Леонид Дмитриевич Галев

В Санкт-Петербургском университете продолжается работа по составлению наиболее полного перечня имен всех универсантов, сражавшихся на фронтах Отечественной войны. В ходе работы удалось сделать несколько важных открытий. Около двух лет назад с идеей составить такой перечень к ректору СПбГУ Николаю Михайловичу Кропачеву обратились заместитель проректора по эксплуатации материально-технической базы Вадим Алексеевич Фомичев и председатель университетского Совета ветеранов Иннокентий Павлович Зиновьев. Вскоре на портале СПбГУ в рубрике «Университет в лицах» появились страницы, посвященные сотрудникам Университета, участвовавшим в боях (http://spbu.ru/faces/vov). Инициаторам проекта удалось собрать информацию о 95 живших на тот момент фронтовиках-универсантах.

В соответствии с приказом ректора в мае 2012 года была создана специальная комиссия по подготовке празднования 70-летия со Дня Победы в Великой Отечественной войне. Составление списка универсантов – участников Великой Отечественной войны стало одной из важнейших задач этой комиссии. От 95 до 1848 В течение двух последних лет Вадим Алексеевич Фомичев проводил активные поиски информации об универсантах, которые сражались на фронтах Великой Отечественной войны. Были изучены многочисленные литературные источники, входящие в книжное собрание Совета ветеранов Университета, архивные материалы Музея истории СПбГУ, данные Объединенного архива Университета, Центрального государственного исторического архива, а также многочисленные рукописные свидетельства участия универсантов в Великой Отечественной войне, хранящиеся в личных архивах ныне здравствующих ветеранов.

Число фамилий фронтовиков в перечне неуклонно увеличивается. По состоянию на апрель 2014 года он включал уже 1848 человек. Конечно, в определенный момент работы встал вопрос, какое число фамилий можно считать соответствующим задаче – составлению наиболее полного перечня сражавшихся на фронтах Великой Отечественной войны универсантов. Как следует из предисловия ко второй «Книге памяти Ленинградского – Санкт-Петербургского университета», «накануне войны в Ленинградском университете учились и трудились 7987 студентов, 20 академиков, 167 профессоров, 385 доцентов, 377 ассистентов, 224 лаборанта и сотни рабочих и служащих. Из них с оружием в руках сражались 2500 универсантов, в том числе 8 профессоров, 69 доцентов, 47 старших преподавателей, 109 ассистентов. Большинство же воинов, естественно, составляли студенты». Даже с учетом того, что в список вносятся и те юные бойцы (до 1927 года рождения), которые поступили в Университет уже после войны, можно сказать, что за почти два года изысканий инициативной группе удалось проделать огромный труд и восстановить около 75% имен всех участников войны.

Есть основания предполагать, что к 70-летию со Дня Победы список имен фронтовиков будет дополнен еще. Уже составленный список из 1848 участников войны включает в себя данные о фамилии, имени и отчестве, годах жизни фронтовика, подразделение Университета, к которому он имел отношение на момент начала войны (например, ректорат, материально-техническая база, университетская поликлиника), сведения о наличии или отсутствии фото. А также источники, откуда поступила информация (архивы, материалы комиссии 1947 года, «Книги памяти», мемориальные стенды факультетов и так далее). Отдельно составители перечня сформировали базу более подробных данных о судьбе того или иного фронтовика-универсанта, тоже со ссылками на источники. Вся эта информация по мере ее поступления и обработки размещается в специальном разделе сайта Санкт- Петербургского университета www.pobeda.spbu.ru, который вскоре планируется открыть для всеобщего доступа.

Имена и фамилии будут оформлены в виде активных ссылок, которые откроют более подробную информацию об участнике войны – на каких фронтах и в каких званиях он воевал, чем отличился на полях сражений, чем был награжден. Обязательно будет сделана и выборка по подразделениям – для того чтобы облегчить поиск коллегам, родственникам или друзьям фронтовика. Также предполагается сделать страницы, посвященные воспоминаниям ветеранов-универсантов, работе университетского поискового отряда «Ингрия».

Найденные герои В ходе работы над составлением перечня его авторам удалось сделать несколько необыкновенно важных открытий. Например, до недавних пор в СанктПетербургском университете был известен лишь один Герой Советского Союза – Иван Васильевич Котов, первый заведующий кафедрой экономической кибернетики ЛГУ. В ходе изысканий за эти два года были найдены еще два героя Советского Союза, имена которых связаны с историей Ленинградского – СанктПетербургского университета. Старший лейтенант Советской Армии, участник Великой Отечественной войны Леонид Дмитриевич Голев родился в 1925 году в деревне Вырово Пермского края.

В январе 1943 года он добровольно отправился на службу в РККА и летом принял участие в битве на Курской дуге. Служа наводчиком 45-миллиметрового орудия истребительно-противотанковой батареи 310-го гвардейского стрелкового полка 110-й гвардейской стрелковой дивизии 37-й армии 2-го Украинского фронта, в октябре того же 1943 года отличился во время битвы за Днепр. После переправы через реку около села Куцеволока Кировоградской области Леонид Голев огнем орудия прокладывал путь наступающим подразделениям пехоты. После ранения командира расчета он возглавил его, гранатами и автоматным огнем отразив вражескую контратаку, уничтожив 5 танков, 1 САУ «Фердинанд», 3 пулеметные огневые точки, сразив около 50 солдат и офицеров противника. В 1944 году, когда Леониду Голеву было всего 19 лет, за проявленное мужество он был награжден званием Героя Советского Союза.

