С. Къеркегор поднимает проблему политизации всех сторон жизни человека не только в отдельно взятой стране, но и в мире. Что же такое политика? Политика – это искусство управлять обществом. Управлять при помощи чего? При помощи власти, для оказания влияние есть все условия. Это политические организации, партии, чиновничий аппарат, политические отношения, политическая идеология и все это направлено на организацию жизнедеятельности. При демократическом режиме – государство, являясь главным политическим институтом, который осуществляет власть от имени народа, принимает законы, кодексы и другие документы по которым живет страна.

Например, подошел пенсионный возраст человеку, он оформляется по закону о пенсионном обеспечении, желает человек вступить в брак — действует Семейный кодекс.

На международной арене сегодня проходят процессы глобализации. Есть так же международный порядок взаимоотношений, который называется геополитикой. Геополитическое устройство мира строится на принципах однополярности или многополярности. Международная политика, как предложил Дмитрий Медведев на саммите в Нью-Йорке, должна строиться на многополярности, т.е. взаимоуважении, с учетом интересов стран, а не диктата, какой-то одной страны.

Сегодня на мировой арене действуют такие международные организации как МВФ,ООН,ОПЕК,МККК,ВТО и другие и множество международных документов, которые регламентируют жизнь людей в мире.

Например, желает человек иметь гражданство другой страны, кроме России – действуют международные документы о предоставлении двойного гражданства, причем страны договорились, что тройного гражданства не может быть. Нарушаются в какой-либо стране права человека международные организации вправе вмешаться. В заключении я прихожу к выводу, что жизнь вне политики сегодня практически невозможна. Власть организует, защищает, предоставляет возможность развиваться, удовлетворять потребности человеку и обществу.

Аннотация: статья посвящена описанию понятия и сущности политического дискурса. Рассматриваются различные подходы к пониманию и содержанию политического дискурса на современном этапе. Ключевые слова: политическая лингвистика, политический дискурс, язык политической коммуникации. В наше время политика является неотъемлемой частью жизни любого человека, ведь все мы, в той или иной степени, следим за политической ситуацией в стране и в мире: слушаем сводки новостей по радио, смотрим новостные программы по телевизору, читаем газеты или просто пролистываем новостные ленты в интернете. Политика неразрывно связана с языком, так как политические действия в первую очередь осуществляются речевыми действиями [3: 20]. Кроме того, язык не просто выступает в качестве инструмента описания событий, а является «частью событий, формируя их значения» [12: 157].

В связи с этим неудивительно, что внимание все большего числа ученых по всему миру привлекает политическая лингвистика, занимающаяся изучением условий и механизмов политической коммуникации. Появившись как самостоятельное научное направление лишь во второй половине XX века, политическая лингвистика на данный момент пока не выработала единой терминологии. Поэтому в большинстве исследований в этой области знаний сосуществуют и используются в качестве синонимов следующие термины: язык политики, политический язык, политическая коммуникация и политический дискурс. По мнению Е.И. Шейгал, последние два термина могут использоваться как нестрогие синонимы, а вот оправданность использования термина «язык» по отношению к предмету нашего изучения вызывает споры среди лингвистов [9: 27]. Е.И. Шейгал пишет в своей работе о том, что языку политики не присущи какие-либо грамматические особенности.

Что касается лексики, то она отмечает ее доступность понимания практически всеми членами языкового сообщества, что явилось результатом масштабной деспециализации политических терминов [9: 30]. Тем не менее, исследователь уверена, что бессмысленно отрицать существование такого феномена как язык политики, который она определяет, как «один из профессиональных подъязыков – вариантов общенационального языка» и «структурированную совокупность знаков, образующих семиотическое пространство политического дискурса» [9: 32]. В дальнейшем в своей работе мы, вслед за Е.И. Шейгал, будем использовать термины «политический дискурс» и «политическая коммуникация» как равнозначные, а под языком политики будем понимать весь корпус знаков, составляющих семиотическое пространство политического дискурса. Говоря о политической коммуникации и политическом дискурсе в аспекте лингвистических исследований, следует дать определение понятиям «коммуникация» и «дискурс» в целом.

Коммуникация как область лингвистики представляет собой «специфическую форму взаимодействия людей в процессе их познавательно-трудовой деятельности» [6: 233]. Что же касается понятия «дискурс», до сих пор не существует единого определения данному термину. Современная лингвистика обычно рассматривает дискурс в широком понимании. Так, Т.А. ван Дейк определяет дискурс как сложное единство языковой формы, значения и действия, которое соответствует понятию «коммуникативное событие» [4: 46]. Данный подход не ограничивает дискурс рамками текста, а включает в него еще и экстралингвистические факторы (знания о мире, мнения, установки, цели адресата), которые необходимы для понимания текста [5: 8]. Согласно Н.Д. Арутюновой, дискурс – это «речь, погруженная в жизнь» [1: 137]. В узком смысле термин «дискурс» обозначает завершенный или продолжающийся «продукт» коммуникативного действия, его письменный или речевой результат, который интерпретируется реципиентами. В таком понимании дискурс приравнивается к «тексту» или «разговору» [7: 315]. К пониманию политического дискурса также существуют различные подходы. В узком понимании политический дискурс ограничивается институциональными формами общения [11: 279]. К примеру, А.Н. Баранов и Е.Г. Казакевич дают ему следующее определение: «совокупность всех речевых актов, используемых в политических дискуссиях, а также правил публичной политики, освященных традицией и проверяемых опытом [2: 6].

В рамках широкого подхода к политическому дискурсу лингвисты включают в него «как институциональные, так и неинституциональные формы общения, в которых к сфере политики относится хотя бы одна из трех составляющих: субъект, адресат и содержание общения» [9: 45]. Таким образом, к политическому дискурсу относятся все газетно-публицистические тексты, ораторские выступления, посвященные политике, официальные тексты по политической тематике (постановления, указы, законы и др.), научные политологические статьи, а также разговоры о политике в самых разных ракурсах. Каждая конкретная сфера коммуникации, в том числе и политическая коммуникация, выполняет функции, которые лингвисты приписывают языку в целом.

Однако в разных дискурсах наблюдается преобладание разных языковых функций. В данной статье мы рассмотрим основные функции, присущие политическому дискурсу. Под политическим дискурсом понимается совокупность всех речевых актов, используемых в политических дискуссиях, а также правил публичной политики, освященных традицией и проверяемых опытом [2: 6]. Роман Якобсон предложил классификацию, которая в той или иной вариации принимается большинством современных исследователей. Он выделил шесть основных функций языка [10: 198–203]: – коммуникативная (референтивная) – функция общения; – апеллятивная – функция воздействия на адресата; – эмотивная – функция выражения эмоций автора и возбуждения эмоций адресата, связана со стремлением «произвести впечатление наличия определенных эмоций, подлинных или притворных» [10: 198]; – метаязыковая – функция, направленная на объяснение смысла слова или высказывания; – фатическая – функция установления и поддержания контакта между коммуникантами; – эстетическая (поэтическая) – функция, ориентированная на красивое, эффектное, оригинальное оформление сообщения.

Рассмотрим приведенные языковые функции применительно к политическому дискурсу. Коммуникативная функция направлена на передачу информации, которая должна повлиять на преобразование картины политического мира, существующей в сознании адресата. Информация может быть преподнесена в виде сообщений, обобщений, мнений, сопоставлений и т. д. Как правило, вся информация подвергается политической интерпретации. Примером политической интерпретации служит «просеивание информации», или преподнесение «правильной», «нужной» информации. Политики стараются акцентировать внимание избирателей на информации, способной представить их в выгодном свете, и при этом отвлечь внимание общественности от тех фактов, которые могут нанести ущерб их интересам и репутации [8: 83]: «У нас общие цели, мы хотим, чтобы наша Россия была свободной, процветающей, богатой, сильной, цивилизованной страной, страной, которой гордятся её граждане и которую уважают в мире…» (В.В. Путин). Когнитивная функция ориентирована на «концептуализацию мира, создание личностной, а затем и групповой (партийной) политической картины мира» [2: 81]. Специфика политического мышления нередко отражается в речевой деятельности вне зависимости от желаний говорящего. Так, метафорическое обозначение родной страны как летящей к цели ракеты или как телеги с отваливающимися по дороге колесами выявляет политическое сознание адресанта, а также его подсознательную оценку действительности.

Примерами подобных метафор могу служить следующие: закат системы нераспространения оружия массового уничтожения; новый виток гонки вооружений; антивоенный иммунитет; эпидемия штрафов; плацдарм для глобальной экспансии; клубок террористических группировок; расставлять фигуры на ближневосточной доске; залечить раны войны. Апеллятивная (побудительная) функция нацелена на воздействие на адресата. Нередко в задачи политического дискурса входит мобилизация избирателей для проведения конкретных акций: пойти на митинг или демонстрацию, проголосовать на выборах за определенного кандидата или партию, оказать этой партии какую-либо иную поддержку и т. д.

Апеллятивная функция в политической коммуникации может быть реализована не только при помощи явных призывов, но и косвенными средствами. Например, прямой призыв из речи В.В. Жириновского: «Вот я вам говорю – все! Давайте пойдем, давайте пересчитаем любой участок, чего вы боитесь, если выборы честные? Давайте пересчитаем на любом участке! Вы боитесь! Поэтому не надо обманывать здесь!». Эмотивная функция имеет двунаправленный характер, так как она ориентирована на выражение эмоций автора и возбуждение эмоций у адресата. Поскольку эмоции заразительны, выражение надежды, патриотических чувств, враждебности к чему-либо и т. д. способствует возникновению и укреплению таких же чувств и эмоций у адресата. Создание нужного эмоционального фона является важным предварительным этапом для последующего переубеждения адресата и побуждения его к необходимым действиям. Воздействуя на эмоции избирателей, политик может убедить их в том, что он отстаивает их интересы и потому является наиболее подходящей кандидатурой на ту или иную должность. При помощи эмотивности политик также может внушить неуверенность или страх своим оппонентам, что в итоге способствует укреплению власти. Например: «Я заставлю уважать Россию во всем мире и смогу защитить граждан России и наших соотечественников в любой точке Земли. Я не позволю сбивать русские самолеты, насмехаться над нами, критиковать, лгать, чернить Россию, водить нас мордой об лавку. Я заставлю их учить русский язык, слушать бой кремлевских курантов, не похлопывать нас по плечу, а вслушиваться в гул от мерной поступи русской молодежи, которая вместе со всем народом движется к мировому олимпу» (В.В. Жириновский). Отметим, что характерным для данного политика набором эмоций, выражаемых на речевом уровне, является недовольство, неприязнь, презрение, раздражение, возмущение, негодование и гнев.

