себе «пространства волю и предел широкий» . Противоположные стороны вопроса он защищает с одинаковой стойкостью. Если никто не в силах выстугаггь против него, тогда он сам для себя — весьма достойный противник. Защищает ли он реформу (как теперь), нападает ли на нее (как раньше) — всякий раз он делает это лучше других. Где бы он ни оказался, начинается борьба; его аргументы вески, обвинения неотразимы. Коббет не из тех, чьему дару грозит опасность иссякнуть.

Он «неуклюже мечется и бросается из стороны в сторону»; устав лежать на одном боку, тут же поворачивается на другой. Происходящая время от времени перемена точки зрения не просто вносит разнообразие и расширяет круг его тем («Политический вестник» сделался арсеналом, в котором хранятся всевозможные виды припасов и оружия, необходимых в политической борьбе), но и сообщает дополнительную живость и остроту его манере обращения с ними. Мистер Коббет ни одно свое доказательство не считает окончательным; он не занимается изготовлением справочников.

Мы видим, как идеи его закладываются, бродят и переливаются через край вместе с вновь вскипевшей концепцией. Наблюдая в живую этот процесс, мы непосредственно постигаем основы и источники его оптимистических, неустоявшихся заключений. Он не позволяет нам произвести пробу и оценить ход рассуждений, но выливает всю массу с осадком.

Речь изобильна и ясна, как день:

Писал так Шиппен и старик Монтень32.

В этом-то и кроются сила и доходчивость его произведений. Доказательства не застывают и не путаются у него в голове, но сразу же переносятся на бумагу. Идеи он подает, как оладьи, прямо с пылу с жару. Свежесть теорий придает ему смелости. Словно юньш сильньш новобрачный, он по утрам покидает прежнюю приглянувшуюся гипотезу, чтобы вечером вступить в союз с другой. Ни в коем случае не будет он хранить верность своим мыслям — не на такого напали. Среди всех его точек зрения нет ни одной миссис Коббет.

Он сполна использует последнюю из встретившихся ему на пути идей: хватает ее железной хваткой, грубо треплет и мнет, как ему заблагорассудится, осуществляет над ней свою злую волю, пресьпцается и отбрасывает прочь. Погоня нашего автора за новыми мыслями не столь удивительна: куда примечательнее его способность забывать старые. Он не стремится к постоянству, подобно мистеру Колриджу, а откровенно порьюает все связи с самим собой. Не чувствуя ни малейшей личной ответственности, он и от принципов, и от друзей отказывается с тем же категорическим безразличием, с каким Антифол Эфесский не признал Эгеона Сиракузского.

Продельвзает он это с удивительной легкостью. Только однажды Коббет проявил себя романтиком — когда привез из Америки останки Томаса Пейна, чтобы проделать с ними путь по регионам, более других недовольных правительством. Сразу же после высадки в Ливерпуле он покинул прах великого человека на произвол судьбы и отправился в Лондон, где поспешил заявить, что никогда не разделял политических и богословских взглядов Пейна, но высоко чтит покойного кумира за финансовые спекуляции и за предсказание судьбы бумажных денег. Мы могли бы поверить в искренность его слов, если бы он воздвиг в честь усопшего скромных размеров золотую статую; однако, для того чтобы объявить человека святым покровителем и великомучеником и, выкопав его «зарытые в земле святые кости», выставить их для поклонения на показ черни, необходимо нечто более возвышенное и одухотворенное, нежели одобрение его опытности в делах, касающихся подсчета фунтов, шиллингов и пенсов!

Ясно, что Коббет предал собственньш замысел как недостаточно созревший. Мужество покинуло его, восторг угас — и отречение осуществилось. Пиетет Коббета недолговечен, и неистощим наш автор лишь в презрении и негодовании. Я привел только один пример его зависимости от обстоятельств. Коббет имеет дурную привычку пророчествовать и не прекращает это занятие, невзирая на беспрестанные промахи. Пророчества не идут к стилю мистера Коббета. Он называет конкретные имена, места, даты фядущих событий. Согласно его предсказаниям, реформа в парламенте должна была произойти в марте 1818 года.

Но ничего подобного не случилось, и с тех пор мы об этом более не слышали. Не вспоминая о несбьшшихся предсказаниях, он с уверенностью принимается за новые — так деревенские жители продолжают искать в альманахе прогноз погоды на следующую неделю, хотя все предыдущие прогнозы не оправдались. Мистер Коббет велик в нападении, но не в защите. Он не вступает в трудные, продолжительные битвы, не терпит даже малейших поражений. Если кто-то на него нападает (правда, на такое отваживаются немногие), он тут же пускается наутек.

Подобно школьнику-переростку, он привык своевольничать — и не расположен ни соперничать, ни бороться за превосходство. Как всякий трус и забияка, Коббет хочет наносить удары, но не принимать их. БитБен в политике, он способен обрушиться на врага и подмять его под себя, но устоять долго не в силах и начинает шататься от немногих ловких ударов. Стоит кому-то насесть на него, он тут же ускользает от полемики. Несколько лет тому назад «Эдинбургское обозрение» вцепилось в него, что называется, мертвой хваткой.

Мистер Коббет ограничился рассуждением о том, сколь аккуратнее английские огороды выглядят по сравнению с шотландскими. Однажды я зашел в книжную лавку на Флит-стрит, чтобы спросить «Обозрение». За прилавком стоял молодой шотландец. На мое замечание о том, что мистер Коббет не останется в долгу, северный бритт поинтересовался не без тревоги: «Не думаете ли вы, сэр, что мистер Коббет способен причинить вред шотландской нации?» Я ответил, что имел в виду всего лишь умение мистера Коббета обороняться. Однако писатель не стал себя защищать, зато проникся с тех пор к «Эдинбургскому обозрению» глубокой неприязнью. Теперь для него этот журнал еще ненавистнее, чем «Ежеквартальное обозрение». А для меня — нет.

У. Хэзлитт

Первым крупным историком Древней Греции был Геродот из Галикарнаса (между 490 и 480—425 гг. до н. э.)

Еще язык усвоит полиглот —
И бедный разум снова течь дает.
Он должен возмещать, трудясь прилежно,
Все, что утрачивает неизбежно.
Древнееврейский пишется назад —
И пятится рассудок наугад:
Стремясь постичь с натугой пребольшою
Премудрость эту, станет он левшою.
И кто галиматью несет при встрече
На дюжине неведомых наречий,
Но только не природным языком, —
Тот прослывет ученым знатоком.
Автор «Гудибраса»]

Есть два рода людей, у которых меньше всего собственных мыслей: это писатели и читатели. Лучше не уметь ни читать, ни писать, нежели уметь только это. О празднолюбце, которого мы привыкли вечно видеть с книжкой в руке, можно с уверенностью заключить, что у него нет ни способностей, ни желания сосредоточиться на том, что творится вокруг него или в его собственной голове. О таком человеке позволительно сказать, что свой разум он носит в кармане или оставляет дома на книжной полке.

Он опасается вступить на путь самостоятельного рассуждения или высказать наблюдение, не воплощенное заранее в виде печатных букв и строк, которые механически выхватил его взгляд; он уклоняется от изнурительного процесса мышления и в конце концов за недостатком практики совершенно разучивается думать; он продолжает сидеть над книжкой, получая удовлетворение от бесконечного, утомительного потока слов и вереницы расплывчатых образов, которые, непрерывно сменяя друг друга, заполняют пустоту в его голове. Слишком часто ученость только подчеркивает отсутствие ума, подменяя собой истинное знание. Книги лишь изредка играют роль волшеоных стекол, помогающих лучше разглядеть природу, — сплошь и рядом они превращаются в шоры, заслоняющие от ее яркого света и переменчивых красок слабые глаза изнеженных бездельников. Книжный червь оплетает себя паутиной словесной премудрости и вместо действительных вещей видит лишь зыбкие тени, отраженные от чужого ума.