После тяжелого ранения продолжать военную карьеру Леонид Дмитриевич не мог и решил поступить на юридический факультет ЛГУ, который и окончил с отличием в 1951 году. Интересно, что университетские юристы, несмотря на то что Леонид Голев отмечен на доске отличников, даже не знали до настоящего времени, что он поступал учиться уже в звании Героя Советского Союза. Теперь этот недочет исправлен. После окончания Университета Леонид Голев активно занимался самбо, получил звание мастера спорта, стал многократным чемпионом города и даже основал секцию по самбо в Университете. Затем продолжил работу на малой родине, в Перми, где работал старшим преподавателем кафедры физического воспитания Пермского политехнического института, подготовив более 20 мастеров спорта по самбо и получив звание заслуженного тренера РСФСР. В 1980 году после третьего инфаркта Леонид Дмитриевич скончался и был похоронен на Южном кладбище Перми.

Кроме звания героя, он был также награжден орденом Отечественной войны II степени и несколькими медалями. В память о Леониде Дмитриевиче Голеве в Перми его именем была названа улица. Еще один выпускник-юрист, Александр Иванович Романютин, родился в 1924 году в Казахской ССР и уже в 1942 году был призван в Красную Армию. Окончив Харьковское артиллерийское училище, с июня 1943 года он начал принимать участие в боях: воевал на Степном, Воронежском, 1-м и 2-м Белорусском, 1-м Украинском фронтах. Интересно, что, как и Леонид Голев, Александр Романютин отличился в боях за Днепр в октябре 1943 года. Командир огневого взвода 45-миллиметровых орудий 342-го стрелкового полка 136-й стрелковой дивизии 38-й армии младший лейтенант А.И.Романютин участвовал в отражении контратак пехоты и танков противника у сел Старые и Новые Петровцы Киевской области. Когда один из расчетов был выведен из строя, он выкатил орудие на открытую позицию, сменив убитых пулеметчиков. После того как и это орудие было разбито, младший лейтенант поднял бойцов подразделения в атаку и удержал рубеж, обратив противника в бегство и уничтожив 3 немецких танка. За этот бой в феврале 1944 года Александр Романютин был награжден званием Героя Советского Союза. День Победы Александр Иванович встретил недалеко

от Берлина, командиром батареи в войсках маршала К.К.Рокоссовского, а 24 июня 1945 года принял участие в Параде Победы в Москве. В 1949 году Александр Романютин поступил в Ленинградский университет, а в 1953 году его окончил. После окончания был направлен на работу на львовскую таможню, а с 1960 по 1975 год работал в НИИ автотранспорта в городе Алма-Ате, где также возглавлял городской Совет Героев Советского Союза.

С 1975 года до своей смерти в 2006 году жил в Киеве и работал в НИИ строительных конструкций, был помощником председателя киевского Совета Героев Советского Союза. Также награжден орденами Ленина, Александра Невского, Отечественной войны I и II степени, Красной Звезды, медалями. В ходе изысканий о судьбе Александра Романютина Вадим Фомичев и его помощники обнаружили интернет-ресурс с подробным описанием его подвига на Днепре, а также смогли связаться с внуками героя. «Дедушка не часто рассказывал про войну, и для меня это тоже не очень приятная тема. Не могу читать книги и кино смотреть, у меня свое представление о героизме людей, прошедших через весь этот ужас.

А дедушка, хотя его и нет в живых, до сих пор самый главный человек в моей жизни, моя гордость, жизненный ориентир и непререкаемый авторитет», – написала сотрудникам СПбГУ Мария Романютина. Родственники универсанта отозвались на просьбу представителей СПбГУ и прислали уникальные материалы, включая фото А.И.Романютина, участвующего во время учебы в ноябрьской демонстрации в Университете, фото, где ему вручается звезда Героя, фото с первого Парада Победы, а также с парадов 1995 и 2005 годов, в которых герой также принимал участие. Все эти документы будут опубликованы на сайте СПбГУ. Не останавливаться на достигнутом Понятно, что и с наступлением памятной юбилейной даты работа, которую сейчас ведут В.А.Фомичев и его коллеги, не остановится.

Впереди еще много юбилеев Дня Победы, которые потребуют все больше и больше материалов – ведь чем дальше в глубь истории уходит событие, тем слабее становится живая память о нем. Чтобы этого не произошло в СПбГУ, участники инициативной группы призывают всех неравнодушных универсантов к дальнейшим поискам. «Нам очень нужны профессионалы-историки, которые владеют навыками исследовательской работы с источниками и архивами, – подчеркнул Вадим Алексеевич. – Надеюсь также, что кто-нибудь подхватит нашу эстафету и продолжит поиск, связанный не только с участниками сражений, но и с другими ветеранами-универсантами: жителями блокадного Ленинграда, работниками тыла, узниками фашистских концлагерей». Конечно, сегодня эта задача кажется просто невероятной – только ныне живущих ветеранов Великой Отечественной войны и приравненных к ним людей в Университете сейчас 555 человек, не считая тысяч тех, кто погиб в годы войны. Остается надеяться, что однажды из забвения будут возвращены все их имена.