Очевидно, что В.В. Жириновский делает упор на негативные эмоции, обладающие большей силой воздействия, нежели положительные. По мнению специалистов, эмоции влияют на политические предпочтения не меньше, чем рациональное осознание проблемы. Нередки случаи, когда люди принимают решения будучи в эмоциональном состоянии, а затем ищут рациональное объяснение своему решению [8: 85]. Метаязыковая функция направлена на то, чтобы сделать речь доступной всем слоям населения, объясняя значение специальных понятий и терминов, интерпретируя смысл того или иного события, текста (например, закона) и т. п. Так как любой политик не хочет, чтобы его слова были истолкованы неверно, то не стоит недооценивать важность метаязыковой функции в политической коммуникации. Фатическая функция помогает подготовить адресата к восприятию информации, настроить его на нужный лад, расположить к себе. Использование в речи некоторых идеологем позволяет судить о политических взглядах автора.

К примеру, для дискурса либералов характерны высказывания о правах человека, о личных свободах, общечеловеческих ценностях, тогда как для национально-патриотических сил типичны рассуждения о православных корнях, о Святой Руси, о русском духе и т. п. [8: 86]: Например: «Мы поборолись с международным терроризмом и разгромили его. Но угроза терроризма в России еще не исчезла. Я уверен, что вам не безразлична судьба нашего Отечества. Мы помним то время, когда враги окружали Чечню, а друзей, готовых встать на сторону чеченского народа, не было ни одного. Эту роль на себя взял не военный, не политик, не генерал. На защиту России и ее целостность встал муфтий и религиозный лидер Чечни Ахмат-хаджи Кадыров. У него не было ни армии, ни оружия, ни денег, но у него в руках был священный Коран. Первым ему подал руку помощи и оказал поддержку Владимир Путин. Сделать это было нелегко. В самые трудные моменты той истории Ахмат-хаджи обращался к Владимиру Путину, и ни разу он не получал отказа — я видел это своими глазами» (Рамзан Кадыров). Эстетическая (поэтическая) функция особенно ярко выражена в малых политических жанрах (лозунги, слоганы, заголовки, плакаты, листовки), ориентированных на массового адресата.

Наименее характерна данная функция для серьезных произведений крупных жанров, таких как аналитические материалы, внутрипартийные документы и т. д. Эстетическая функция играет не последнюю роль в публичных выступлениях, поскольку в их цели входит произвести эффект и запомниться аудитории. Нередко данная функция проявляется в лозунгах, воздействуя также на сентиментальность получателей сообщения: Вместе мы – Беларусь! Государство для народа. Беларусь – страна, в которой хочется жить! (Александр Лукашенко); Великой стране – сильный лидер! Великой стране – достойное будущее! (Владимир Путин). В заключение следует отметить, что в реальной речевой деятельности все перечисленные выше функции находятся во взаимодействии, хотя какая-то одна из них может и превалировать. Поскольку целью коммуникации в сфере политики является, прежде всего, борьба за власть и ее удержание, все рассмотренные выше функции должны служить достижению этой цели.

Литература 1. Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М.: Языки русской культуры, 1998. 287 с. 2. Баранов А.Н., Казакевич Е.Г. Парламентские дебаты: традиции и новации. М.: Знание, 1991. 301 с. 3. Бочарова Э.А. Политический дискурс как средство манипуляции сознанием: На примере президентских предвыборных кампаний в России и США 2007–2008 гг.: дис. … канд. филол. наук. Белгород, 2013. 267 с. 4. Дейк Т.А. ван. Язык. Познание. Коммуникация / пер. с англ. М.: Прогресс, 1989. 385 с. 5. Караулов Ю.Н., Петров В.В. От грамматики текста к когнитивной теории дискурса / Дейк ван Т. А. Язык. Познание. Коммуникация; вступ. ст. М.: Прогресс, 1989. С. 5–11. 6. Лингвистический энциклопедический словарь / под ред. В.Н. Ярцевой; Ин-т языкознания АН СССР. М.: Сов. энцикл., 1990. 216 с. 7. Хасанова Д.М. Дискурс и текст в современной лингвистике // Университетские чтения – 2008: материалы научно-методических чтений ПГЛУ. Пятигорск: ПГЛУ, 2008. С. 315–322. 8. Чудинов А.П. Политическая лингвистика: учеб. пособие. М.: Флинта: Наука, 2006. 256 с. 9. Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса: дис. … докт. филол. наук. Волгоград, 2000. 417 с. 10. Якобсон Р. Лингвистика и поэтика // Структурализм: «за» и «против». М.: Прогресс, 1975. С. 193–230. 11. Dieckmann W. Politiche Sprache, Politische Kommunikation: Vorträge, Aufsätze, Entwürfe. Heidelberg: Winter, 1981. 241 с. 12. Edelman M. Political Language: Words that Succeed and policies that Fail. New York: Academic Press, 1977. 457 с.

С. Т. Жумабаева

С февраля 2014 г. во внешней политике России происходят серьезные изменения, ведущие к пересмотру основных внешнеполитических целей всего постсоветского периода. Они были инициированы реакцией российского руководства на падение режима президента Януковича в результате массовых протестов. Москва увидела в них спланированный на Западе государственный переворот, призванный нарушить сложившийся баланс сил в Европе в ущерб безопасности РФ и ее целям вовлечения Украины в проект «евразийской интеграции»58. Данная трактовка искажала суть произошедшего, игнорируя внутренние причин падения В. Януковича, и ориентировала на превентивное отражение не существовавших в реальности угроз для РФ со стороны НАТО и ЕС. В 2014 г. происходит стремительная конспирологизация российского видения мирового порядка.

В выступлениях высших должностных лиц РФ появляются оценки международной ситуации, которые ранее присутствовали лишь в маргинальном дискурсе. В этой картине мира США стремятся к глобальному доминированию и увековечиванию своего господства, сдерживая появление новых центров силы. Страны, несогласные с американским доминированием, подлежат сдерживанию и внутренней дестабилизации посредством «цветных революций» и «управляемого хаоса». Все «цветные революции», от свержения Милошевича в Сербии в 2000  г. до «арабской весны» в 2011-м и киевского Майдана в 2014-м, — это результат тайных спецопераций США и новая форма вооруженной агрессии60. Выдвигаются требования к США умерить претензии на глобальное доминирование и признать «зону привилегированных интересов» России на постсоветском пространстве, юридически оформив это признание новым договором о разделе сфер влияния («новая Ялта»). Фактически предлагается переоформить итоги распада Организации Варшавского Договора и самого СССР, закрепив за Россией право вето на действия Запада.

Новацией 2014–2015 гг. стала решимость реализовать эти установки с помощью не только дипломатических, но и военно-силовых инструментов. Стратегический курс на тесное партнерство с Западом и интеграции в западные институты в 2014 г. признается опасным, как создающий плацдармы влияния Запада на внутренние процессы в РФ. С 1990-х гг. конструктивные отношения с Западом считались жизненно необходимым условием для развития и безопасности РФ. Резкая российская реакция на кризис вокруг Украины продемонстрировала, что новым приоритетом теперь является блокирование расширения западного военно-политического и торгово-экономического влияния в бывшем СССР, даже несмотря на серьезные издержки. Между тем экономические возможности России недостаточны для того, чтобы навязать Западу требуемые Москвой изменения в глобальном миропорядке. По итогам 2015 г. Россия опустилась на 15-е место по размерам номинального ВВП (1179 млрд долл., в 2014-м — 1860 млрд, 10-е место), пропустив вперед Мексику (1187 млрд долл.). Доля России в мировых военных расходах после резкого роста в 2011–2015 гг. — 4,8%, доля США — 37%, а вместе с другими странами НАТО и Японией — почти 50%.

Решение о резком увеличении военных расходов было принято российским руководством в 2010–2011 гг. Президент Медведев в 2011 г. предложил увеличить военные расходы на 20 трлн руб. в течение 10 лет, повысив оборонный бюджет с менее чем 3% ВВП до более чем 4% ВВП. В тот момент подобное решение отражало осознание по итогам войны с Грузией необходимости модернизации вооруженных сил и оснащения их современной техникой. Военное противостояние с Западом не было приоритетом. Напротив, сотрудничество с Западом в оборонной сфере рассматривалось как важнейший фактор успеха модернизации российских ВС. Однако начавшаяся милитаризация российской экономики способствовала изменению политических приоритетов.

Политическое развитие России. 2014–2016 : Институты и практики авторитарной консолидации / под ред. К. Рогова. — Москва : Фонд «Либеральная Миссия», 2016. — 216 с

Опросы общественного мнения свидетельствуют, что присоединение Крыма и война в Восточной Украине привели к радикальным изменениям в балансах общественных предпочтений в 2014–2015 гг. Не только президентский рейтинг В. Путина подскочил на 20 п.п. — от минимумов 2012–2013 гг. к абсолютным максимумам, столь же резко повысились оценки всех ветвей власти, ситуации в стране и даже экономической ситуации (притом что в 2014 г., несмотря на высокие цены на нефть, экономический рост практически прекратился).