Природа ставит его в тупик. Реальные предметы, представая перед ним во всей наготе, без привычных покровов в виде слов и пространных, приблизительных описаний, действуют на такого человека как сокрушительный удар; их разнообразие сбивает его с толку, быстрое чередование выводит из равновесия; от толчеи, шума, сияния и круговерти внешнего мира (за чьими причудливыми изменениями его глаз не в силах уследить и чьи строгие законы его ум не в состоянии постичь) он спасается бегством в спокойный, застывший мир мертвых языков, где взамен сплетения событий встретит лишь сочетания букв, не таящие в себе опасных неожиданностей и более доступные его разумению.

Прекрасно, все это просто прекрасно. «Дай мне покой» — таков девиз спящих и усопших. Напрасно призывать парализованного вскочить с кресла на колесиках и отбросить в сторону костыль или, без всякого чуда, «взять постель свою и идти», — ваши слова не возымеют действия; столь же бессмысленно обращаться к ученому любителю чтения с призывом бросить книжку и начать думать самостоятельно. Он цепляется за книгу, ища в ней умственной и духовной подпорки; он боится остаться наедине с самим собой, и эта боязнь сродни страху перед пустотой. Он способен дышать лишь книжной атмосферой — она для него то же; что для прочих людей чистый воздух. Он берет мысли взаймы. У него нет собственных идей, и ему волейневолей приходится жить за счет чужих. Обыкновение заимствовать идеи из посторонних источников «лишает мысль ее внутренней силы», — так привычка пропускать стаканчик-другой нарушает нормальное пищеварение.

Умственные способности, коль скоро пребывают в покое — из-за косности их обладателя или под давлением внешних обстоятельств, — мало-помалу цепенеют и затухают, человек разучивается мыслить и действовать. Нужно ли удивляться той апатичности и вялости, которую мы наблюдаем в людях, ведущих учено-праздный и невежественный образ жизни, не видящих ничего, кроме печатных строк и слогов, в такой же незначительной степени способных пробудить интерес или живую мысль, как если бы то были буквы совершенно незнакомого языка? А между тем человек просиживает над ними до тех пор, пока утомленный глаз не перестает различать строчки и книга не выпадает из ослабевшей руки! Я бы скорее согласился быть дровосеком или самым последним батраком, который «весь день в сиянье Феба трудится, а ночью… спит в Элизии», нежели проводить дни свои в этом неопределенном состоянии, на полдороге между сном и явью. Ученый писатель отличается от ученого читателя одним: именно он сам пишет то, что другой только читает.

Первый — не более чем литературный поденщик. Если толкнуть его на путь самостоятельного творчества, у него начинает кружиться голова, он теряет почву под ногами. Неутомимый потребитель книг похож на ремесленника, который всю жизнь пишет копии с чужих картин; стоит ему приняться творить свое, как он обнаруживает, что глаз недостаточно быстр, рука недостаточно тверда, краски недостаточно ярки для того, чтобы воссоздать на холсте живые формы природы. Тот, кто прошел через все обычные этапы классического образования и при этом не превратился в идиота, может считать, что счастливо отделался. Давно уже замечено, что юноши, блиставшие в школе, редко добиваются чего-то значительного, когда покидают школьные стены и вступают в жизнь. И точно: чтобы успевать в школе, мальчик обязан заучивать то, на что уходит далеко не самая главная и не самая нужная часть его умственных сил.

Основное, что от него требуется, — это память, причем самого примитивного свойства: чтобы долбить и зубрить наизусть правила грамматики, древние языки, географию, арифметику и тому подобное; поэтому мальчик, более всех остальных наделенный этой чисто технической памятью и наименее увлекающийся другими вещами, столь естественными и заманчивыми в юном возрасте, будет всегда примерным учеником. Вся эта белиберда вроде определения частей речи, правил сложения и вычитания или системы спряжения греческих глаголов может заинтересовать десятилетнего ребенка, лишь когда его заставляют выполнять задания либо когда у мальчика нет никаких источников развлечения и забавы вне стен классной комнаты. Подросток хиловатого сложения и не слишком развитый умственно, только и умеющий, что усваивать веленное, но недостаточно сообразительный или изобретательный для того, чтобы самому выбрать себе занятие либо потеху по душе, как правило, будет образцовым учеником.

Напротив, репутация лентяя обычно сопутствует здоровому, жизнерадостному мальчишке, который твердо держится на ногах и умеет пустить в ход кулаки, у которого есть голова на плечах, который чувствует, как у него в жилах пульсирует кровь, а в груди бьется сердце, который единым духом и смеется и плачет, который будет охотнее гоняться за мячом или бабочкой, подставлять лицо свежему ветру, глазеть на поля и на небо, пробираться извилистой лесной тропкой или живо вникать во все мелкие дела и споры, занимающие его сверстников, чем клевать носом над заплесневелыми прописями, повторять вслед за учителем варварские дистихи, корпеть часами, как пришпиленньш, за партой — и за все это потерянное время и невозвратимые удовольствия юности два раза в год, на Рождество и летом, получать награду в виде жалких медалей за отличные успехи и примерное поведение! Бывают, конечно, так называемые тупые дети, которые не учат уроков и которым никогда не заслужить медалей — этих миниатюрных прообразов академических почестей.

Однако то, что принимают в подобных случаях за тупость, нередко объясняется недостатком интереса к учебе, отсутствием какой бы то ни было побудительной причины, которая подвигла бы ребенка собраться и скрепя сердце засесть за зубрежку сухих и бесполезных предметов, составляющих основу школьного образования. Наиболее одаренные дети настолько же выше требований школьной рутины, насколько наименее одаренные — ниже этих требований. Известно, что величайшие умы не удостаивались высоких оценок за успеваемость в школе и университете: Фантазия привыкла бить баклуши… Такой прихотливостью характера и своеволием отличались, к примеру, Коллинз и Грей.

Люди подобного склада не ждут, что строгая школьная дисциплина принесет им когда-нибудь завидные плоды, и не находят нужным раболепно стеснять ее рамками бьющее через край воображение. Существует некий вид интеллекта, который плохо воспринимает окружающее, но склонен выражать себя в слове. Люди весьма средне одаренные, с неустойчивым, подверженным влияниям характером, представляют собой ту идеальную почву, на которой произрастают самые блестящие авторы очерков на заданную тему и сочинители греческих эпиграмм в подражание древним. Нелишне будет напомнить, что наименее уважаемый из нынешних политических деятелей8 в свое время был первым учеником в Итоне.

Ученость состоит в знании того, что неизвестно большинству, иначе говоря, в знании, приобретенном из вторых рук — почерпнутом из книг или других искусственных источников. Знание же того, что рядом с нами или вокруг нас, что вызывает в нас ту или иную реакцию, заставляет призывать на помощь свой опыт, воздействует на наши чувства, руководит нашими поступками, — словом, всего того, что оказывает непосредственное влияние на эмоциональную или деловую сторону нашей жизни, — такое знание не есть ученость. Ученость заключается в знании того, что известно одним ученым. Ученый муж — это тот, кто обладает наиболее обширными познаниями в области, наиболее удаленной от повседневной жизни и наименее доступной наблюдению; в области, имеющей самое ничтожное практическое значение и не подлежащей никакой проверке опытом; в той области, где знания, передаваясь из поколения в поколение, прошли через множество этапов, породивших только неопределенность, противоречия и неразбериху. Ученость состоит в том, чтобы смотреть чужими глазами, слушать чужими ушами и всецело полагаться на чужое разумение.