Татьяна Семме

Санкт-Петербургский государственный университет № 2(108)

Подростки и война

Когда немцы перешли уже Днепр, у нас в огороде стояла немецкая пушка или зенитка, что-то такое стояло. Пришёл немец и, видимо, пожалел нас, сказал: «Убирайся отсюда, потому что тут будет перестрелка, убирайся!» И мы пошли в село соседнее, и там женщина приняла нас, хоть нас четверо было детей. Я была маленькая, мне 4 годика было, я этого не помню, я только знаю, как мы ездили, как пришли и сказали, что всех своих в селе будут оставлять, своих староста отстоял, а всех чужих будут гнать на этап. И так мы попали на этап.

Нас погнали – поездами, подводами, машинами, пешком даже гнали. Идёшь, ноги болят, плачешь, а мама говорит: «Не плачь, а то тоже поубивают». Идёшь, плачешь, слёзы глотаешь. Потом мы проходили комиссию: там такой долгий коридор и кабинет, туда заходишь, и проверяют – кто смотрел голову, кто смотрел на тело, чтобы не было ран. Были такие люди, что какая-то рана или фурункул – так это бракованные, а куда их девали – мы не знали. Они брали только здоровых. Мы проходили комиссию, а в конце получали мешки, вся одежда сбрасывалась в мешок, и оно всё жжёным, горелым воняло.

Это у меня осталось в памяти – они дезинфекцию делали, потому что вшей было много. И нас отправили дальше. А когда нас размещали в бараки, попала бомба, и тогда много людей побило. Мама закрывала нас, чтобы никто не видел, что там раненные. Крик, шум, немцы раненных забрали, а куда? И нас повезли дальше. Мы были в бараках, двухъярусные нары, и каждый занимал свой кусочек. Нас было четверо детей. Когда мы останавливались в Польше, сестричка умерла, она была маленькая, только родилась – ни грудного молока, ни кипяченой водички, она умерла у нас в Польше. В Польше мы проходили контроль какой-то, нас раздевали всех наголо, и стояли мы все в очереди…

Мы попали в город Главач – я знаю название, потому у меня в деле так написано, а где это – я не знаю… По карте мне один мужчина смотрел – не нашёл. Нас привели, гоняли на работу. С мамой тогда ещё была её сестра старшая, в одном бараке мы были. Мы поболели все корью… Гоняли на работу, мама говорит, что возле каких-то станков стояли… Мы сидели в своих углах, нас никуда не выпускали. У кого двое, трое, четверо детей – все сидели в своих уголочках. Питание на детей выделялось, мы ходили получать, и там баки какието, в них суп, вермишель и брюква.

Мама карточку даёт, он черпаком берёт, сколько детей – наливает на всю семью… Но мы ходили ещё просить, уже когда привыкли – ходили к немцам, к гражданским. Нас выпускали в посёлок, подходишь к забору и говоришь: «Пани, дай франзольку!» – это булочка по-ихнему. Если понравится – бросали кусочек хлеба… Так мы питались. Я после войны долго сельдерей не могла признать, мне воняло брюквой. Детей немецких мы не встречали, да и людей я не помню, все сидели, наверно, по домам, потому что война же.

Перед концом войны самолёты летят, а мы узлы посвязывали – и всё. Тут приходят и говорят: «Вдруг немецкий самолёт налетит, и вы погибните все? Сидите в бараках!» А мы радовались, что уже конец войны. Там было очень много наших заключённых военных, за колючей проволокой. Те, кто был с детьми – они подставляли котелочки, и эти пленные просовывали через ограду и наливали в эти котелочки похлебку, а немцы кричали только, но не стреляли. Нам сказали, что, если люди с детьми будут, они не будут стрелять. Потом там были буряки такие большие, и нас с мамой посылали воровать эти буряки у немцев. Мамы посылали маленьких, по 4-5 лет. Взрослые проволоку растянут – и мы подлазим, и потом варят эти буряки и носят пленным.

Немцы приходили только выгонять на работу, а целый день не помню, чтобы кто-то был, чтобы нам приказывали. Мамы только приказывали, чтобы мы никуда не ходили… Я запомнила конец войны, день победы. Нас согнали всех в какое-то здание, сгоняли вроде бы наши. Люди все напуганные, не знали, что это будет. Ещё не объявили день победы. Когда пришли туда, там наши военные начали читать отчёт, что конец войны, сколько погибло. И это такая лекция была, мы вот это слушали, а потом разошлись мы по своим баракам, и как началась стрельба – это был день победы, салют со всех орудий – и пистолеты, и ракеты. Земля гудела, со всего оружия палили. Мы плачем, боимся, мама говорит: «Дети, это конец войны! Это день победы, не бойтесь!» Она понакрывала нас, потому что невозможно было, грохотало, голова вот такая была… Мама потом, после войны, не говорила никому, что нас вывезли. Она говорила, что мы в войну были в Николаеве.