Одномоментно выросло доверие ко всем общественным и государственным институтам (средний индекс доверия по 14 государственным и общественным институтам вырос с 52 пунктов в 2013 г. до 60 в 2014–2015 гг.; подробнее см. в разделе «Политэкономия реакции: экономическая динамика и социальные настроения в 2014–2016 гг.»). Эффект политической мобилизации, ралли вокруг флага (rally around the flag), — хорошо известный в социологии феномен, проявляющий себя в резком росте поддержки действующей власти в связи с возникновением внешней угрозы нации или, наоборот, в связи с ее внешнеполитическими успехами. В демократических режимах в такой ситуации происходит временная консолидация конкурирующих политических сил — оппозиция и СМИ перестают критиковать правительство, что приводит к резкому росту лояльности в оценках избирателей.

Однако российское посткрымское ралли отличается от этого феномена, вопервых, гораздо большей продолжительностью (феномен ралли обычно достаточно краткосрочный), во-вторых, «глубиной» изменений и, наконец, теми институциональными механизмами, которые его запускают и поддерживают. Картина общественных настроений в 2014–2016 гг. характеризуется резким разворотом большинства тенденций, наблюдавшихся в общественном мнении начала 2010-х гг. Так, оказался развернут тренд возрастающего спроса на более плюралистичную и сбалансированную политическую систему, децентрализацию принятия решений, подконтрольность и сменяемость власти, наблюдавшийся в течение предыдущих 5–6 лет. В  посткрымский период опросы демонстрируют резкий всплеск политического консерватизма.

Модернизационный вектор общественного мнения также испытал влияние крымского синдрома: например, в докрымский период около 50% поддерживали переход к профессиональной армии и 40% высказывались за сохранение призывной; в 2016  г. профессиональную армию поддерживают около 40%, а сохранение призывной — около 60%. В социологических данных 2014 — начала 2015 г. россияне предстают нацией с мобилизованным консервативным большинством, последовательно поддерживающим авторитарно-иерархические модели и «вождизм» в политике, враждебным идеям социальной модернизации и внешней открытости, достаточно агрессивным и демонстрирующим очень высокий уровень лояльности государственным институтам и «национальному лидеру».

Как уже не раз отмечалось, изменение баланса предпочтений в общественном мнении по широкому кругу вопросов непосредственно связано с усилением влияния двух смысловых паттернов, стимулирующих политический консерватизм: позитивный «великодержавный» паттерн связан с представлением о присоединении Крыма как акте восстановления исторической справедливости, свидетельстве возросшей самостоятельности России, возвращении к статусу великой державы, негативный паттерн связан с актуализацией представления о высоком уровне внешних угроз для страны. Именно они выступают в качестве ядра идеологического комплекса «крымнаш», к которому апеллирует политика реакции — политика авторитарной консолидации, описанная в рамках настоящего доклада.

В отличие от демократических стран в России эффект ралли был простимулирован и поддержан системой авторитарных институтов, процесс укрепления которых описан в рамках настоящего доклада. Оценить качество посткрымской поддержки режима в условиях массированного натиска пропаганды и расширения репрессивных практик достаточно непросто. Для мягких, конкурентных авторитаризмов, располагающих в период экономических успехов известной популярностью, характерны уровни поддержки в районе 60–70%. Эти уровни поддержки, как правило, более высокие, чем в демократических странах, достигаемые в том числе при помощи контроля за основными СМИ, точечных репрессий, информационных манипуляций и ограниченных фальсификаций на выборах, с одной стороны, обеспечивают таким режимам надежное доминирование, а с другой  — оставляют нишу для оппозиции, которая, однако, не имеет шансов прийти к власти или составить серьезную конкуренцию правящей коалиции38. Такая конструкция конкурентного доминирования, придающая режиму значительную эластичность — способность реагировать на «тестируемый» на выборах и в оппозиционных общественных нишах общественный спрос, — была отчасти характерна и для России во второй половине 2000-х гг.

Жесткие авторитарные режимы, использующие институционализированные репрессии, фронтальный контроль за медиапространством и различные репрессивные механизмы подавления гражданской активности, демонстрируют обычно еще более высокие уровни поддержки на выборах и в социологических опросах (если они вообще проводятся). Поддержка находится здесь, как правило, на уровне 75–100% и сигнализирует лишь о том, что мы имеем дело с закрытым обществом и достаточно сильными авторитарными институтами39. Столь высокий уровень лояльности в опросах общественного мнения социологи склонны объяснять эффектами спирали молчания или фальсификации предпочтений, т.е. отражением в результатах опросов высокого давления авторитарной среды, блокирующей оппозиционный дискурс40. По всей видимости, резкий сдвиг в динамике общественного мнения в России связан с эффектом ралли вокруг флага сразу после проведения операции по «возвращению Крыма» и в ходе активной фазы войны в Восточной Украине (2014 — начало 2015 г.).

Причем основным механизмом его запуска является стратегия информационного вовлечения — мощная информационная кампания на российском телевидении прежде всего (см. об этом выше и в разделе «Медиамашина зрелого авторитаризма…»). Вместе с тем необычная длительность эффекта ралли и чрезвычайная устойчивость президентского рейтинга Путина на уровнях выше 80% с высокой вероятностью отражают возросшее давление авторитарных институтов, снижающих доверие людей к публичной сфере и блокирующих оппозиционный дискурс.

Признаки такого давления обнаруживаются в ответах на некоторые вопросы, задаваемые социологами: среди не поддерживающих Путина в посткрымский период опасались возможных последствий для себя в связи с нелояльностью ответов более 35% опрошенных (см. подробнее в разделе «Политэкономия реакции…»). Иными словами, экстремально высокая поддержка лидера и лояльность «авторитарной норме» не столько, видимо, свидетельствуют об уникальности и генетической консервативности российского политического сознания, как они нередко интерпретируются, сколько сближают сегодняшнюю ситуацию в России с тем, что социологи нередко наблюдают в высокорепрессивных и полутоталитарных режимах. Экстремальный уровень лояльности режиму здесь отражает в большей степени не реальное распределение предпочтений, а снижающуюся информативность опросов (во всяком случае в сегменте чувствительных политических тем, ассоциированных с репрессивными практиками режима) в условиях закрытого общества.

Политическое развитие России. 2014–2016 : Институты и практики авторитарной консолидации / под ред. К. Рогова. — Москва : Фонд «Либеральная Миссия», 2016. — 216 с

Вторая фаза политической реакции в России (посткрымский период) характеризовалась продолжающейся ревизией политических институтов мягкого, конкурентного авторитаризма, расширением репрессивных практик, усилением контроля медиасферы и государственной пропаганды, эскалацией внешних конфликтов — все это совершенно нехарактерно для режимов высокой инклюзивности, т.е. опирающихся на значительную общественную поддержку. С другой стороны, такой институциональный тренд вполне согласуется с негативной экономической динамикой в России в краткосрочном (кризис 2015–2016 гг.) и среднесрочном (стагнация 2008–2016 гг.) периодах. Отсутствие устойчивого роста и экономическая нестабильность подрывают главную опору мягкого авторитаризма — высокий уровень социальной удовлетворенности и ощущение перспективы, определявших социально-политическую атмосферу 2000-х (несмотря на сужение политических свобод, в России в 2000-е гг. росло число тех, кто чувствовал себя «свободным человеком»).

На рубеже 2000–10-х гг. в российском общественном мнении наблюдалась отчетливая тенденция роста модернизационного спроса, зафиксированная как количественными, так и качественными социологическими исследованиями и захватившая достаточно широкий спектр ценностей и отношений: спрос на политическую модернизацию, более качественные публичные институты и государственные услуги, более комфортную среду личностной реализации, рыночную справедливость. Этот растущий спрос проявил себя наиболее ярко в массовых протестах 2011–2012 гг., которые отнюдь не были исключительно столичным явлением: согласно серии опросов по национальной выборке, в среднем 38% респондентов в 2012 г. поддерживали требования Болотной площади, 45% не поддерживали. Эта поддержка была до-

статочно пассивной, и в целом в модернизационном тренде начала 2010-х гг. социальный активизм играл значительно большую роль, чем активизм политический, что во многом определило характер протестов 2011–2012 гг.

Группа поддержки модернизации отнюдь не составляла абсолютного большинства, но ни в коем случае не являлась меньшинством (особенно учитывая ее качественный состав) и демонстрировала тенденцию к расширению. На снижение уровня поддержки режима в 2010–2013 гг. и рост нового политического спроса, требовавшего корректировки «централизаторского» тренда в политическом развитии 2000-х (вертикаль власти), Кремль мог ответить как реформами, допускающими усложнение политической системы и механизмов принятия решений (отчасти такой сценарий развития событий был намечен в президентском послании Дмитрия Медведева 22 декабря 2011 г.43), так и попытками консолидации контрмодернизационных настроений, стимулированием конфронтации двух общественных макрогрупп. «Рабочий» «Уралвагонзавода» Виктор Холманских, ставший лицом президентской кампании Путина 2012  г. и воплощавший собой своего рода идеал «авторитарной личности», презентованной как истинный образ российского «большинства», враждебного модернизационным устремлениям другой части нации, символически обозначил выбор в пользу второго пути.

В действительности образ «рабочего Холманских» был постановкой: Виктор Холманских был не «человеком труда», представлявшим реальное отечественное производство, а начальником сборочного цеха, специализировавшегося на производстве танков, т.е. представлял интересы младшего бюрократического звена оборонной отрасли, доля которой на рынке труда к началу 2010-х гг. была не слишком значительна. Эти обстоятельства в значительной степени отражают противоречия избранного после кризиса 2011/12 г. политического курса.

На консолидацию контрмодернизационного большинства была направлена и стратегия продвижения «традиционных ценностей» в первой фазе политической реакции. Как и в случае с Холманских, консолидации должно было содействовать стимулирование конфронтации модернизационного и консервативного спроса, и эта конфронтация носила в значительной мере манипулятивный характер. В то время как бóльшая часть пунктов «традиционалистского меню» (отрицательное отношение к абортам, внебрачным союзам, религиозная нетерпимость и спрос на расширение политической и «нормативной» роли Церкви) не имела поддержки в общественном мнении, «ценностная» конфронтация была организована вокруг отношения к гомосексуализму.