Ученый муж кичится знанием имен и дат, но не людей и вещей. Он не имеет понятия (да и не желает иметь) о своих ближайших соседях, однако в совершенстве изучил по книгам быт и нравы индусов и калмьжских татар. Он способен заблудиться на соседней улице, а при этом точно знает, какую площадь занимает Пекин или Константинополь. Он не сможет сказать, что за человек его стариннейший знакомый — дурак или плут, но прочтет вам торжественную лекцию о любом знаменитом историческом деятеле. Он не сумеет определить, черный предмет или белый, круглый или квадратный, — и тем не менее считает себя знатоком законов оптики и правил перспективы.

Он толкует о вещах, в которых смыслит ровно столько, сколько слепой от рождения смыслит в красках. Он никогда не даст вразумительного ответа на простейший вопрос; доведись ему высказать мнение по поводу какого-нибудь события, свидетелем которого он был, — он наверняка попадет пальцем в небо; а между тем объявляет себя непререкаемым авторитетом в таких делах, где ни он, ни любой другой смертный не могут пойти дальше лишь самых робких догадок. Он слывет затоком всех мертвых и большинства живых языков, но не умеет ни свободно говорить, ни прилично писать на своем собственном. Один такой ученый, признанный в свое время вторым по образованности специалистом в классической филологии, как-то взялся вылавливать отступления от правил грамматики в латинских сочинениях Милтона; между тем в собственном его комментарии трудно найти хотя бы одно предложение, написанное пристойным английским языком.

Таков был доктор Бёрни. Таков теперь доктор Парр. Не таков, однако, был Порсон. Он представлял собою исключение, которое только подтверждает правило, — это был человек, сумевший соединить талант и знания с ученостью и тем самым еще нагляднее показать различие между ними. Человек, всецело посвятивший себя книжным занятиям и не знающий ничего, кроме книг, по сути дела, не понимает и их. «Книги не учат нас извлекать пользу из книг». Да и как может разобраться в сочинении читатель, понятия не имеющий о его предмете? Ученый педант чувствует себя среди книг как дома лишь постольку, поскольку книги составлены на основе других книг, а те, в свою очередь, были произведены из каких-то еще — и так далее, без конца.

Он как попугай твердит то, что ранее уже повторяли за кемто другие. Он может перевести слово на десяток разных языков, но не знает ничего о том, что за этим словом стоит. Он забивает себе голову авторитетами, покоящимися на других авторитетах, цитатами, извлеченными из других цитат, — и запирает на замок свои чувства, разум и сердце. Он совершенно не знаком с житейской мудростью и правилами общежития; в душе своего ближнего он плутает, как в темном лесу. Он не воспринимает ни красот природы, ни красоты искусства. Ему недоступен «могучий мир ушей и глаз»; все источники знания, кроме одних врат, для него «закрыты навек». Его высокомерие не отстает от невежества, а самомнение растет по мере того, как увеличивается круг предметов, которым он не знает цены и которые вследствие этого отвергает как недостойные внимания.

Он ничего не смыслит в живописи — для него не существует «колорита Тициана, грации Рафаэля, чистоты Доменикино, корреджистости Корреджо, познаний Пуссена, пластичности Гвидо, вкуса Карраччи или смелого рисунка <Микел>Анджело», — иными словами, для него закрыты те высоты итальянской и чудеса фламандской школы, которыми по сей день восторгается человечество и которым посвятили свою жизнь тысячи усердных исследователей и безуспешных подражателей.

Любая из этих картин для него — мертвая буква, пустой звук; и немудрено — ведь и в самой природе он неспособен ни разглядеть, ни постигнуть того, что вдохновляло живописца. На стене в его комнате могут месяцами висеть литографии Рубенсового «Водопоя» или «Заколдованного замка» Клода — он и не подумает взглянуть на них; а если вы попробуете привлечь к ним его внимание, он равнодушно отвернется. Язык природы, равно как и язык искусства (которое есть разновидность природы), ему непонятен.

Правда, он козыряет именами Апеллеса и Фидия, потому что они упоминаются у древних авторов, и превозносит их творения, потому что они до нас не дошли; если же показать ему коллекцию великолепнейших образцов античной скульптуры, вывезенных графом Элгином из Афин14, он заинтересуется ими лишь постольку, поскольку они могут послужить предлогом для ученого диспута и в конечном счете (что, собственно, одно и то же) для препирательства по поводу значения какой-нибудь ничтожной греческой частицы. Полный невежда он и в музыке — он «не может взять ни одной ноты»: его не тронет ни гармония божественного Моцарта, ни напев простой пастушьей дудки.

Его уши пригвождены к книжным переплетам; его слух парализован гудением латыни и греческого; в голове у него, словно грохот кузнечного молота, не умолкает гул школьной зубрежки. Может быть, он лучше разбирается в поэзии? Да, он назовет вам число стоп в стихе и действий в пьесе; но о душе, о духе поэзии он не имеет ни малейшего представления. Он может перевести греческую оду на английский или переложить латинскую эпиграмму греческим стихом, но литературные достоинства оригиналов оставляет на суд критикам. Тогда, быть может, он больше смыслит в практической, нежели в теоретической стороне жизни? Ничего подобного!

Он не владеет никаким ремеслом, никакой профессией, не играет ни в какие азартные игры — а следственно, не может прокормиться ни трудом, ни ловкостью своих рук. Ученость «не сильна в хирургии» и столь же неискусна в земледелии, зодчестве, работе по дереву и металлу; она не может изготовить ни одного орудия труда и не может воспользоваться уже готовыми; она не знает, как взяться за плуг или лопату, резец или молоток; она не знает, что такое псовая или соколиная охота, рыбная ловля, стрельба по мишени, что такое лошади и собаки, фехтование и танцы; она ничего не смыслит ни в борьбе, ни в кеглях, ни в картах, ни в теннисе, да и ни в чем вообще. Профессор, знаток всех искусств и наук, практически ни одним из них не владеет, хотя о любом способен написать ученую статью в энциклопедию.

Он не владеет даже собственными руками и ногами: не умеет ни бегать, ни ходить пешком, ни плавать. Ко всем же, кто может свободно распоряжаться своим телом или искусен в какомнибудь ремесле либо занятии, он относится свысока, как к тупому и малоразвитому простонародью, — хотя овладеть каким бы то ни было уменьем в совершенстве нелегко: для этого требуется и время, и навык, и природные задатки, и определенный склад ума. Ведь, по существу, те же требования предъявляются и к нашему ученому мужу — с той лишь разницей, что он убивает свое время, дабы получить вожделенную докторскую степень и должность в университете, а затем до конца дней своих только есть, пить и спать! Что еще можно сказать? Круг явлений, в которых люди разбираются понастоящему, весьма ограничен: он включает их будничные дела, их повседневный опыт; иначе говоря, лучше всего люди знают то, с чем сталкиваются непосредственно и что интересует их практически.

Все остальное — притворство и очковтирательство. Простолюдину нужны умелые руки: они его кормят. Люди из народа знают свое дело и знают тех, с кем по жизни сталкиваются: без этого им не прожить. Они достаточно красноречивы, когда им приходится отстаивать свои интересы, и достаточно остроумны, когда хотят выставить кого-нибудь на посмешище. Естественность их речи не отягощена заимствованными изречениями и устаревшими оборотами; присущее им чувство юмора самобытно, а живые проявления его не имеют ничего общего с остротами, извлеченными из сборников афоризмов великих людей. Путешествуя на империале из Лондона в Оксфорд, вы услыьшгге гораздо больше занимательного, чем если бы провели целый год в этом самом знаменитом университете в обществе студентов-старшекурсников или даже профессоров. Точно так же я поручусь, что во время шумной перепалки в пивной можно набраться больше житейских истин, нежели при посещении официальных прений в палате общин.