Костева Анна Константиновна, 1939 г.р.

Дорогие товарищи! Война закончена победой Советского Союза, поздравляю всех!

Я родился в деревне Соловьяновка – это Брянская область. Мы жили в прекрасном месте в Брянских лесах, дворец на берегу реки, а я любитель рыбалки с детства, привязан был к природе, пробовал охотиться со взрослыми. И, хорошо помню, как-то вечером я поймал окуней, прихожу домой, при лампе сидит мама и сестра Аннушка, говорят: «Володя, началась война». Начало было для меня такое… У меня патриотизм был такой – мол, я пионер, врагов разобьём… На Украину я попал в 1942-м году, в украинское партизанское соединение.

Я, как подрывник, был известная личность в соединении, потому что подорвал десять эшелонов – пацан, сколько мне было? 14 лет, а уже представили к званию Героя Советского Союза. После партизанщины я попал в украинскую школу партизанского движения, это случилось в 1944 году. Было это так. Я хотел идти воевать, и когда расформировывали наше партизанское соединение, меня направили в ЦК комсомола Украины, потому что меня приняли в комсомол в партизанах, до этого я был пионером ещё.

Встретил меня в ЦК второй секретарь комсомола Лисовой. Я приехал и с собой привёз товарища, тоже партизана, моего земляка, да ещё и ровесника – Сашу Кобзенкова, он был ростом немного ниже меня. Побеседовал с нами секретарь немножко, образование у нас было до войны 5 классов, и он предложил в авиационное училище. Мы пошли и первое, что было нужно – пройти медкомиссию. Я её прошёл, а друг мой – нет, а военная дружба – она отличается от обычной. Мы пошли к Лисовому и, конечно, соврали ему, что мы не прошли комиссию оба, он тогда говорит: “Ребята, а что, если я вас направлю в мореходное училище, в Одессу?”. А Одессу только что освободили, уже заработали учреждения, и комсомол тогда был.

И нас направили с Сашей туда. Мы приехали, нас встретили очень хорошо, предложили учиться в школе обыкновенной, но быть вроде бы как «сынами полка» – не заниматься ничем другим, кроме как учёбой, потому что нужно было выучиться до семи классов, чтобы поступить в мореходное училище. Побыли мы там, и я говорю: «Саша, летим воевать, война идёт!» И мы сели на поезд и приехали в Киев. Зашли в штаб партизанского движения, а начальником штаба был генералмайор Строкач – известный генерал, Герой Советского Союза. И тут из этого кабинета от Строкача выходит бывший наш начальник штаба, полковник Жбанов, говорит: «А ты чего здесь?» Я рассказал. Он говорит: «Подожди». И сам снова вернулся к Строкачу.

Через некоторое время выходит: «Заходите, ребята». Мы зашли, Строкач говорит: «Вот что, ребята, вы сейчас направляетесь в партизанскую школу, будете учиться. Ты, Володька, подрывник, а Сашка в расчёте станкового пулемёта. Будете учиться на радистов». И направили нас в Святошино, там располагалось наше училище. Помню, 3 марта 1945 года нас выстроили… А партизанская школа состояла не только из советских военных, она состояла ещё и из тех добровольцев-иностранцев, которые попали в плен и добровольно согласились воевать против Гитлера. Готовили радистов – нас, русских, а группа создавалась из чехов, поляков, венгров.

И вот начальник училища выстроил нас и сказал: «Дорогие товарищи, наши войска вошли в Восточную Пруссию, партизанская война закончена для нас, и сейчас училище будет расформировано». Нас отобрали 25 человек радистов и направили в Киев. В Киеве Крещатик разрушен был, город сильно пострадал… Мы ещё были студентами, когда 8 мая 1945 года ночью нас подняли по тревоге, выстроили, и начальник училища буквально на рассвете объявляет: «Дорогие товарищи! Война закончена победой Советского Союза, поздравляю всех!» Утром мы катили бочку коньяка большую, и по рюмке каждому давали. Тут же увольнение полностью, кто хочет куда уходить – пожалуйста! Мы ушли в город, пили пиво, веселье было. Вот это окончание войны.

Казначеев Владимир Петрович, 1928 г.р.

День победы помню…

Я коренная херсонка, родилась 1 мая 1935 года. По папе я в пятом поколении херсонка, а по маме ещё на два поколения больше. Я была путешественница, я любила ходить по городу. Родилась я на Забалке, собственно не на Забалке, а в Городе. Забалка от Города отделялась балкой – была глубокая балка: с левой стороны Город, с правой – Забалка. Я родилась в Городе в левой стороне. Когда я родилась, мы жили в маминой хатке, там ещё жил бабушкин брат с пятью детьми. Мама была печатницей, а папа был на все руки мастер, он был слесарь, есть даже фотография на доску почёта – бригадир слесарей. Он окончил Одесское мореходное училище, плавал до женитьбы, а потом, когда женился, решил осесть. И когда он увидел, что тесно нам, начал строить, на Краснознаменной построил дом.