Продвижение этой повестки, однако, принесло, как уже было отмечено, не слишком значительный эффект в решении задач повышения уровня поддержки режима и изоляции политической оппозиции. Актуализация ограниченного «югославского сценария» во второй фазе политической реакции: конфликт с Западом, идея «разделенной нации», утраченных территорий и защиты русского мира в условиях внезапного военного конфликта в Восточной Украине — оказалась гораздо более эффективным средством стимулирования внутриполитической конфронтации, консолидации «контрмодернизационного большинства» и политической мобилизации нации. Иными словами, качество и природа поддержки режима во второй половине 2000-х и в середине 2010-х радикально различны. Сегодня это мобилизационная модель поддержки, связанная с атмосферой конфронтации, угроз, страха насилия и нестабильности. Если в условиях мягкого, конкурентного авторитаризма режим не нуждается в наращивании репрессивных практик, опираясь на лояльность или поддержку граждан, то сегодня мы видим обратную ситуацию, когда стимулирование конфронтации и повышение уровня репрессивности режима является способом консолидации и мобилизации поддержки.

Стратегией мягкого, конкурентного авторитаризма является кооптация лояльных и маргинализация нелояльных, стратегия жесткого, репрессивного авторитаризма направлена на консолидацию лояльности за счет стигматизации и репрессирования нелояльности. Институциональные проявления политического курса на форсированную политическую демодернизацию, характеризующего вторую фазу политической реакции в России, стали предметом настоящего доклада. Стратегия укрепления авторитарных институтов, как показано выше, включала в себя: • изменение внешнеполитической доктрины: переход к стратегиям конфронтации, запускающих механизмы «чрезвычайной легитимности» и реидеологизации политической и государственной системы; • корректировку политической системы — снижение роли партий, в том числе доминирующей партии, укрепление системы контроля за доступом к выборам, демонтаж автономии местного самоуправления, искусственное занижение уровня представительства населения крупных городов и т.д.; • изменение функций и веса различных элит и структур внутри исполнительной власти — рост влияния силового блока и ослабление политических структур управления и роли экономических элит;

• существенное расширение репрессивных практик, в том числе репрессий против элит и политических репрессий, институционализацию репрессий по политическим мотивам при все еще достаточно ограниченных масштабах таких репрессий, общую тенденцию к росту репрессивности правоохранительной системы; • систематическое наступление на гражданские организации, перекрытие каналов финансирования, обеспечивающих их автономность, расширение неформальных и полуформальных форм идеологического контроля в общественной жизни и в сфере культуры; • корпоративную консолидацию медиаресурсов и переход от модели ограничительного контроля СМИ к созданию пропагандистской медиамашины.

Несмотря на видимые успехи, в частности высокий уровень политической мобилизации и лояльности режиму, а также несомненную «воспитательную» функцию авторитарных институтов, способствующих закреплению консервативных установок, политический курс на форсированную демодернизацию связан со значительными издержками и рисками в среднесрочной перспективе. Значительный уровень политического плюрализма и высокий уровень внутриэлитной конкуренции, имевшие место в России на протяжении 15–20 лет (с конца 1980-х гг.), итоги «потребительской модернизации» 2000-х, формировавшие постиндустриальные стандарты и социальную структуру мегаполисов, структуру рынка труда и нормы мобильности, — все это остается актуальным социальным багажом российского населения, плохо сочетающимся с курсом на демодернизацию и высоким уровнем репрессивности режима.

В то же время те социальные страты и структуры, которые могли бы стать опорой этого курса, — сельское население, малый город, удаленный от значимых экономических центров, крупные промышленные производства — экономически очень слабы. Несмотря на глубокую девальвацию, эффект импортозамещения в 2015–2016 гг. оказался вялым и вряд ли сможет стать драйвером экономического оживления. «Виктор Холманских» в действительности потребляет ресурсы, а не создает национальное богатство, как это подразумевал его агитационный, предвыборный образ. Длительная политика демодернизации вряд ли возможна без экономического национализма — импортозамещающей реиндустриализации и стимулирования внутреннего производства, запуск которых, в свою очередь, требует мобилизации значительных дополнительных ресурсов.

Силовая бюрократия и силовые корпорации выглядят политически влиятельной и консолидированной базой поддержки режима, а кроме того, составляют значительный сегмент рынка труда (не менее 5 млн человек, учитывая частную охрану). Однако сохранение их влияния связано с высокой интенсивностью перераспределительных политик, что будет создавать дополнительные риски нестабильности в условиях сокращения ресурсной базы. Наконец, существенные элитные дисбалансы, обозначившиеся уже на рубеже 2000–10-х гг. и резко усилившиеся в посткрымский период, сами по себе создают значительные ограничения для экономического маневра и еще один источник потенциальной нестабильности. Эти дисбалансы в настоящее время блокируются расширением репрессивных практик, что повышает, однако, риски будущих расколов (неуправляемых конфликтов) в случае, если какие-то события будут восприняты элитами как сигнал ослабления режима.

В целом можно сказать, что те структурные проблемы, которые стали причиной ограниченного политического кризиса в начале 2010-х гг. (исчерпание потенциала экономического роста в рамках сложившейся политико-экономической модели), не только не разрешены, но и значительно обострились в результате реализации политики реакции в ее первой и в особенности второй фазе. И это обстоятельство заставляет предполагать, что кризисная траектория российского развития 2010-х гг. отнюдь не исчерпана.

Политическое развитие России. 2014–2016 : Институты и практики авторитарной консолидации / под ред. К. Рогова. — Москва : Фонд «Либеральная Миссия», 2016. — 216 с

Главным организующим принципом внешней политики РФ в начале XXI века стала доктрина «многополярного мира», отражавшая стремление Москвы компенсировать слабость экономических и военных позиций России и создать систему международно-правовых и политических ограничителей для доминирования США на международной арене. Изначально политика «многополярности» не носила жестко антизападного характера и не ставила целью слом «либерального миропорядка». Москва расширяла контакты с западными институтами, стремилась в них вступить и играть там ведущую роль: Россия председательствовала в «восьмерке» в 2006 г., вступила в ВТО в 2012 г., начала переговоры о вступлении в ОЭСР, пошла на создание Совета Россия — НАТО и участвовала в саммитах альянса. В 2000–2004 гг. предпринимаются попытки добиться максимального политического, экономического и даже военного сближения с Западом.

Россия претендует на статус ключевого союзника Запада в борьбе с международным терроризмом (этот курс обозначен в выступлении президента В. Путина в Бундестаге ФРГ в Берлине 25 сентября 2001 г.46 и поддержкой действий США в Афганистане после терактов 11 сентября 2001 г.). Целью такой политики было восстановление позиций РФ как глобальной державы «верхнего эшелона» через встраивание в западную систему. Этим объясняется спокойное отношение РФ ко второй волне расширения НАТО и ЕС. Заявляя, что расширение НАТО не улучшает безопасность ни новых, ни старых членов альянса, Москва признавала право государств на самостоятельный выбор военно-политических союзов47; Россия позитивно воспринимала расширение Европейского союза, противопоставляя «хорошее» расширение ЕС «плохому» расширению НАТО.

Такая позиция отражала планы формирования привилегированного партнерства России с ЕС с учетом реалий взаимной торговли (почти 50% российского торгового оборота, более 70% иностранных инвестиций в РФ), культурных и гуманитарных связей. Москва выступает с инициативой о переходе к безвизовому режиму с ЕС, развивает энергодиалог и разрабатывает концепцию Общего европейского экономического пространства48. В 2005–2008 гг. Россия начинает дистанцироваться от Запада и выстраивает линию на противодействие продвижению западных военно-политических структур к границам РФ. Цель остается прежней — повышение статуса России в международной иерархии, но теперь она реализуется не через «встраивание в западную систему, а через противопоставление ей»49. Эти изменения стали результатом осмысления Москвой американской военной интервенции в Ираке, предпринятой в обход СБ ООН, одностороннего выхода США из Договора по ПРО 1972 г. и решения о развертывания системы ПРО в Восточной Европе.

В этот период акцент был сделан на сдерживании односторонних силовых акций США в ключевых регионах мира50, а главным инструментом была «легалистская» линия на приверженность букве международного права, принципам неприменения силы, уважения суверенитета и территориальной целостности, невмешательства во внутренние дела. Москва добивалась от Вашингтона признания обязательности обсуждения с РФ острых международных проблем. В этом состоял главный посыл «мюнхенской речи» президента Путина 10 февраля 2007 г., в которой он предупреждал об опасностях «однополярного мира» и «односторонних силовых действий», но одновременно предлагал вернуться к консультациям Москвы и Вашингтона по острым международным проблемам51. Важным фактором изменений в российской внешней политике стало восприятие Кремлем «цветных революций» в Грузии в 2003 г., на Украине в 2004 г. и в Киргизии в 2005 г. как инспирированных и поддержанных Западом. Москва формулирует установку на максимальное ограничение возможностей Запада влиять на внутреннюю политику и продвигает концепцию «суверенной демократии» как права следовать собственным принципам демократического устройства. Москва ужесточила критику расширения НАТО и положений стратегической концепции альянса по проведению силовых операций за пределами зоны действия Вашингтонского договора, попыталась размыть роль НАТО, выдвинув инициативу Договора о европейской безопасности 2008  г., предполагавшего механизм вето на военные операции альянса52. Москва жестко реагирует на попытки Украины и Грузии добиться от НАТО плана действий по вступлению в альянс (Membership Action Plan) и добивается блокирования этого решения на саммите НАТО в апреле 2008 г.53 Кульминацией этого противостояния стало применение Москвой военной силы против Грузии в августе 2008 г.54 Вооруженный конфликт и признание независимости Абхазии и Южной Осетии продемонстрировали готовность России идти на применение силы для блокирования продвижения НАТО в зону «привилегированных интересов» РФ. Вместе с тем в 2005–2007 гг. Россия пытается добиться эксклюзивных отношений с Западом, позиционируя себя как «энергетическую сверхдержаву» и «гаранта энергетической безопасности».