Любая пожилая кумушка в деревне, как правило, отлично знает человеческую натуру и охотно сопроводит свои наблюдения множеством поучительных и забавных историй, основанных на том, что творилось, говорилось и передавалось шепотом в округе за последние пятьдесят лет; при этом ее выводы наверняка будут справедливее и глубже тех, к которым смогла бы прийти самая блестящая из ученых женщин века, перечитав все вышедшие за это же время нравоописательные романы и сатирические поэмы. Поистине горожанам катастрофически не хватает умения разбираться в людях; человеческий характер в их понимании похож скорее на поясной портрет, чем на портрет во весь рост. Напротив, в деревне люди обычно не только знают всю подноготную своего соседа, но и могут указать первоисточники всех его добродетелей или пороков — точно так же, как прослеживают черты фамильного сходства — в истории его семьи, известной им на протяжении многих поколений; и какое-нибудь противоречие в его поведении вдруг станет ясным, если вспомнить, за кого в свое время вышла замуж его прабабка.

Ученый, живи он в городе или в деревне, никогда этому не научится. Наконец — и это самое главное, — основная масса людей, составляющих общество, обладает здравым смыслом, которого как раз и недостает ученым всех времен. Чернь права, когда полагается на собственный разум, и совершает непоправимую ошибку, доверяясь своим слепым проводникам. Однажды добрые прихожанки Киддерминстера чуть не забросали камнями знаменитого богослова-нонконформиста Баксгера, провозгласившего с кафедры, будто бы «ад вымощен черепами младенцев»; но, опираясь на схоластические аргументы и цитаты из Отцов Церкви, достопочтенный проповедник в конце концов сумел переубедить сомневавшихся и тем самым одержал победу над здравым смыслом и гуманностью. Вот в каких целях используется иногда ученость.

Кажется, что люди, воздельвзающие виноградник науки, задались целью поставить всё с ног на голову и вывернуть наизнанку понятия добра и зла, повторяя во всеуслышание устаревшие афоризмы и руководствуясь предвзятыми мнениями, абсурдность коих с течением времени становится все очевиднее. По любому вопросу они способны нагромоздить целые горы гипотез, так что докопаться до сути дела оказывается просто немыслимо. Им бы взглянуть на вещи как есть, а они выискивают, что там пишут в книгах; при этом «моргают и заслоняются от сомнений», чтобы случайно не натолкнуться на какой-нибудь факт, который раскрыл бы им глаза и выявил абсурдность и предвзятость их суждений. Глядя на них, можно предположить, что высшая человеческая мудрость состоит в умножении противоречий и в поклонении бессмыслице. Нет такой догмы, даже самой глупой и жестокой, к которой ученый не приложил бы свою печать, которую не постарался бы вбить в голову своим ученикам и последователям, преподнося как волю Божию, облекая в религиозные покровы, а инакомыслящих устрашая вечными муками.

Как редки попытки направить людской разум на поиски того, что полезно и истинно! Сколько остроумия и красноречия тратится понапрасну на защиту верований и философских систем! Сколько времени, сколько талантов пропало зря в богословских спорах, в препирательствах юридических и политических, в словесных перебранках, в судебной казуистике, в поисках секрета изготовления золота! Что толку в писаниях какого-нибудь Лода или Уиттифта, епископа Булля или епископа Уотерленда, в комментариях Придо к Ветхому и Новому завету, в сочинениях Бособра, Кальме, святого Августина, Пуфендорфа, Ваттеля или в литературно более интересных, но столь же педантичных и сухих трудах Скалигера, Кардана, Шоппия? Сколько рациональных зерен содержится в тысяче таких фолиантов? Чего лишится мир, если завтра все эти книги бросить в огонь? Впрочем, разве они и без того не преданы забвению, «покоясь мирно в склепе Каггулетти»? А между тем все перечисленные авторы были в свое время общепризнанными оракулами, и если бы вы или я — с позиций здравого смысла и человеческой природы — посмели вступить с ними в спор, то навлекли бы на себя их высочайшее презрение.

Сегодня наш черед смеяться. Остается добавить лишь немногое. Из всех, с кем приходится сталкиваться в обществе, самыми умными следует признать людей деловых и людей светских: они исходят лишь из того, что сами видят и знают; они не подменяют реальную действительность глубокомысленными хитроумными соображениями насчет того, какою она должна быть.

При этом женщины зачастую в большей мере, чем мужчины, бывают наделены так называемым здравым смыслом. Они не столь честолюбивы, меньше увлекаются разного рода теориями, а о вещах судят преимущественно по первому, непосредственному впечатлению, то есть более правильно и естественно. Они не могут рассуждать ошибочно, ибо не рассуждают вообще. Они говорят и думают без оглядки на правила, и поэтому их высказываниям, помимо здравого смысла, присущи обычно выразительность и остроумие.

Дар речи, остроумие и здравый смысл — все это помогает им почти всегда держать мужчин под каблуком. Наконец, свойственный женщинам непринужденньгй слог, образцы которого можно найти в их письмах к приятельницам (не в сочинениях, предназначенных для печати!), я ставлю выше стиля большинства нынешних авторов. Люди малообразованные начисто лишены предрассудков; у них больше простора для активной работы мысли, не стесненной никакими рамками. Ум Шекспира не был обременен образованием: об этом свидетельствует и непосредственность его воображения, и разнохарактерность суждений; у Милтона, напротив, ум был схоластический, что явствует из всей совокупности мыслей и чувств, воплощенных в его произведениях.

Шекспира в школе не заставляли писать сочинения на заданную тему, в которых голословно превозносится добродетель или осуждается порок. Этому спасительному обстоятельству мы обязаны тем, что в основе его пьес всегда лежит естественная и здоровая мораль. Ежели вы хотите познать величие человеческого гения, читайте Шекспира. Если желаете убедиться в ничтожестве человеческой учености, изучайте его комментаторов.

У. Хэзлитт

Мария Николаевна Волконская — Николай Ильич Толстой

Эрих Мария Ремарк

Эрих Пауль Ремарк родился 22 июня 1898 года в немецком городе Оснабрюкке (Вестфалия), в семье переплетчика. Предки Ремарка по отцовской линии бежали в Германию, спасаясь от Великой французской революции, и их фамилия писалась на французский манер: Remarque. Однако и у деда, и у отца будущего писателя фамилия была уже онемеченной: Remark. Отца звали Петер Ференц, мать, коренная немка, носила имя Анна Мария. После ранней смерти горячо любимой матери, в 1921 году он берет ее имя– Мария. Так появляется писательское имя – Эрих Мария Ремарк (Erich Maria Remark). Уже в детстве проявилась художественная одаренность Ремарка, который хорошо рисовал и занимался музыкой.

«С юных лет литературная одаренность Ремарка соперничала у него с талантом художника, и особенно музыканта. Он пел в школьном хоре, хорошо играл на фортепьяно и давал уроки музыки, пробовал свои силы в музыкальной критике». Эстетическое чувство прекрасного было присуще ему от природы и проявилось впоследствии в поэтике его прозы: его образы всегда отмечены чувственной красотой. Он с наслаждением создает образы прекрасного как в портретах своих героинь, так и в описаниях красивых вещей, одежды, цветов, картин природы, архитектурного облика городов, особенно Парижа. Рано зародилось и ощущение своей избранности, не соответствовавшее скромным обстоятельствам реальной жизни его семьи. Он хотел иной жизни, которая удовлетворяла бы его высоким эстетическим и интеллектуальным запросам. Этому способствовал и немаловажный факт личной привлекательности.