С трёх лет, с 1938 года я там жила, и сейчас я там живу. В войну я была здесь, в Херсоне, потому что папа был на Финской войне и там отморозил ноги. Когда он возвратился с войны – не даром я говорю, что у него золотые руки были, он и трубопроводчик, и газосварщик, и что хотите, он даже рисовал, шил, вышивал и вязал даже, и у него была бронь, но всё равно он должен был эвакуироваться вместе с заводом. Я помню, что я, брат 1938-го года, мама и папа пришли на пристань, эвакуироваться должны были, а пароход уже ушёл. И вот мы так постоялипостояли и возвратились домой. И получилось, что мы остались в оккупационном Херсоне. Мама мне рассказывала, что на заводе «Коминтерн» был какойто засекреченный цех, и, чтоб туда попасть, нужно было специальный пропуск. Ну и когда папе что-то нужно было, ему выписывали пропуск, и он туда ходил. И там инженер работал, который всё время был в этом цехе. И когда немцы вошли, была облава, и папу в этом цеху поймали и вели по улице Краснознамённой до улицы Рабочей, и там ехала бричка, а на ней немецкий офицер. Он остановился и узнал папу, позвал конвоира, папу из этой толпы подозвали, папа подошел и узнал этого офицера.

Папа говорит: «Как?» Он: «А я давно работаю на немецкую разведку. Хорошо, что ты остался». И направил папу на биржу труда, ему дали работу. Но он пришёл и сказал маме: «Я работать на немцев не буду». И он клал на ногу каустик, это едкая щёлочь, и оно разъедало ногу, остались шрамы, и он не мог работать. Хорошо, что этот немец уехал, иначе и это бы не помогло. У нас по Краснознаменной была поликлиника, и папа туда пошёл. Там был немец – врач пожилой, он спрашивает (папа как моряк немного знал немецкий язык): «Что это?» Папа: «Это сварка упала – и всё». Врач ему дал мазь и сказал: «Если ещё раз сварка упадёт, останешься без ноги».

Папа стал мазать. А потом начались облавы. На улице Розы Люксембург у него был двоюродный брат, они вырыли погреб большой и потом с дядькой там прятались, вот так папа пережил оккупацию. Мы не голодали сильно, папа чинил кожи и шил обувь, меняли это на еду, поэтому мы, дети, не голодали. Говорят, и лебеду ели… Мы этого не ели. Я помню, как началась война. Мне бабушка рассказывала, что, пока ещё немцы не вошли в Херсон, наше начальство местное поехало то ли в Цюрупинск, то ли на Голую Пристань – организовывать партизанские отряды. И в Херсоне было безвластие полнейшее несколько дней, начался грабёж, мародёрство страшное. На улице Рабочей раньше была мельница и хлебозавод, тогда начали растаскивать муку. Мы живём от Рабочей три квартала, у нас была рассыпана мука на улице. Потом по нашей улице с мясокомбината целые стада свиней и коров люди тащили к себе домой. А потом бабушка сказала, что морячки зашли, их немного было, и морячки удерживали от немцев Херсон, сразу навели порядок. А потом уже и немцы пришли… И вот немцев первых я видела: по нашей улице они шли, по тротуару шли – высокие, светлые, закатанные рукава, через плечо у них были бляхи железные какие-то и автоматы. Никого не трогали, шли спокойно, как хозяева.

У нас дома жили три австрийца – два, видно, горожанина, потому что они как-то не касались хозяйства, а один, видимо, был из сельской местности. Этого сельского Иоган звали, это я хорошо запомнила, потому что бабушка говорила на него Ваня, а те были Фридрих и Феликс. Они больше имели дело с бабушкой, Иоганн давал ей что-то сладенькое, а она давала взамен картошку, яйца, куры ж были, молоко, корова у нас была. Коровы у многих были – или коровы, или козы, или овцы, свиньи были почти у всех. Но в основном меняли, мама ходила аж в Камышаны – меняла обувь на масло, на молоко, картошку… В сельской местности был и голод, и холод, но менять-то ходили в сельскую местность значит, что-то ж было – то, что они выращивали. У нас через два дома жили евреи – девочки, их сразу забрали, расстреляли. Моего дядю расстреляли, хоть он не еврей, русский, но его расстреляли. Он передал записку, что его выдал их сосед, не знаю, так это или нет, но у этого соседа ещё дети, и они не виноваты, я не буду называть его фамилию. А дядя – то ли он был членом партии, то ли что, – но его в первые дни расстреляли.

А там, где сейчас парк Славы, там была большая балка, и вот там под открытым небом были наши военнопленные, мы с бабушкой ходили туда не один раз. Там было проволокой огорожено, и мы через проволоку бросали картошку. Много людей было, очень много людей… А вот эти австрийцы, которые у нас жили, они, как пришли, сразу сказали: «Мы войны не хотели». Они довольно хорошо говорили порусски, это ж 1943 год, за три года можно было так научиться. У нас всегда не закрывался дом, мама не работала. Вернулись – а на дверях замок висит. У соседей спрашиваем – откуда? А они говорят, что это ваши квартиранты прибили, говорят: «Мамка придёт с киндерами, чтобы в чистый дом вошли…» Не знаю, живы ли они… Немцы были разные: были очень нехорошие, были лояльные. Улицы все, где в основном жили евреи – так евреев убрали и туда взяли женщин, чтобы они разбирали вещи. Нашу маму туда как-то забрали, она несколько дней там работала, отбирали вещи… Вот это так во время войны.