Это отражено в инициативе президента В. Путина 11 апреля 2005 г. в Ганновере об обмене энергетическими активами55, а также в принятом по инициативе России на саммите «восьмерки» в Санкт-Петербурге заявлении. Эта стратегия предполагала усиление влияния РФ на политику государств Евросоюза через повышение зависимости ЕС от импорта российского газа и нефти, а также приобретение в странах ЕС ключевых активов в области добычи, транспортировки и переработки нефти и газа, включая электрогенерирующие мощности. Такие планы имели экономический смысл (в российском экспорте газа доля ЕС составляла 67%, а доля российского газа в импорте ЕС — 44%), однако шла вразрез с политикой ЕС по диверсификации поставок энергоносителей. ЕС добивался от России ратификации Договора к Энергетической хартии 1994 г., который требовал либерализации российского газового рынка. Принятие ЕС «Третьего энергопакета», запрещающего производителям контролировать газопроводы и распределительные сети и требующего доступа независимых производителей, лишило смысла «стратегию обмена энергоактивами».

В 2009–2011 гг. предпринимается попытка улучшения отношений, связанная с президентством Дмитрия Медведева и приходом в США администрации Барака Обамы. Однако понимание сторонами целей и содержания политики «перезагрузки» изначально различалось: для США это был инструмент продвижения своих интересов по ряду глобальных и региональных проблем (сокращение ядерных вооружений, санкции против Ирана, борьба с терроризмом в Афганистане), Россия же восприняла ее как шаг к признанию своего «особого статуса». Москва была разочарована, что «перезагрузка» не включает признания «зоны привилегированных интересов» РФ на постсоветском пространстве56. В 2011–2013 гг. начинается новый разворот к антизападной внешнеполитической линии, связанный с восприятием руководством РФ событий «арабской весны» 2011 г. как серии инспирированных Западом государственных переворотов для «продвижения демократии». Эта тенденция усилилась после военной операции НАТО в Ливии, результатом которой стало свержение режима М.  Каддафи. Москва посчитала, что страны НАТО превысили мандат СБ ООН (Резолюция 1973), расширительно применив концепцию «ответственности за защиту» мирного населения для целей смены режима. Эти события наложились на обострение внутриполитической борьбы в РФ вокруг второго президентского срока Д. Медведева и возвращения на президентский пост В. Путина.

Восприятие В. Путиным «перезагрузки» как стратегии Запада для блокирования его возвращения на пост президента способствовало антизападному развороту. Начавшиеся после парламентских выборов 2011 г. массовые протесты укрепили представление о необходимости блокирования любых каналов влияния Запада на внутренние процессы в РФ. «Евразийская интеграция» была вторым организующим принципом внешней политики РФ в конце 2000-х — начале 2010-х гг. Первоначально проект ЕАЭС носил преимущественно экономический характер: в «Стратегии-2020» указывалось, что в условиях замедления темпов роста один из ресурсов — более тесная интеграция в рамках СНГ и создание общего экономического пространства57. Однако в 2012–2013 гг. происходит политизация проекта: он начинает восприниматься как альтернатива европейской интеграции. Москва применила политическое и экономическое давление на Украину, Молдову и Армению, чтобы предотвратить подписание ими соглашения об ассоциации с ЕС и о глубокой и всеобъемлющей зоне свободной торговли (DCFTA), и настаивала на их вступлении в Таможенный союз. Армения отказалась от уже готового соглашения об ассоциации и присоединилась к ТС. Аналогичный разворот президента В.  Януковича вызвал массовые протесты в Киеве, закончившиеся в феврале 2014 г. сменой режима.

Политическое развитие России. 2014–2016 : Институты и практики авторитарной консолидации / под ред. К. Рогова. — Москва : Фонд «Либеральная Миссия», 2016. — 216 с

Основной причиной политической реакции в России первой половины 2010-х гг. стал ограниченный политический кризис сложившегося в стране на протяжении 2000-х гг. конкурентного, мягкого авторитаризма, имевший место в 2011–2012 гг. Под мягким, конкурентным авторитаризмом здесь подразумевается политический режим, при котором политическая конкуренция и свобода СМИ ограничены при помощи административных и неформальных процедур, но при этом правящая коалиция располагает значительной поддержкой со стороны населения, что позволяет ей крайне ограниченно использовать силу для удержания власти.

В свою очередь, под ограниченным политическим кризисом 2011–2012 гг. мы подразумеваем: (1) фактическое поражение «Единой России» в качестве доминирующей партии на декабрьских выборах 2011  г., что привело к необходимости масштабных фальсификаций их результатов, и (2) массовые выступления против этих фальсификаций, организованные новой, несистемной оппозицией и способствовавшие консолидации ее политической повестки. Подробно признаки политического кризиса 2011–2012 гг. и первая фаза политической реакции были описаны в предыдущем докладе. Стартовой точкой первой фазы стали победа Владимира Путина на президентских выборах 2012 г. и жесткий разгон шествия оппозиции 6 мая 2012 г., накануне инаугурации Путина.

В целом первая фаза реакции характеризовалась:

• политическими репрессиями против лидеров и активистов протестного движения 2011–2012 гг. (к реальным тюремным срокам были приговорены Сергей Удальцов и Леонид Развозжаев, к условному — Алексей Навальный, также были осуждены или находились под следствием 27 участников митинга 6 мая, обвиненных в сопротивлении властям);

• ужесточением правил проведения митингов и демонстраций и ужесточением наказаний за их нарушение, что в условиях правового волюнтаризма судов означало фактическое ущемление прав граждан на свободу собраний;

• ревизией либерализационного пакета политических реформ, анонсированного Кремлем в момент всплеска протестного движения; • усилением давления на независимые СМИ, наступлением на гражданские организации (закон об «иностранных агентах»); • идеологизацией политического режима: усилением цензуры и государственной пропаганды на телевидении, усилением антизападнической риторики и продвижением социально-консервативных ценностей.

На этом этапе новые, «реакционные» тренды выглядели, однако, в большей степени декларативными и символическими. Репрессии оставались скорее точечными, хотя их категориальная база уже была частично заложена в законодательство, нарушение правил проведения митингов не влекло за собой уголовной ответственности; закон об «иностранных агентах» выглядел скорее мерой морального давления на гражданские организации, чем запретительным барьером для их деятельности; антизападная риторика оставалась скорее риторикой, а не государственной политикой.

Некоторые представители оппозиции были допущены до участия в региональных выборах 2013 г. В то же время и успехи Кремля в преодолении признаков политического кризиса выглядели ограниченными: рейтинг Владимира Путина до конца 2013 г. оставался на исторических минимумах, представители оппозиции продемонстрировали значительные возможности по мобилизации электората на региональных выборах (Евг. Урлашов, А. Навальный, Евг. Ройзман, Г. Ширшина, Б. Немцов), гражданские организации протестовали и не регистрировались в качестве иностранных агентов, в социальных сетях сохранялся существенный мобилизационный потенциал антипутинских настроений. Наконец, пропаганда традиционных ценностей, и в особенности идея большего политического влияния Церкви, не встречала поддержки.

Поводом и спусковым крючком перехода ко второй фазе реакции стали события в Киеве — противостояние демонстрантов украинским властям, окончившееся смещением Виктора Януковича. Это противостояние было спровоцировано отказом Януковича от подписания договора об ассоциации Украины с ЕС, исключавшего возможность вступления Украины в Таможенный союз ЕАЭС. Таким образом, падение Янковича стало политическим поражением Кремля в борьбе за вовлечение Украины в интеграционные процессы на постсоветском пространстве

В свою очередь, операция по присоединению Крыма, проводившаяся с использованием регулярных российских войск8, по сути означала односторонний выход России из системы договоренностей, сложившейся по итогам распада Советского Союза и гарантировавших неприкосновенность постсоветских границ и территориальную целостность Украины, и активировала стилизованный «югославский сценарий» постимперской политики. Под «югославским сценарием» подразумевается ситуация, когда бывшая метрополия оспаривает сложившиеся границы отделившихся «провинций», апеллируя к оказавшимся на их территории соотечественникам.

В начале 1990-х Россия избежала такого развития событий, однако его конфликтный потенциал сохранялся все эти годы и был актуализирован в ходе политического кризиса в Киеве. Как представляется, стилизованный югославский сценарий в российском варианте нацелен не столько на восстановление «национальных» границ, сколько на актуализацию постимперского национализма и внутриполитическую мобилизацию. Кроме того присоединение Крыма устанавливало широкоформатный конфликт со странами Запада как принципиальную рамку политического существования Российской Федерации, что неизбежно вело и к сущностным изменениям характера политического режима внутри России.

В результате стилизованный «югославский сценарий» и переход к стратегиям конфрон тации в отношениях с Западом вызвали волну политической мобилизации в российском общественном мнении — рост поддержки режима и его лидера, всплеск антизападнических настроений и политического консерватизма.

Политическое развитие России. 2014–2016 : Институты и практики авторитарной консолидации / под ред. К. Рогова. — Москва : Фонд «Либеральная Миссия», 2016. — 216 с.

Незадолго перед наступлением 2016 года у России появился очередной руководящий документ в сфере национальной безопасности: Президент России Владимир Путин своим указом №683 от 31 декабря 2015 года утвердил новую «Стратегию национальной безопасности Российской Федерации». Предыдущий подобный документ, который был одобрен в 2009 году Президентом Дмитрием Медведевым и рассчитан до 2020 года (это говорилось даже в его названии), признан утратившим силу. Таким образом, прервав действие «Стратегии» Д.Медведева и введя в действие новый документ, В.Путин, по мнению многих наблюдателей, хотел продемонстрировать, что ситуация с безопасностью для России изменилась, а значит, должен быть изменен и подход к этой проблеме.