Но все сложилось иначе. Ремарк, как и его сверстники, принадлежит к поколению, отданному в жертву первой мировой войне. Это поколение было чрезвычайно художественно одаренным. Под Верденом погибли многие поэты и художники – экспрессионисты, например, Август Марке. Была искалечена или прервана жизнь многих драматургов немецкого экспрессионизма – Райнгольда Зорге, Вальтера Хазенклевера. Это поколение вошло в историю как «потерянное». Как отмечает Д.В. Затонский:

«Ремарк принадлежал к тому поколению немецких, да и вообще европейских писателей, чье мировоззрение и творчество формировалось под влиянием первой мировой войны».

Спустя пять месяцев после начала войны, прямо со школьной скамьи, Эрих Пауль Ремарк был призван в армию. Поначалу проходил обучение в резервной части. В июне 1917 года он уже на Западном фронте. Получив серьезное ранение, через полтора месяца он оказывается в лазарете. В 1919, в конце войны, Ремарк окончил учительские курсы, открытые правительством Веймарской республики для бывших солдат и следующие два года, преподавал в различных начальных школах в сельской местности. Но карьера преподавателя его не прельщала:

«Школьные программы не согласовывались с его представлениями о жизни, и он не хотел быть воспитателем нового поколения солдат».

В тяжелые годы инфляции Ремарк берется за любую случайную работу. Вот далеко не полный перечень того, чем он занимался в первой половине 1920-х годов: учительствует в школе, трудится в гранитной мастерской, изготовляя надгробья, по воскресеньям играет на органе в доме для умалишенных, пишет заметки для театральной рубрики в прессе, обкатывает автомобили. Его автобиографический роман «Черный Обелиск» (1956) передает атмосферу этого времени. Но постепенно он приобщается к журналистике: его рецензии, путевые заметки, короткие рассказы всё чаще появляются в газетах и журналах.

Осенью 1922, Ремарк оставляет Оснабрюк, переезжает в Ганновер, где поступает на работу в «Континентальную каучуковую и гуттаперчевую компанию» , известную как «Континенталь». Он начал составлять слоганы, сопроводительные тексты и пиарный материал, писать статьи в «домашний» журнал компании «Эхо-Континенталь». Не ограничиваясь журналом компании, он начал печататься в таких журналах, как «Югенд» и ведущий спортивный журнал «Шпорт им Бильд», которые охотно брали его путевые заметки. Статьи в престижном спортивном журнале «Шпорт им Бильд» открыли ему двери в литературу. В 1925 году Ремарк покидает Ганновер и переезжает в Берлин, где становится редактором иллюстраций этого журнала.

Журнал «Шенхайт» опубликовал его стихотворение «Я и ты» и два маленьких рассказа «Женщина с золотыми глазами» и «Из юношеских времен», когда автору было двадцать лет. С тех пор Ремарк не переставал писать и печататься почти до самой смерти.

Через некоторое время он женился на танцовщице Ютте Замбона, которая стала прообразом нескольких его литературных героинь, в том числе Пэт из «Трех товарищей». В 1929 году их брак распался. Э.М. Ремарк дал выход своей тоске по «красивой жизни». Он элегантно одевался, носил монокль, без устали посещал с женой концерты, театры, модные рестораны. Дружил со знаменитыми автогонщиками. Выходит его третий роман «Остановка на горизонте» об автогонщиках, который впервые подписан фамилией Remarque. Отныне он будет подписывать ею все последующие свои произведения. Однако написанный им за шесть недель роман «На Западном фронте без перемен», принёсший ему мировую славу, оказался романом совсем об иной жизни – жизни, наполненной страданиями, кровью, смертью. За год было продано полтора миллионов экземпляров. С 1929 года во всем мире он выдержал 43 издания, переведен на 36 языков. В 1930 году в Голливуде сняли по нему фильм, получивший «Оскара».

Ремарк в молодости

Чем был вызван такой сенсационный успех? Сам автор, предваряя повествование, так объяснил замысел романа: «Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал ее жертвой, даже если спасся от снарядов». Несмотря на подчеркнутую объективность в изложении событий, он все же высказывал свою точку зрения и судил тех, кто принес в жертву молоху войны молодые человеческие жизни. Новизна книги состояла в том, что автор рассказывал не о мировой войне вообще, а о войне с позиции отдельного человека.

«На войне, которую рисует Ремарк, нет ни развевающихся знамен, ни звонких фанфар, ни великолепных подвигов, а только кровь и грязь траншей, да короткие дни передышки в прифронтовой полосе».

Ремарк, как и Анри Барбюс в романах «Огонь» и «Ясность», отрицает войну, как чудовищную несправедливость по отношению к человеку. Но выводы делаются различные. У Барбюса – война имеет выход в революцию. Ремарк сосредоточивает внимание на аспекте человека на войне и доходит до пацифизма, отрицая войну как таковую. Книга вызвала недовольство властей, жаждавших реванша радикальных организаций ветеранов Первой мировой войны, набиравших силу нацистов. По роману был снят фильм в Голливуде, прославивший автора во всем мире, но не на родине. Здесь крепчавший нацизм постарался дискредитировать и произведение, и писателя. В вину ему ставился антипатриотизм и подрыв силы нации.

В декабре 1930 года экспертная кинематографическая комиссия запретила показ фильма в Германии под предлогом «охраны общественного порядка».

Критика романа последовало и из дружеского лагеря, что было особенно неприятно автору. Его упрекали в том, что он «не показывает социальные причины империалистической войны, не видит революционных путей борьбы с милитаризмом, изображает только ужасы войны. Не понравилась книга и выдающимся немецким писателям Стефану Цвейгу и Томасу Манну. С годами их сдержанное отношение к Ремарку как писателю не изменилось, что очень его уязвляло. Споры о Ремарке не утихали и после второй мировой войны.

Через три года Ремарк выпустил свой второй значительный роман — «Возвращение» (Der Weg zuruck). В нём повествуется о проблемах, с которыми столкнулось его поколение – «потерянное поколение» вернувшихся с войны.
Его представители, прошедшие через ураганный огонь, отравляющие газы, грязь траншей, горы трупов, утратили веру в высокие слова, откуда бы они ни исходили. Их идеалы разлетелись в прах. Но у них нет ничего взамен. Они не знают, как им им жить дальше, что делать. Многочисленные издания обоих романов, экранизация первого из них в США принесли Э.М. Ремарку немалые деньги. Он начал коллекционировать живопись импрессионистов и успел собрать неплохую коллекцию

Писатель чувствовал, чем грозит Германии, ему лично приход к власти Гитлера, его партии. То, что это возможно, он понял раньше многих других. В 1931 году, когда фашисты ещё только рвались к власти, он покупает виллу в Порто Ронко (Итальянская Швейцария), в 1932 переезжает туда на постоянное жительство, переводит туда свою художественную коллекцию

Придя в 1933 году к власти, нацисты предают книги Ремарка публичному сожжению. Так как он категорически отказывается от возвращения, его лишают немецкого гражданства. Опасаясь, что фашисты вторгнутся и в Швейцарию, он покидает эту страну, живёт в основном во Франции. Чтобы помочь выбраться из Германии своей бывшей жене Ютте, Э.М. Ремарк снова заключает с ней брак. Однако свою младшую родную сестру Элфриду Шольц, скромную портниху в Дрездене, далекую от политики, он спасти не сумел. Она была гильотинирована, а в 1943 году в берлинской тюрьме «за возмутительно фанатическую пропаганду в пользу врага». На суде ей припомнили брата, его романы, «подрывающие дух нации». А Ремарку был отправлен счет на оплату расходов на ее казнь. Сохранившиеся архивные материалы судебного протокола под председательством Роланда Фрайслера, упоминают и о «грязной книжонке «На западном фронте без перемен», состряпанной братом обвиняемой».