Школа сначала была за квартал от нас – 11-я школа. Учились мы и во время войны. Школа была смешанная, но потом пошли разговоры, что якобы немцы забирают детей и кровь переливают солдатам, и всех разобрали детей. Я ходила в частные дома, три школы я поменяла за первый класс. Нас было человек по семь-восемь, причём одна малышня училась. Где-то в конце 1943 года, причём в ноябре, ещё холодно было, я помню, папа пошил нам с братом сапоги, и такое пальто – чуть ли не из солдатского одеяла. И вот это оденешь пальто, сапоги, сверху рюкзачок… Советские войска освободили Голую Пристань и Цюрупинск, вот тогда немцы действительно драпали, они в белье бежали. Говорили, что немцы грабили, я не знаю, сколько они грабили, когда отступали, им было не до грабежа. В Херсоне грабили в основном те, которые остались, свои же люди… И три дня в Херсоне никого не было, без боя можно было Херсон взять, но не мне судить. А потом немцы начали возвращаться, и первые начали укреплять улицу Чайковского, прибрежные улицы, начали людей выселять в верхнюю часть города. Ну, кто по родственникам, кто по знакомым переселился.

А уже в ноябре из Херсона всех эвакуировали, все должны были уйти, но папа остался в яме сидеть. Мы с бабушкой, с мамой и с братом уехали, и соседи уехали, у них были родственники в Батурине, вот мы туда и уехали. Там мы жили в кладовочке. Днём мы целый день гуляли, а на ночь от плиты до окна стелили доски, и там мы ночевали. Хозяйка тётя Паша сильно полюбила моего брата, вот он каждое утро вставал и: “Тётя Паша, а пирожочки готовы?” – “Готовы, Женечка, готовы!” Если холодно, мы на печке сидели, там была ещё одна семья, у них пять детей. В 1979 году я специально поехала туда посмотреть, где мы жили. Эта хозяйка была живая, а хозяин умер, и она меня узнала, и я её узнала. Когда мы были в Батурине, кто-то приехал, говорит: «Что вы здесь сидите? Все херсонцы в Николаеве, езжайте в Николаев». Както ночью папа пришёл, как он добрался до нас – не знаю, и мы все переехали в Николаев. Первый раз мы остановились у тётушки, у которой дядю расстреляли, а потом нам другие соседи сказали, что у них свободный дом, там до войны была почта. Э

то было административное здание, оно было свободно, и мы поселились в этом доме возле железной дороги. Там, в Николаеве, облавы были каждые два-три часа. Папа прятался так: кровать к стенке отодвигалась, перина, ложился папа, потом ложилась мама, мазалась тиной и лежала. Немцы сильно боялись болезней. Они заглянули, если болезнь – всё, они не входили в эту комнату. А потом мама говорила бабушке: «Пойдите посмотрите, ну сколько он может лежать так? Пусть хоть выйдет подышит воздухом». Но только папа вышел, а мы с братом и соседским мальчиком сидели за столом, чтото рисовали, а потом мама слышит – кто-то идёт.

И не успел папа ещё лечь, как мама укрыла, и входит жандармерия полевая… В общем, страшно. И прямым сообщением папу за ногу и вытащили немцы, и потребовали документы. А мама вместо паспорта папин военный билет дала. Видит – у жандарма лицо так подобрело, говорит: “Морячок? А что ж ты там лежишь?” Папа: “А что я могу сделать?” – “Разве так прятаться надо? Нужно вырыть ямку и там прятаться!” А попробуй вырой, каждые два часа немцы ходят, что ж ты выроешь… Мама: «Ой боже мой! Сколько ж мы можем…» Он: «Сестричка, не волнуйся, через две недели мы будем здесь, только в другой форме». Она говорит: «Я две недели не выдержу». Он: «Выдержишь». Это, оказывается, была наша разведка какая-то, переодетая… Потом мы действительно к другим соседям перебрались. Предварительно выкопали ямку, и папа в этой яме сидел. Когда Николаев наши взяли – вот это я хорошо помню, мне уже почти девять лет было. Вы знаете, я передовым нашим всем бы звание Героя дала. В фильмах показывают, как шли солдаты нарядные, а эти в обмотках рваных каких-то шли, эти ушанки несчастные… Я запомнила одного солдата, у которого из кармана торчал кукурузный початок.

Как-то видим – поймали наши офицера: тот сапоги с него тащит, тот шинель с него тащит – это наши… На базаре виселица была, и на ней четырёх или пятерых немцев повесили, голые висели. Ну и тогда папа первый с бабушкой ушёл в Херсон. А потом мама меня передала. Наши солдаты ехали в Каховку, меня с ними посадили, и они на площади Победы меня высадили, и там я уже домой шла. А потом уже мама с братом пришла. Как только в 1944 году мы возвратились в Херсон из Николаева, я пошла в свою 11-ю школу и сразу себя записала во второй класс, я же могла читать, могла считать. И все подружки мои во второй класс записались. Я могла и в третий класс себя записать, но я скромно – во второй.