Примечательно то, что процедура обнародования столь важного акта разительно контрастирует с тем, как в феврале прошлого года принималась «Стратегия национальной безопасности США» её представил нации лично глава государства, который выступил со специальным обращением к американскому народу. Принятая же у нас «под оливье и звон новогодних курантов» российская «Стратегия» не получила каких-либо серьёзных объяснений или комментариев не только со стороны Президента, но даже со стороны Секретаря Совета Безопасности, призванного хотя бы по должности дать пояснения по документу, к появлению которого его «контора» должна была иметь самое прямое отношение.

Не высказали своего мнения о ней и другие официальные персоны нашей власти, от которых в большой степени зависит реализация изложенных в «Стратегии» положений. Тем самым ей был придан статус рядового и малозначащего документа, явно не предназначенного стать руководством к действию. В то же время, внимательно ознакомившись с его содержанием, можно открыть для себя немало достопримечательного. Так, новая «Стратегия» не содержит ограничений по сроку действия, и в ней гораздо жёстче, чем в предыдущем документе за подписью Д.Медведева, просматривается обособленность России в нынешней мировой системе. Главная мысль нынешнего меморандума – Россия противостоит странам Запада, которым не нравится то, что она проводит свой независимый и самостоятельный внешнеполитический курс.

Прямо говорится о том, что в случае, если нельзя достичь целей дипломатическими и политическими методами, Россия может прибегнуть к военным методам. В «Стратегии» дано весьма жёсткое определение действиям НАТО: «Наращивание силового потенциала Организации Североатлантического договора (НАТО) и наделение её глобальными функциями, реализуемыми в нарушение норм международного права, активизация военной деятельности стран блока, дальнейшее расширение альянса, приближение его военной инфраструктуры к российским границам создают угрозу национальной безопасности». Вместе с тем обращает на себя внимание, что в тексте документа просматривается двойственное отношение нынешнего российского руководства к Соединённым Штатам Америки. Сначала США упоминаются как страна-оппонент России: «Проведение Российской Федерацией самостоятельной внешней и внутренней политики вызывает противодействие со стороны США и их союзников, стремящихся сохранить своё доминирование в мировых делах».

Содержатся упрёки Соединенным Штатам в том, что они продолжают развертывание системы противоракетной обороны, поддерживают «антиконституционный государственный переворот на Украине» и даже расширяют «сеть военно-биологических лабораторий на территориях соседних с Россией государств». С другой стороны, отношениям Москвы и Вашингтона посвящен целый абзац, выдержанный, скорее, в позитивном тоне: «Российская Федерация заинтересована в выстраивании полноценного партнерства с Соединенными Штатами Америки на основе совпадающих интересов, в том числе в экономической сфере, и с учетом ключевого влияния российско-американских отношений на состояние международной обстановки в целом.

Важнейшими направлениями такого партнерства остаются совершенствование предусмотренных международными договорами механизмов контроля над вооружениями, укрепление мер доверия, решение вопросов, связанных с нераспространением оружия массового уничтожения, расширением сотрудничества в сфере борьбы с терроризмом, урегулированием региональных конфликтов». Конечно, можно сослаться на необходимость дипломатичности формулировок в столь ответственном документе, каким является «Стратегия национальной безопасности». Особенно, с учётом нынешних санкций и публичной гордости Обамы за «разрыв в клочья» российской экономики, впечатляет тезис о выстраивании полноценного партнерства с США на основе совпадающих интересов в экономической сфере.

Однако, проанализировав ключевые аспекты наших взаимоотношений с США и Западом на протяжении последней четверти века, можно сделать вывод о том, что такая непоследовательность в оценках реальных угроз национальной безопасности России является весьма характерной для всех российских руководителей. Ещё со времён Горбачёва, а потом Ельцина, наши правители, как будто находясь в прострации, не видели таких угроз со стороны США и НАТО, превозносили партнёрство с ними как венец своей внешней политики. Они забывали о том, что договорённости в политике соблюдаются до тех пор, пока они выгодны сильной стороне. Российской властью игнорировались настойчивые предупреждения КПРФ о недопу-

стимости продолжения либерально-провального курса и откровенного прислужничества Западу. Не принимались во внимание и наши заявления о том, что для обеспечения реального суверенитета, обороноспособности и национальной безопасности России необходимы решительные и последовательные структурные преобразования во всех сферах жизни страны. Как оказалось, лучше всего нашим кремлёвским полководцам удаётся наступление на грабли.

Лишь после неоднократного получения внешнеполитических «шишек» от «дорогих партнёров» российская власть, наконец, поняла, что против России ведётся война на уничтожение. И ведётся она Западом, в первую очередь США. Об этом, не скрывая, высказывались Президент США и другие высокопоставленные деятели. Глава американского государства в своих официальных выступлениях называл Россию одной из трёх наиболее опасных угроз (наряду с ИГИЛ и вирусом Эбола) и откровенно радовался тому, что российская экономика, как он выразился, «разорвана в клочья». В военной доктрине США мы для них враг № 1. В военной доктрине Великобритании Россия объявлена угрозой для безопасности Соединённого королевства. По большому счёту, мы уже находимся в состоянии войны, которую развязали США. Эта так называемая «гибридная» война опирается на большой арсенал информационных, финансовых и других методов. Идёт грубое нарушение международного гражданского, торгового и финансового права.

На Донбассе и в целом на Украине тоже идёт война против нас, мы не должны в этом сомневаться. Надо говорить правду об Украине, о том, что там произошел вооружённый захват власти под руководством Запада. Фактически Украина оккупированное государство, находящееся под контролем спецслужб США. Поэтому, если украинская власть управляется извне, то попытки с ней договориться это всё равно, что уговаривать не кусаться собаку, которую на тебя натравливает её хозяин. Договоренности по установлению мира и защите гражданского населения в Донбассе не срабатывают, поскольку украинское руководство систематически их нарушает. Страны НАТО это поддерживают, а нацистская пропаганда извращает события с точностью до наоборот. Сейчас ясно видно, что наступление США и НАТО на российские стратегические позиции многократно усиливается. Для этого применяются все средства: экономические санкции, умышленно организованное (как и во времена СССР) падение мировых цен на нефть, патологическая зависимость российского бюджета от нефтедолларов, обострение до самых враждебных отношений с ранее братской Украиной.

Взять ту же ситуацию со сбитым турецкими ВВС в Сирии российским бомбардировщиком «Су-24». В Послании Президента России Федеральному Собранию сказано: «если кто-то думает, что, совершив подлое военное преступление, убийство наших людей, они отделаются помидорами или какими-то ограничениями в строительной и других отраслях, то они глубоко заблуждаются. Мы ещё не раз напомним о том, что они сделали. И они ещё не раз пожалеют о содеянном». Без предварительного согласия США Турция никогда не решилась бы на подобное, поскольку с военно-политической точки зрения, особенно при столкновении с ядерной Россией, нет отдельных вооружённых сил Турции. Есть единая военная машина НАТО воглаве с США, и именно эта машина нанесла по нам удар. Какие новые сюрпризы готовят России наши «заклятые партнеры»?

Ровно 20 лет назад в Минске вышла книга американского журналиста Петера Швейцера. Называлась она коротко – «Победа». В ней сотрудники Белого дома, Госдепартамента США и сам бывший глава ЦРУ Кейси откровенно рассказывали, как с подачи Рональда Рейгана в начале 80-х была разработана стратегия по развалу Советского Союза. Если верить Швейцеру и его собеседникам, казавшегося непобедимым противника уничтожили общеизвестными, но эффективными методами. Во-первых, следуя своему тезису «Если разведка и в самом деле должна быть орудием политики, то политики должны знать и слабые стороны Москвы, чтобы их использовать», директор ЦРУ поручил провести секретные исследования советской экономики с точки зрения оценки её слабых сторон. В результате проведённой исследовательской, аналитической и разведывательной деятельности, сговорившись с Саудовской Аравией, США обрушили цену на нефть, лишив советскую казну поступлений от экспорта углеводородов, ввели финансовые и экономические санкции, в том числе эмбарго на закупки Советским Союзом высокотехнологического

оборудования, втянули СССР в требующую больших затрат гонку вооружений. Во-вторых, оказали большую помощь деньгами, оружием и развединформацией моджахедам, втянув СССР в затратную и заведомо безвыигрышную афганскую войну. При этом США руководствовались тем, что необходимо поддерживать все антикоммунистические движения в странах «третьего мира» финансово и политически. По этому поводу Кейси заявлял: «Если нам удастся заставить Советы вкладывать всё больше средств для сохранения своего влияния, то это в конце концов развалит их систему. Нам нужно ещё несколько Афганистанов». И, в-третьих, США развернули мощную поддержку польской «Солидарности».

Согласно протоколу чрезвычайной встречи руководителей государств членов Варшавского Договора, созванной Л.И.Брежневым, некоторые её участники считали «Солидарность» угрозой для всего советского блока. Перед этим саммитом в конце 1980 года глава ГДР Эрих Хонеккер писал Л.И.Брежневу: «Согласно информации, получаемой по разным каналам, силы контрреволюции в Польше перешли в наступление. Любое колебание будет означать гибель социалистической Польши.

Вчера ещё наши соединенные усилия могли быть преждевременными. Сегодня они необходимы, а завтра будут запоздалыми». Для поддержки польской оппозиции ЦРУ также организовало также взаимодействие с католическим Ватиканом, который возглавлял Папа Римский Иоанн Павел II, поляк по национальности. Позднее Папа сыграл большую роль в том, что в конце 1980-х годов смена власти в Польше произошла без единого выстрела. В результате его диалога с генералом Войцехом Ярузельским тот мирно передал власть лидеру «Солидарности» Леху Валенсе, получившему папское благословение на проведение демократических реформ. Именно так, по данным Швейцера, была расставлена грандиозная ловушка для Кремля, в которую он и попал.