Марлен Дитрих и Эрих Мария Ремарк

В 1939 году Эрих Мария Ремарк прибывает в США, где остаётся до конца войны. Этот период его жизни трудно охарактеризовать однозначно. В отличие от многих других эмигрантов, он не испытывал материальной нужды. Вышли в свет и стали бестселлерами его романы «Три товарища» (1938), «Возлюби ближнего своего» (1941), «Триумфальная арка» (1946). Пять его произведений экранизированы голливудскими киностудиями. Вместе с тем он страдал от одиночества, депрессий, много пил, менял женщин. Его не принимало эмигрантское литературное сообщество во главе с Томасом Манном. Э.М. Ремарка угнетало, что его способность писать книги, пользующиеся успехом у массового читателя, вызывало сомнение в масштабе его литературного таланта. Лишь за два года до смерти Немецкая академия языка и литературы в западногерманском городе Дармштадте избрала его своим действительным членом.
Очень болезненным для него стал роман со знаменитой актрисой кино Марлен Дитрих, с которой он познакомился ещё во Франции и жил в Париж вместе. Только благодаря её протекции знаменитый писатель получил разрешение американских властей на въезд в Соединённые Штаты. Э.М. Ремарк хотел жениться на «Пуме», как он называл Марлен Дитрих. Однако кинозвезда не отличалась верностью. Один роман следовал за другим, в том числе с Жаном Габеном. Ремарк придал Маду из романа «Триумфальная арка» отдельные черты» Марлен Дитрих.

После окончания войны Э.М. Ремарка не торопился с отъездом в Европу. Он и Ютта подали прошение о получении американского гражданства и не без труда, но получили его. И всё же писателя тянуло в Европу. Его имущество в Швейцарии и во Франции полностью сохранилось. Уцелел даже автомобиль, который он оставил в гараже в Париже. В 1947 году он вновь приезжает в Швейцарию. Э.М. Ремарк вёл уединённый образ жизни. Но долго оставаться на месте не мог. Объездил всю Европу, снова побывал в Америке, где жила его возлюбленная Наташа Браун – француженка русского происхождения. Роман с ней, как ранее роман с Марлен, доставлял ему немало огорчений. Встречаясь то в Риме, то в Нью-Йорке, они тут же начинали ссориться. Оставляло желать лучшего и здоровье писателя, которое неуклонно ухудшалось. У него возник синдром Меньера (болезнь внутреннего уха, ведущая к нарушению равновесия). Но хуже всего были душевное смятение и депрессия. Писатель обратился к помощи психоаналитиков. Его небезуспешно лечит знаменитая Карен Хорни, ученица З. Фрейда.

К счастью для него, в 1951 году в жизнь ЭМ. Ремарка вошла известная голливудская киноактриса Полетт Годар, бывшая жена Чарли Чаплина. Он познакомился с ней в один из своих приездов в США. Завязался роман, который перерос в глубокую привязанность. Свой новый роман «Время жить и время умирать» (Zeit zu leben und Zeit zu sterben) он посвятил Полетт. В 1957 году Ремарк официально развелся с Юттой, которая уехала в Монте-Карло, где прожила до своей кончины в 1975 году, и на следующий год в США вступил в брак с Полетт. Вместе с Полетт он решился, наконец, поехать в 1952 году в Германию, где не был 30 лет. В Оснабрюкке встретился с отцом, сестрой Эрной, ее семьей. Но разрыв с родиной был слишком глубок., все казалось чужим. Ещё раз Э.М. Ремарк посетил Германию в 1962 году. В интервью одной из ведущих немецких газет он резко осудил нацизм, напомнил про убийство своей сестры Элфриды, сожжение своих книг и лишение его гражданства. Он вновь подтвердил свою пацифистскую позицию. Немецкое гражданство ему так и не возвратили.

В 1959 году Э.М. Ремарк перенёс инсульт. Он сумел преодолеть недуг, но с тех пор всё реже выезжал из Швейцарии, тогда как Полетт много путешествовала. Тогда супруги обменивались романтическими письмами. Однако назвать их отношения безоблачными было нельзя. Нелёгкий характер Ремарка с годами не улучшался. Сильнее давали себя знать такие его черты, как нетерпимость, эгоизм, упрямство. Он продолжает пить, так как, по его словам, не может трезвым общаться с людьми, даже с самим собой. Ремарк написал еще две книги: «Ночь в Лиссабоне» (Die Nacht von Lissabon) и «Тени в раю» (Schatten im Paradies), значительно уступающие прежним его романам. Но здоровье его ухудшалось. В 1967 году у него случились два тяжелых сердечных приступа.

Две последние зимы своей жизни Ремарк провел с Полетт в Риме. Летом 1970 года у него опять отказало сердце, его положили в больницу в Локарно, где он и скончался 25 сентября. Похоронен в Швейцарии.

Ф.М. Достоевский

В течение 1876–1878 гг. читатели имели возможность следить за творческой полемикой Толстого и Достоевского на страницах журналов и в отдельных публикациях. Полемика эта перешагнула границы диспута о восточном вопросе (проблематику Балканской войны 1876–1877 гг.) и приняла глобальный (геополитический и вневременной) характер. Полярные позиции писателей по поводу одного из «вечных» вопросов человечества не обрели законченной формы. Они отражали определенный этап в развитии их мысли. Всегда ли война бедствие? Характеризуя смерть как позорное явление, Достоевский, однако, считает, что война «справедливая», когда ее «идея свята», имеет для нравственного уровня общества оздоровительный характер. Указывая на постоянно возрастающее движение русских офицеров и солдат в армию Черняева, Достоевский возражает тем, кто утверждает, что к Черняеву идут «потерянные люди, которым дома нечего делать» . Дискутируя с воображаемым оппонентом, он говорит о геройски пролитой крови, славящей русское имя в Европе. Он считает, что «не всегда война бич, иногда и спасение». «Подвиг самопожертвования кровью своею за все то, что мы почитаем святым, конечно, нравственнее всего буржуазного катехизиса» . Иначе смотрел на военные события этого времени Л. Н. Толстой.

Он относился к славянскому вопросу и движению русских добровольцев резко саркастически, как к «большому вздору», и наделял подвижников нелестными эпитетами: «ошалевшие», «беснующиеся в маленьком кружке», «представляющие себе, что с ними беснуется вся Россия, весь народ…» На самом деле они возбуждаются не народным одушевлением, а «одурманенным криком» толпы, при котором теряются права рассудка. Они одурманиваются официальной ложью в оценке поведения турок и сербов, в освещении событий войны. Толстой с горечью пишет, что разжиревших сербов «шли спасать худые и чахлые русские мужики.

И для этих жирных сербов отбирали копейки под предлогом божьего дела у голодных русских людей» . Для Толстого любая война – бедствие и страдание, «мщение и убийство». Летом 1877 г. в последней части «Анны Карениной» Толстой отказывает славянскому движению в народном характере, считая добровольцев краснобаями, бездельниками и авантюристами. Старичок-военный утверждает в романе, что из его города пошел воевать «только один солдат, бессрочный, пьяница и вор, которого никто уже не брал в работники». В «Дневнике писателя» за август 1877 года Достоевский подвергает резкой критике высказанную в эпилоге «Анны Карениной» позицию Толстого в отношении русских добровольцев: «Утверждать, что прошлогодние добровольцы были сплошь гуляки, пьяницы и люди потерянные, – по меньшей мере не имеет смысла» . В очередной раз он подчеркивает народный характер Русско-турецкой войны: «…крестьяне в волостях жертвуют по силе своей деньги, подводы, и вдруг эти тысячи людей, как один человек, восклицают: “Да что жертвы, что подводы, мы все пойдем воевать!”» . И. А. Ильин назвал антивоенную доктрину Толстого «разновидностью правового, государственного и патриотического нигилизма»7 .