Сначала месяц у нас была смешанная школа, а потом нас разъединили, и стала у нас женская школа. У нас на Забалке были четыре школы – две семилетки (женская и мужская), школа № 1 (мужская семилетка – украинская), затем вторая средняя (мужская, украинская), 19-я средняя (женская, украинская), и только наша 11-я женская была русская, так что не угнетали язык украинский… Много было украинских школ, но потом, когда из сёл начали приезжать в город, начали писать: «Прошу освободить от изучения украинского языка». В 1944 году ещё война шла, нам в школе давали по ложечке сахара, по половинке булочки каждый день. Класс был большой, 42 человека.

Папа сразу пошел на завод и работал главным механиком. Мама не работала, её избрали председателем квартального комитета – ещё во время войны к нам домой все сносили посуду, одежду. Мы сами, дети, давали концерты в госпиталях. Госпиталь был по улице Ушакова, красивое здание возле «Фрегата» – пароходство, вот там был госпиталь. Потом госпиталь был в мореходном училище, потом госпиталь в водолечебнице по улице Суворова. Туда мы ходили, концерты раненым давали. Ну, какие школьники могут концерты давать? – стихи рассказывали, танцевали гопак, пели что-то, причём мальчики самые старшие – это был седьмой класс, а так первый, второй – вот это такие артисты были.

День победы помню… Это было вечером, мы гуляли, тепло было, 9 мая. Тогда очень тёплые были вёсны. Мы гуляем и тут видим – у нас в Херсоне салют. Ну, не такой, как сейчас, а две или три ракеты. Наверное, война кончилась… И действительно, по радио передали, что кончилась война, вот это такой день победы. Конечно, и радость, и плакали… Правильно говорят, что это праздник со слезами на глазах.

Красутская Александра Георгиевна, 1935 г.р

Победа! И боль переплетаться с радостью…

Война нас застала в городе Новый Буг, где мой отец Фёдор Ефимович работал завучем сельскохозяйственного техникума. В день начала войны мы были с другом, его папа выращивал баштан, и мы поехали на баштан – это между Новым Бугом и каховским элеватором. Мы очень рано поднялись почему-то. И тут пролетают несколько самолетов над нами, и его папа говорит: «Да, это война».

Мы сразу собрались, поехали домой, и смотрю – мама уже собирает вещмешок. И в самый первый день войны отца взяли на фронт, по призыву, а мама осталась одна, и нас четверо. Вскорости пришли немцы, потому что Новый Буг он был на линии удара немцев, они шли на Кривой Рог. И в первые дни немцы людей расстреливали средь бела дня направо и налево, несмотря на то, что это были женщины или дети.

С закатанными рукавами идут, смеются, стреляют… Жуткое время было. После этого была тишина две недели, а потом снова пошли ночные расстрелы. В этот момент Одесса уже была почти в окружении, и была создана бригада из моряков с тех кораблей, которые стояли в Херсоне, в Николаеве, в Севастополе. И вот эта бригада высадилась в Григорьевке и нанесла мощнейший удар по немцам и румынам. И вот после этого немцы начали себя иначе вести. Они поняли, что с этими людьми будет сложно воевать, и рано или поздно всё закончится не в их пользу. И они начали себя более смиренно вести, и румыны в том числе. Но в основном свирепствовали немцы. Когда немцы пришли, они ввели комендантский час и делали облавы, и людей, которых задерживали – расстреливали без суда и следствия.

Поэтому люди в вечернее время абсолютно не передвигались. У нас в семье несколько раз делали обыски в осеннее-зимний период, вламывались без стука, всё переворачивали, двери открытые, дети стоят… Когда пришли немцы, в городе была оставлена подпольная группа для работы. Они вели переговоры, в частности, и с моей мамой, и она дала согласие участвовать в подпольном движении. Через неё и через её подругу Марию Гусеву (у той тоже было четверо детей на руках) шли связные из Крыма. Их задача была встретить, дать возможность переночевать, накормить и в дорогу дать, порой даже выстирать одежду… Война была жёсткая, было несколько обысков – может, искали какую-то документацию, может, листовки, но ничего они не нашли.

Когда стало известно, что на нашу семью выписали арест, мы сразу собрались и ушли, а Мария Гусева осталась – хотела подождать и уйти утром, а ночью пришли, её забрали и расстреляли. В техникуме учились люди разных национальностей: русские, украинцы и немцы. Очень много жило немцев здесь – в Херсоне и в Николаеве, причём жили они здесь испокон веков. Но наша семья попадала под расстрел, потому что отец наш был завучем техникума, он – советская интеллигенция, и вся его семья попадала под расстрел. Немцам в первые же дни некоторые подлецы доложили обо всех, кто где живет. Но, насколько мы знаем, их же первых и расстреляли.