Как отмечает автор книги, Советский Союз развалился не в результате стечения обстоятельств, не благодаря тому, что США благоприятствовало время. Если бы Советскому Союзу не пришлось сопротивляться гонке дорогостоящих вооружений, геополитическим неудачам в Польше и Афганистане, потере десятков миллиардов долларов в твердой валюте, получаемой за экспорт энергии, и ограничению доступа к технологиям, можно было бы, не боясь ошибиться, предположить, что СССР удалось бы выжить. Я привёл эти выдержки из книги «Победа» не только для того, чтобы напомнить известные многим факты. Но и для того, чтобы обратить внимание на напрашивающиеся в настоящее время весьма тревожные аналогии: Российская экономика составляет лишь малую долю советской, нефть обрушена теми же саудитами, рубль упал вслед за ней.

Западом во главе с США вновь извлечены из запасников антироссийские экономические санкции. Впереди маячит всё та же гонка вооружений. Новая американская военная программа, которая была анонсирована Пентагоном, едва ли сможет встретить серьёзное противодействие со стороны российского бюджета, принятого на 2016 год. Глава Пентагона Э.Картер объявил, что в ближайшее время США намерены презентовать новое оружие, которое неприятно удивит противников, и которого «никто не ожидает». По его словам, для сдерживания «российской агрессии» США инвестируют в новые технологии и модернизируют ядерный арсенал. Сирийский «блицкриг» из обещанной поначалу лёгкой прогулки превращается в затяжную на неопределенный срок войну без фронта, флангов и, скорее всего, без Знамени Победы над ближневосточным «рейхстагом». При этом втягивание в такую войну по примеру Афганистана для нашей страны очень чревато и опасно, а для американцев – очень выгодно, потому что это будет ещё одна точка, наряду с конфликтом на Украине и санкциями, истощающая Россию. Аналога польской «Солидарности» искать не приходится. С помощью всё тех же США и Запада превратившая Россию во врага недавно братская Украина даст сто очков вперёд Леху Валенсе с его оппозиционным движением.

Да и нынешняя «пятая колонна», действующая в интересах Запада, не только не уступает горбачёвской, но даже во многом превосходит. Её представители занимают значительные позиции в исполнительной и законодательной власти, руководят целыми отраслями российского хозяйства, стоят у руля некоторых госкорпораций и других госструктур. Я уж не говорю о российских олигархах, об «акулах шоу-бизнеса», о главных редакторах газет, радиостанций и телеканалов. Немалое количество этих деятелей используют Россию лишь как источник обогащения, а сами вместе с чадами и домочадцами давно живут на Западе. Естественно, что они и действуют в его интересах, продавая при этом всё, что можно продать, в том числе и секреты национальной безопасности. В этих интересах, например, переправить детей за границу. Начало этому положил Б.Ельцин, отправивший внука на учёбу в Англию. Его примеру последовали другие российские чиновники и бизнесмены. Недавно СМИ опубликовали неполный, но весьма впечатляющий список нынешних известных персон России и их детей, продолживших эту штрейкбрехерскую традицию. Есть данные и о том, кто подготовил себе «запасные аэродромы» на западных просторах.

Надо полагать, что это не полный список «патриотов, не жалеющих себя и своих родственников в трудной борьбе за Россию». Он будет пополняться по мере того, как эти сведения станут известны обществу. Например, в декабре прошлого года ряд СМИ сообщил о том, что глава Ростуризма Олег Сафонов, имея 2 жилых дома на Сейшельских островах, советует россиянам отдыхать в России. В одном из интервью он без тени смущения заявил: «Необходимость пляжа и моря это во многом навязанный стереотип последних лет, который мы уже воспринимаем как собственное мнение. Наши предки, даже обеспеченные, не ездили массово на заграничные моря».

В конце прошлого года стали достоянием гласности до сих пор не опровергнутые сведения о предпринимательской активности за рубежом и стремлении к иностранной легализации сыновей главы РДЖ (ныне бывшего) и генпрокурора РФ (ныне действующего). Как видно, у наших зарубежных «партнёров» сегодня есть немало рычагов давления на руководство РФ. Кроме детей, это ещё и контроль над активами и счетами представителей правящей российской «элиты» на Западе. Ясно, что спецслужбы ведущих западных держав, в первую очередь США, прекрасно знают, где аккумулируются полулегальные и нелегальные доходы наших чиновников и бизнесменов. И общество должно дать бескомпромиссную оценку деятельности таких представителей «неизвестно чьей элиты». Можно ли проводить независимую внешнюю политику государства, а тем более вести войну, с такой высокопоставленной «пятой колонной» внутри страны? Что это будет за политика?

Ответ, думаю, ясен. Таким образом, угрозы безопасности России нарастают, словно лавина, что сопровождается серьёзными рисками для дальнейшего развития страны. В дополнение ко всему СНГ развалился, Россия больше не лидер на постсоветском пространстве, Европа, и даже Украина, перестают быть «заложницами» Газпрома. Но наблюдающаяся в новой «Стратегии национальной безопасности РФ» непоследовательность в оценках этих угроз лишь усиливает такие риски. Однако, если кто-то не разгадал чужой план и позволил себя обмануть, то он и остаётся «в дураках». Умеют ли наши правители считать хотя бы на два шага вперёд? Есть ли у них продуманный анализ и реалистические представления о том, что необходимо делать?

Увы, из их многочисленных выступлений и практических действий не видно, что российское руководство, да и российское общество, в полной мере осознают масштаб и характер угроз, с которыми столкнётся наша страна в недалёком будущем. Таким образом, число рисков растёт, а ощутимой пользы для национальных интересов и национальной безопасности пока не просматривается. Враги у России множатся, а друзей не прибавляется.

Сегодня вообще трудно понять, остались ли в мире государства, кроме Беларуси, которые Россия могла бы назвать надежными союзниками. И косвенным доказательством такому выводу является то, что в новой «Стратегии» практически нет упоминаний о приоритетности сотрудничества со странами ОДКБ, а также о широко разрекламированном ранее повороте на Восток. У нас вновь, в полном соответствии с известной фразой императора Александра III, остались только два надежных друга: русская армия и русский флот.

А. Тарнаев

Современная коммерческая реклама часто вызывает раздражение. Она повсюду. Блещет навязчивостью, глупостью, искаверканными смыслами. Однако рекламщиками она позиционируется как креативность и двигатель торговли. Они настолько уже перестарались, что людям постепенно приходит осознание того, что рекламируемый товар это и есть то, что покупать не следует. Меж тем, аналитики повсюду трубят об информационной войне, ее скрытности и тяжести последствий. Но если повнимательнее осмотреться вокруг, то становится понятно, что информационная война начинается с рекламы. Наши ученые кстати давно заметили, что реклама есть самый простейший метод манипуляции сознанием людей.

Политическая реклама раздражает вдвойне. Потому что по коммерческой рекламе хотя бы можно заказать и купить то, что рекламируют. Далее понять, что это очередная уловка рекламщиков, подержать в руках очередной брак “общества потребления”, который выходит из строя до истечения всех мыслимых гарантийных сроков. Потом расстроиться и выбросить очередной хлам и идти за новым и более модным. Любой товар при нынешнем капитализме недолговечен. Об этом знают все, но тема не угодная бизнесу особым спросом не пользуется.

Смысл политической рекламы в принципе понятен. Борьба за власть. Дальше этой сути говорить не о чем. Была бы другая суть и реклама была бы совсем иной.

Грядут очередные партийные выборы. Знаменитый русский историк Н.М. Карамзин говорил, что “на свете есть только одна хорошая партия — друзей человечества и добра”. Но такой партии у нас нет.

В осенние предвыборные дни людные места большого города украшают политические плакаты. На них ярко представлены новые кандидаты на властные места. Уверенность лиц подкрепляют программы деятельности будущих “слуг народа”. Суть у всех одна и та же — сделать жизнь лучше. Но в верном ли направлении сосредотачиваются усилия? Надписи на плакатах красивы, слова ублажают душу, а на лице появляется улыбка от осознания их бесполезности. Все это уже было много раз… Мы хотя бы вспоминаем то, что обещали на прошлых выборах? Нет, не вспоминаем. Все начинаем как с чистого листа, с обнулением истории.

Вот вижу, как молодые люди на улице раздают рекламно-политические газеты. Беру одну из них в руки. Что сразу бросается в глаза? На первой странице огромный портрет человека, обещающего во многом улучшить жизнь соотечественников. Мундир, звезды, награды. Это будто усиливает оптимизм и веру в будущее. Но вот, зазвонил телефон, отвлекся. После короткого разговора умный смартфон вывел на экран ленту новостей. На первой позиции заголовок: “у полковника изъяли валюты на 8 миллиардов рублей”. Оптимизма поубавилось. Совершенно разные люди. Один хочет помогать людям, второй до определенного времени помогал себе.

И счет шел на миллиарды. Я их не сравниваю, дело в другом. В век новых технологий информация долетает до человека за мгновения. Может это плохо и надо ввести глобальный фильтр в виде цензуры? Но нет, уже не получится, мир стал другим. Поток информации ничем не остановить, он слился будто с самой природой. Поэтому за красивыми словами, воодушевлением и предвкушением лучших перемен идет разного рода негатив. Ныне живущим надо иметь определенный иммунитет на достижения цифровых технологий. Иначе кроме проблем с ушами от наушников и проблем с глазами от экранов гаджетов появятся проблемы с головой от переизбытка разрозненной, негативной  и бесполезной информации.

Продолжаю размышлять о жизненных целях разных людей.  Думаю, ведь тот, который попался с коррупционными миллиардами тоже изначально призывался помогать обществу? Да, но при своей должности нашел иное призвание.

Но сейчас не об этом. Логотипы, фамилии, звезды и титулы —  умышленно опускаю. Меня интересуют мысли и акценты в них. Газета в руках. На первой странице внимание привлекает слоган “безопасность — достоинство сильной и зрелой страны”. Спорить с этим сложно. Но для государственного масштаба это лишь часть  концепции жизнеустройства. В известной пирамиде Маслоу потребность в безопасности находится на втором месте. На первом месте физиологические потребности. Не удовлетворив их, человек не сможет и нормально жить и думать о безопасности, если конечно это не военное время. В мирное время безопасность зависит от самих людей (их образования и воспитания), она мало зависит от того какие депутаты придумывают законы и какие слоганы в политических газетах пишут кандидаты в депутаты.