«Страдание есть зло – вот главная, невидимая, предпосылка его премудрости… надо запретить одному причинять страдания другому, неважно, делается им это в воспитательных целях или в целях самозащиты»8 . «Так духовный нигилизм становится неизбежным следствием сентиментального гедонизма, – резюмирует Ильин, – а вся так называемая теория “непротивления злу насилием” – полным выражением обоих» . Проблематика войны в творческом диалоге Толстого и Достоевского тесно связана с осознанным выбором приоритета в пользу личных или общественных интересов.

В июне 1876 г., размышляя о том, вступится ли Россия за славян, Достоевский восклицает: «Вопрос ли это? Для всякого русского это не может и не должно составлять вопроса. Россия поступит честно…». Жертва в помощь сербам есть материальное выражение глубины народного сострадания. «Вся земля русская заговорила и вдруг свое главное слово сказала. Солдат, купец, профессор, старушка Божия – все в одно слово… “на православное дело”…» . В ходе этой войны светлее, чем когда-либо на Руси, воссиял образ «лучшего человека»! Яркой иллюстрацией этого явилась история о старике-солдате, ушедшего вместе с малолетней дочерью сражаться с турками: «Хоть милостынею, а дойду до извергов и там сложу свои кости, а добрые люди приютят мое дитя…» . В отличие от Достоевского, Толстой отдает преимущество личному (гармонии души) перед общественным. «Сентиментальный морализм», по Ильину, есть венец мирской премудрости Толстого. Участие в войне он считает недостойным для христианина. Человеку важнее достигнуть внутреннего мира, живя по заповеди «непротивления злу насилием».

В «Дневнике писателя» Достоевский с горячностью оспаривает такую позицию Левина, доводя ее до абсурда. Он создает в своем воображении «толстовскую» сцену, в которой Левин не решается заколоть «турку», убивающего ребенка, а уходит к Кити . Однако жизнь и творчество Толстого оказывались порой шире провозглашаемых им идей. Отрицательно или, в лучшем случае, равнодушно относящийся к восточному вопросу, Толстой вдруг рвется на передовую, да так, что, по воспоминаниям вдовы писателя, близким едва удается уговорить его остаться. Сближает позиции Толстого и Достоевского мечта о достижении Царства Божьего на земле.

У Достоевского тоска о земном рае нашла отражение в фантастическом рассказе «Сон смешного человека», в котором впервые ясно прозвучала мысль о коллективной духовности: «все отвечают за всех». Вслед за Достоевским Толстой считает, что моральное перерождение людей способно решить социальные проблемы человечества и достигнуть мировой гармонии на этой земле. Христос у него – моралист (без чудес), пророк. Миросозерцание Толстого человекоцентрично и рационалистично. Забота о своей душе и приведет, в конечном счете, к земному раю. Взгляды Достоевского, в отличие от Толстого, христоцентричны. Узко-этнические (южные славяне) и конфессиональные (православные христиане) интересы перерастают у него в интересы «всечеловеческие»: любя Родину, русское сердце любит всю планету.

Решение восточного вопроса важно не только для южных славян, России и Европы, но и для всей земли. Перешагнув геополитическое пространство, христианская мысль Достоевского переходит в разряд вневременных, «вечных», надмирных – «новая земля». По словам Иустина (Поповича), славянство во Христе способно пройти путь от всеславянства к всечеловечеству, к братству в служении Богу и людям. Достоевский, по его мнению, «принадлежит всем мирам и всем людям, ибо он как всечеловек необъятен и неисчерпаем. Этот человек – для всех всечеловек и всем он родной: родной сербам, родной болгарам, родной грекам, родной французам, родной он всем людям на всех континентах. Он – в каждом из нас, и каждый из нас может найти себя в нем»

С.Р. Шаваринская

Аркадий Гайдар

Все мы родом из детства… С ранних лет начинается наш долгий путь в «прекрасное далеко». Книги, которые мы читаем в юном возрасте, становятся фундаментом в понимании реальности: где добро, а где зло? Как поступать, если другу нужна помощь? Какой дорогой идти по жизни? Авторы готовят подрастающее поколение к тому, что жизнь – это не детская игра, что на пути будет много препятствий и что «ты, мой юный друг, должен их преодолеть, как это делали твои любимые герои: Буратино, девочка Элли, доблестный рыцарь Айвенго». У каждого ребенка есть любимая книга, которую он хочет перечитывать. Даже спустя много лет, когда, кажется, что детство ушло… Это неправда: оно находится в нашем сердце, и, открывая книжки любимых детских авторов, мы возвращаемся в него снова и снова.

Такими остаются произведения советского писателя Аркадия Петровича Гайдара, на которых выросло не одно поколение ребят: «Тимур и его команда», «Голубая чашка», «Чук и Гек». В книгах Гайдара нет никаких разрушений, нет лжи, потому что автор обладал ценным даром – фантазией ребенка и умением говорить с детьми на равных. Обыкновенная биография в необыкновенное время Кто же такой Аркадий Гайдар, сумевший завоевать безграничную детскую любовь? Аркадий Гайдар (настоящая фамилия – Голиков) родился в Льгове в семье простого учителя. Потом родители переехали в Нижний Новгород, где жили сначала близ станции «Варя», а позднее на улице Варварская. Затем семья переехала в Арзамас, там юный Аркадий вступает в ряды Красной Армии, а в 16 лет становится самым молодым командиром полка в истории. «Когда меня спрашивают, как это могло случиться, что я был таким молодым командиром, я отвечаю: это не биография у меня необыкновенная, а время было необыкновенное.

Это просто обыкновенная биография в необыкновенное время», – писал А.Гайдар. Еще до вступления в Красную Армию Аркадий учился в реальном училище города Арзамаса, делал большие успехи в изучении словесности. Учитель приводил всем в пример сочинения Голикова. Но по-настоящему талант Аркадия Петровича раскрылся позднее, когда в 1924 году он был отправлен в «бессрочный отпуск» из рядов Красной Армии. С 1925 года выходят в свет его произведения: «В дни поражений и побед», «РВС», автобиографичная повесть «Школа», «Военная тайна». Тимур и его команда «С чего начитается Родина? С картинки в твоем букваре…», – поется в известной песне на стихи М. Матусовского. Для советских мальчишек и девчонок такими «букварями с картинками» стали книги Аркадия Петровича Гайдара, особенно его повесть «Тимур и его команда», написанная в 1940 году. Автор предлагает своим читателям вместе с героями книги поиграть, но не в разбойников или капитанов, а в полезную игру-дело, в которой участвовал Тимур и его друзья.

Автор через поступки своих героев воспитывал в подрастающем поколении готовность совершать добрые дела не на показ, не за награду, а по долгу совести. Светлая, романтическая повесть стала феноменом в истории литературы. После ее прочтения «миллионы ребят подражали Тимуру, миллионы девочек – Жене. В Тимура играют так, как не играли ни в кого…», – писала в те дни газета «Правда». Все произведения Гайдара о детях, которые жили в сложное для страны и народа время. Они наполнены романтизмом, который не уводит в мир сказок, а воспитывают глубокий патриотизм подрастающего поколения. Под влиянием Тимура стало формироваться массовое детское движение – тимуровское.