Один ученик техникума нас пришёл и предупредил, что нас должны расстрелять. Мама схватила нас (четверо детей), мы рванули в чём стояли – и ушли. Так мы оказались в Бериславе. Берислав был оккупирован уже… В период войны для населения большим спасением были скирды в полях, люди вырывали норы, залазили туда, там тепло. В Бериславе мы там пробыли больше года, пока нас не нашли. Что меня поразило: в время Великой Отечественной войны люди настолько были дружны, настолько друг другу помогали – не спрашивали ни фамилии, ни имени, ни отчества. Нам принесли две арбы, в одной были дыни, говорят маме: «Разгружай, у тебя четверо детей». Мама: «Ой, а что мы с ними будем делать?» А хозяйка говорит: «Ничего, мы их насушим, зимой чай с ними будем пить». А на второй арбе привезли кукурузы, с кукурузой дело проще – сушили, а потом делались такие самопальные установки, и эту кукурузу мололи на дерть, мука шла на лепёшки, а из этого варили кашу. И таким образом многие люди жили и спасались. Когда нам стало известно, что нас снова взяли на прицел, то мы тогда рванули в Красный Маяк. Там мы жили перед освобождением около года. В Красном Маяке осталась в основном женская часть

населения, люди продолжали заниматься сельским хозяйством. Наши наступают уже, идёт линия фронта. А это было осеннее время, и наши продолжали сеять, говорили, что наши освободят, и будет уже озимая. Немцы стали противиться, говорили: «Что ж вы делаете?» Надо, чтоб поле не пустовало. Главная задача была искать пищу. В первые дни войны люди прятались по балкам от бомбежек, и живность туда взяли. И там дикие куры развелись. Я полез за курицей, и вот я с одной стороны лезу, а с другой лезет немец с винтовкой. Хорошо, что он был в очках, он не смог меня заметить, пришлось рвануть оттуда, аж всё было мокрое. А когда нас освободили, другая история была: озимые были в очень хорошем состоянии. Первое событие было такое. У моей мамы нужно было оперировать руку, и женщины говорят: «Идите к немцам».

Там военная часть стояла. Пошла она, там врач говорит: «Порося принесёшь – и я тебя прооперирую». Мама пришла, плачет, четверо детей на руках… И тут наши женщины приходят, женщины приносят порося, говорят: «Бери, неси ему, пусть подавится». Отнесли, он прооперировал, и мама прожила до 2000 года. У моей мамы было очень природное чутьё какое-то, к ней многие женщины приходили, она говорила: «Не волнуйся, твой Иван живой, вернётся с войны» или «Будет раненный, но вернётся». Приходили женщины, она могла сказать: «Не жди его…» Потом, когда фронтовые части немецкие волной перекатывались, они забирали всё, в любой подвал залазили. Соответственно, с продуктами было тяжело, был голод.

И вот немцы назначили в Красном Маяке местного немца, чтобы он был директором больницы. И он вечером через два-три дня выходит и говорит: «Настя, зайдёшь ко мне вечером». Она на него: «Да пошёл ты, старый чёрт!» Он: «Я тебе сказал – зайдёшь. И возьми с собой два мешка». Она приходит, он ей мешок крупы и мешок муки даёт, говорит: «Бери сколько унесешь, и скажи другим». И в течение ночи он всех женщин снабдил продуктами, а потом его спросили, как он не боится, его ж попрут наши, а он: «У меня деды и прадеды здесь похоронены, это моя земля!» И перед тем, как нас освободили, он за полсуток вдруг исчез – он и его дочь. По слухам, они ушли в другую часть Украины, туда, где их не знают, фамилию-имя поменяли. Вот так люди друг другу помогали, не деля никого.

Там, где сейчас Каховское водохранилище, были плавни, а Днепр проходил у высокого берега Красного Маяка. В плавнях наши, немцы там. Немцы собрали всё население и сказали: «Вы должны это место покинуть, потому что здесь будет фронт, стрелять будут». Это был обман. Люди собрались, котомки взяли. И вот нас собрали у Красного Маяка, и такая колонна огромная двинулась в сторону Новоалександровки. А на второй день жандармы окружили, и погнали нас этапом до Березнеговатого. Там на окраине разместили нас в два каких-то здания больших, и там нас продержали два дня. И тогда мама говорит: «Надо бежать». И женщина какая-то: «Давайте бежать!» А в этом здании были небольшие оконца, и один немец караулит, а двери не на замке. Это зима была, холодно, снег небольшой лежал. Мы с мамой сделали небольшой подкоп и драпанули ночью. И это Березнеговатое…

В одно место постучали – нас не пустили, в другое место побежали. Нас приютила семья, и мы там прожили какое-то время. А остальных людей (это я знаю уже по рассказам) на второй день по этапу погнали дальше, а в конце дня детей забрали в одну сторону, женщин в другую, и эти дети пропали, их до сих пор разыскивают… 9 мая 1945 года помню… Тогда все новости узнавались через железную дорогу.

На водокачке работала семья, и папа у них был машинист, и они 6-го или 7-го мая получили от папы сообщение, что он ведёт поезд груженный в Берлин. А рано утром я его дочку увидел. Она бежит, орёт, и боль переплетаться с радостью, кричит: «Победа!» и «Ой, папочка погиб…» Можете себе представить…

Дорохов Анатолий Петрович, 1935 г.р.