Физиологические потребности удовлетворяются экономикой. Ибо ее суть — в “правилах ведения хозяйства дома”, гласит Википедия. Стоить заметить то, что для соблюдения правил не важно сколько людей в этом доме живет: три — четыре или 150 миллионов. В рамках правил — зарплаты, пенсии, цены, равные возможности для всех, социальная справедливость. Законы, которые исполняются. Но жизнь перестроили так, что за миллионами прячется масса недостатков, нарушений и искаверканных смыслов.

Картину портит борьба друг с другом. У каждого свой интерес. Такая конкуренция не способствует устойчивому развитию, она тянет вниз. Помимо той газеты, что у меня в руках, выпускаются издания других партий. Идет борьба, но не за лучший вариант “делания лучшей жизни”, идет обычная борьба за власть. Приведу примеры, но соблюдаю условия — никаких названий. Только мысли и акценты.

Пример 1 (критический)

“Предательство и падение профессиональной и моральной планки — вот ключевые условия формирования постсоветской политической элиты. Как и элиты финансовой и пропагандистской, отстаивающей интересы власти и олигархии в СМИ”.

Пример 2 из газеты, полученной мной на улице (противоположный критическому)

“Россия постепенно начала обретать устойчивую политическую систему. Если в 90-х не было никаких институтов, то теперь их удалось построить на базе партии власти”.

Пример 3 (шоковый)

Россияне больше не верят партии власти. Врачи, учителя, предприниматели и пенсионеры больше не верят пустым словам. В карманах народа — пусто. Пенсионеры доживают свой век в нищете, врачи за свой счет покупают бинты и зеленку. Села вымирают, оставшись без медицинской помощи. Закрывают школы, роддома, больницы. При этом госкорпорации и чиновники жируют за бюджетный счет.

Пример 4 из газеты, полученной мной на улице (противоположный шоковому)

Руководство страны использовало ресурсную базу во благо населения: сначала зарплаты военным, учителям и врачам стали выплачиваться без задержек, а потом они начали расти. То же происходило и с пенсиями: большим достижением было  само возобновление их выплат, затем последовало и увеличение. Впервые за долгое время появились первые ростки среднего класса. Был введен материнский капитал. Многие россияне могли себе позволить отдыхать и увидеть мир.

Подобные абзацы можно продолжать бесконечно. И возникают вопросы: для чего тратятся огромные ресурсы на это словословие? Возможно ли объединить усилия людей, пишуших эти тексты в одном направлении — в “делании лучшей жизни”, а не в направлении подобных словесных баталий ради изобличения друг друга в грехах или в восхвалении былых заслуг, утративших актуальность? Говорят, что не надо задавать вопросы. Надо говорить ответы на них. Начну говорить ответы, станет страшно. Дойду до революции. В аккурат скоро столетие со дня Великого октября. Поэтому переключусь пока на газету.

На второй странице вижу тот же портрет, но поменьше. Начинаю читать около него текст. “Меня часто спрашивают, как я отношусь к текущей ситуации в России и что я думаю о перспективах нашей страны”.

Хороший вопрос, претендующий на начало национальной идеи целой страны. По сути, его должен задавать себе каждый небезразличный к своей стране гражданин. “Текущая ситуация в России” это целый общественный мега-проект. На тысячах сайтах в интернете аналитики делают свои прогнозы, а вот объединяющего портала по текущей ситуации нет. У каждого свое мнение, своя мировоззренческая платформа. Соответственно и видение текущей ситуации у всех разное. И реальной, текущей ситуации, к сожалению не видно.

Далее в газетке делается попытка ответить на сей важный вопрос: “Чтобы не иметь туманных представлений о будущем, нужно сначала оценить свое прошлое”. Совершенно правильно! Только не просто “оценить”, а оценивать надо постоянно. Архивы открываются очень маленькими порциями документов.

После этой мысли в газете туман не рассеивается, потому что у нее нет продолжения.

Дальше по тексту идет совсем неожиданная мысль: “Я привык называть события начала 90-х революцией. Прежняя система физически развалилась, и отсчет нашей истории обнулился. В экономическом и геополитическом смысле мы вернулись в раннее детство,  почти в младенчество. Вот только опытных и любящих родителей у этого ребенка не было”.

Тумана стало еще больше! Называть события надо своими именами, а не так, как кто привык. Разбираем трактовки. Прежняя система “развалилась”. Сама? Или ее кто-то намеренно развалил? И уж совсем недопустим постулат об обнулении отсчета нашей истории.

Для чего же об этом говорится? Многострадальная наша история! Кто только не пытается ее обнулить или переписать. Напрашивается вопрос автору: а на чьих примерах Вы  будете воспитывать детей если история обнулилась? Если мы любящие родители, то просто обязаны хранить лучшие традиции и помнить (чтить) всегда поступки наших великих героев.

Ученые, продвигающие науку управления проектами говорят так: “Мы можем сделать жизнь лучше, работу гораздо эффективнее. При этом  мы не ищем плохих людей — мы ищем плохие системы и исправляем их”. В системе действительно накопилось множество недостатков. В борьбе всех со всеми движения вперед нет. А плохих людей искать и правда не надо. В России живут самые талантливые люди в мире. Придет время и они построят самую лучшую общественную систему — друзей человечества и добра.

А пока, готовимся к выборам…

Александр Белолипецкий, radnews.ru

Феномен «двойного стандарта» является распространенным явлением в современной международной политике. Отечественные и зарубежные политологи ведут жаркие дискуссии относительно действий тех или иных государств, которые прибегли к использованию механизмов непоследовательной, дискриминационной политики «двойных стандартов».

В связи с особым интересом к данной проблематике как со стороны СМИ, так и международной общественности, учащением случаев проявления феномена «двойного стандарта» в международной политике, становится актуальным изучение теоретических аспектов, лежащих в основе данного явления.

Сам термин «двойные стандарты» в современном значении возник в английском языке в середине XIX в. Первоначально его использовали для обозначения неравных моральных требований к мужчинам и женщинам [1]. Само явление имеет глубокие корни, в современном же значении оно чаще всего употребляется в политтехнологических целях; широко применяется как средство давления на противников через общественное мнение и служит способом оправдания собственных действий в адрес какого-либо субъекта международных отношений.

Таким образом, дается лояльная оценка действий «своих», при том, что аналогичные действия «чужих» порицаются и считаются недопустимыми [2]. На сегодняшний день отсутствует такое определения политики «двойных стандартов», которое наиболее полно отражало бы суть данного явления. В качестве примера можно привести определение Оксфордского словаря английского языка: политика двойных стандартов есть правило, принцип, суждение и т. п. с точки зрения более строгого применения в отношении одной группы людей, обстоятельств и т. п., чем к другой.

Интернет-справочник «Глоссарий.ру» определяет двойные стандарты или двойную мораль как критический термин для обозначения применяемых на практике и широко распространенных (но официально отрицаемых) дискриминационных подходов к оценке действий и прав групп населения, стран, рас [3]. В международной политике двойные стандарты чаще всего выражается в форме обвинения «неугодных» субъектов международного права в нарушении, попрании тех или иных норм международного права, при демонстративном игнорировании собственных аналогичных действий, либо действий союзников.

Таким образом, оценка одних и тех же действий субъектов варьируется в зависимости от того, в каких отношениях каждый из этих субъектов находится с оценивающим [4]. К причинам возникновения данного явления можно отнести как пробелы и коллизии в международном праве (право народа на самоопределение при приоритете территориальной целостности государства), так и естественное желание субъектов международных отношений добиться максимально выгодного для них исхода той или иной спорной ситуации [5].

Дифференциация и усложнение общественных отношений, усиление интенсивности процессов в международных отношениях, становление новой, полицентричной системы мироустройства и борьба за сферы влияния между ведущими центрами силы на мировой арене – все это способствовало учащению проявления феномена «двойного стандарта» в международной политике. В мировой истории достаточно примеров проявления политики «двойных стандартов».

В качестве одного из наиболее ярких можно привести ситуацию вокруг самопровозглашенной республики Косово, Абхазии и Южной Осетии, и позиции в отношении этих территориальных единиц США и России. Исходя из теории рационального выбора, каждый субъект, в лице России и США, в каждом конкретном случае выбирали для себя наиболее выигрышный вариант, руководствуясь, прежде всего, собственными интересами Современные реалии таковы, что правом толковать нормы и правила обладает более сильный и влиятельный субъект международных отношений. Политика «двойных стандартов» становится инструментом непоследовательной политики влиятельных держав и приводит к кризису доверия по отношению к международным организациям.

Искоренить данное явление не представляется возможным, однако, обратив внимание на факторы, лежащие в основе политики «двойных стандартов», можно минимизировать случаи проявления данного явления в международных отношениях, прежде всего в тех областях, где оно грозит особо опасными последствиями для всей системы международных отношений. Данное обстоятельство обуславливают необходимость в дальнейшем более детального изучения сути данного явления.

Литература

1. The Draytons and the Davenants a story of the civil wars. New York, 1866. С. 181.

2. Тимощук А. С. Онтология двойного стандарта // Вестник Владимирского юридического института. 2007. №. 1. С. 218–221.

3. Булипопова Е. В. Двойные стандарты: проблема и понятие в дискурсивном пространстве современной политической теории // Политическая лингвистика. 2011. №. 1. C. 112–118.

4. Тузова А. Ф. «Двойные стандарты» в массмедийной практике (социально- политический анализ): Автореф. дисс. на соиск. уч. степ. канд. полит. наук. СПб., 2010. С. 14.

5. Буханова А. С. Коллизия принципов самоопределения народов, территориальной целостности государств и возможные пути ее решения // Право и управление: XXI в. 2011. № 4 (21). С. 67–71.

В. О. Деткина