В годы Великой Отечественной войны насчитывалось свыше 2 млн тимуровцев, которые выходили в поле собирать урожай, шефствовали над семьями солдат и офицеров… Аркадий Петрович Гайдар, еще только приступая к созданию повести, сказал своим маленьким друзьям: «Постараюсь написать такую повесть, чтобы не стыдно было прочесть ее и в далеком прекрасном будущем…». Он всегда писал и для будущего читателя, его книги передавались из рук в руки, от одного поколения к другому. Когда человек расстается с детством, то перед ним открывается большая дорога, дорога длиною в жизнь, и как важно не запутаться, не потеряться в этом непростом мире, а найти свое место и наполнить смыслом собственную жизнь. Вот тут-то и помогают умные книги, которые в детстве читал, какими до сих пор остаются произведения Аркадия Гайдара.

Егор КРЭМЕР

Одной из важнейших составляющих феномена Российского Зарубежья конца 1910-х–1930-х гг. являются общественные организации, объединявшие эмигрантов для политической и благотворительной деятельности, для сохранения культуры и языка, поддержки связей с соотечественниками и общения в привычном кругу. Многие вопросы многопланового процесса формирования и деятельности общественных организаций русских эмигрантов в Польше еще не получили должного освещения. К таким вопросам относится деятельность Союза русских писателей и журналистов в Польше. Источниковой базой стали документы бывшего Пражского архива (Российского заграничного исторического архива), хранящиеся, в том числе, в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) в фонде Союза русских писателей и журналистов в Польше. Фонд содержит протоколы заседаний Союза, отчеты о деятельности Союза и финансовые документы.

В российской и зарубежной историографии деятельность Союза исследовалась фрагментарно, поэтому осуществлена первая попытка дать анализ деятельности союза и, в частности, его работы по сохранению русской национально-культурной идентичности русских в Польше. Польша стала одним из мест сосредоточения писателей, поэтов и журналистов – эмигрантов из России. Важнейшим свидетельством существования литературной жизни русских эмигрантов в Польше является существование там книгоиздательств, а также регулярно выходивших журналов и газет. В 1919–1939 гг. в Польше издавалось 117 газет и журналов на русском языке, больше всего в Варшаве и Вильно. Издавались периодические издания и в лагерях интернированных. Конечно, многие газеты и журналы существовали совсем недолго, но, тем не менее, это свидетельствует о творческой, интеллектуальной активности русской диаспоры, ее интересе к чтению на русском языке и потребности в нем.

Литературная деятельность российских эмигрантов в Польше несравнима с основными центрами русской межвоенной эмиграции. В Варшаве периодически лишь проводились художественные вечера или концерты поэтов. Несмотря на это, в сентябре 1925 г. в Варшаве образовался Союз русских писателей и журналистов с целью объединения русских литераторов, оказавшихся в эмиграции, и издания их произведений на русском языке. Кроме того, образование Союза обусловливалось необходимостью оживления русской культурной и, в частности, литературной жизни, чего требовали интересы проживавшей в Польше значительной по численности русской диаспоры. Интересы русской диаспоры требовали сохранить среди русского населения Польши русские культурные традиции и русский язык.

Русские эмигранты желали «оставить после себя какой-нибудь след, продолжить свое существование делом, имеющим и культурную и благую цель одновременно» , поэтому Союз принимал участие в общественной, культурной жизни русской Варшавы. Устав Союза не сохранился, но можно предположить, что он был схож с уставами других русских эмигрантских организаций в Польше. Так, текущей работой Союза руководило Правление, избиравшееся годовым Общим Собранием, также им избирались кандидаты в члены Правления, его председатель и Ревизионная комиссия, проверявшая финансовую отчетность. Все вопросы решались коллегиально, путем голосования, решения принимались большинством голосов.

Союз в своей деятельности по сохранению и развитию в Польше русской культуры использовал следующие формы деятельности: торжественные собрания, издание справочников, сборников стихов, проведение конкурсов, организацию торжеств, приуроченных к памятным датам. Важное место в деятельности Союза занимали различные поздравления, соболезнования и памятные мероприятия, что свидетельствует о стремлении Союза поддерживать связь с литературными организациями Русского Зарубежья в других странах и отдельными представителями творческой интеллигенции . Правление стремилось в меру своих возможностей оказывать финансовую помощь членам Союза, что свидетельствует о бедственном положении части русской интеллигенции в Польше3 . В Польше российские эмигранты не могли в полной мере выполнять свои профессиональные обязанности в первую очередь из-за ограничения свободного передвижения по стране, что выражалось в запрете въезда в восточные воеводства, где имелись наиболее многочисленные русские общины. По этой причине Правление Союза, также как и правления других эмигрантских организаций в Польше, обращалось в польское МВД по вопросу отмены правовых ограничений для российских эмигрантов. В просьбе Союз обосновывал необходимость отмены ограничений и скорейшего решения проблемы апатридов. Центральные власти к таким обращениям относились с пониманием и принимали их к рассмотрению, но местные власти, прежде всего руководство восточных воеводств, иногда выступали против предоставления эмигрантам полных прав .

Правление Союза при помощи устройства литературных вечеров, докладов, конкурсов и других мероприятий стремилось оживить деятельность Союза, но такие попытки оказались неудачными. Причинами стали недостаток средств и свободного времени у людей, способных работать в Союзе. Начавшаяся вскоре Вторая мировая война и оккупация Польши нацистской Германией не позволила Союзу продолжить деятельность. Необходимо также отметить, что Правление работало совершено одиноко, не чувствуя заинтересованности в делах Союза со стороны остальных его членов. Правлению приходилось преодолевать большие трудности даже для частичного осуществления намеченных планов. Не все члены Союза занимались исключительно литературным творчеством. Некоторые участники Союза принимали участие в политической жизни, состояли в антибольшевистских организациях5 . Таким образом, можно сделать вывод об антибольшевистском настрое участников Союза. Впрочем, такая позиция была присуща всем русским эмигрантским организациям в Польше межвоенного периода.

Финансовое положение Союза оставляло желать лучшего, денег для организации серьезных, крупномасштабных мероприятий явно не хватало. Союз получал доход от членских взносов, от собраний и от конкурсов. Расходовал средства на устройство собраний, на пожертвования, канцелярские и почтовые надобности6 . Таким образом, несмотря на политическое, экономическое и культурное угнетение, русская жизнь в Польше продолжала существовать до Второй мировой войны. Русские продолжали сохранять свое национальное лицо, свою культуру, свои общественные организации, которые открыто существовали, устраивали свои собрания и выпускали периодические издания. Деятельность Союза русских писателей и журналистов в Польше имела значение для сохранения и поддержки русской культуры в Польше. Союз организовал писателей и журналистов, позволил им общаться между собой, что играло существенную роль для эмигрантов.

Союз не мог из-за финансовых трудностей вести активную деятельность, тем не менее он предпринимал попытки помочь эмигрантам заниматься литературным творчеством. Более того, Союз занимался общественной деятельностью в сфере культуры, что способствовало сохранению русской культуры в Польше, не только среди эмигрантов, но и среди русского национального меньшинства. Вместе с тем, несмотря на значительную численность русской диаспоры в Польше и деятельность русских эмигрантских организаций по сохранению русской национально-культурной идентичности, ее культурная и общественная жизнь не отличалась динамизмом, как в других русских диаспорах Европы. Многие русские эмигранты в результате проводимой польскими властями политики полонизации, естественной в тех условиях и оправданной национальными интересами Польши, стремились к переезду в страны с более благоприятными политическими и социально-экономическими условиями. В Польше в основном оставались эмигранты, имевшие польские корни, польских родственников или проживавшие постоянно в Царстве Польском до 1917 г.

Костерин Сергей Владимирович (Российский государственный гуманитарный университет)