Вдумайтесь: человек, чью жизнь сегодня мы назвали бы жизнью поднадзорного, фактически ограниченного в правах чиновника низшего ранга, умудрился исколесить тысячи и тысячи вёрст, увидеть своими глазами пол-империи и оставить нам уникальные художественные свидетельства увиденного. Эта история — о том, как вопреки всему рождалось подлинное знание о России.

Поднадзорный путешественник с правом на трёх лошадей

Чтобы понять масштаб пушкинской одержимости дорогой, нужно трезво оценить его положение. Поэт, за которым неотступно следили и III отделение, и местные власти, должен был испрашивать разрешение на каждую свою поездку. Любое самовольное перемещение грозило объяснениями, выволочками, а то и куда более серьёзными неприятностями. Вслед ему, едва он покидал очередной город, летели полицейские предписания с одним неизменным требованием: следить, неусыпно следить за этим скромным, по табелю о рангах, чиновником.

Скромным — в самом буквальном, бюрократическом смысле. Пушкин имел чин 10-го класса, а с 1831 года — и вовсе 13-го. Чтобы оценить, что это значило в быту, достаточно вспомнить порядки на почтовых станциях. Количество выделяемых проезжающему лошадей напрямую зависело от чина: сановники первого класса получали по двадцать лошадей. Пушкин же имел право только на трёх. Эта маленькая деталь мгновенно рисует весь контраст между его внутренним величием и его формальным статусом в николаевской России.

«То в коляске, то верхом»: цена дорожной романтики

Сами условия путешествий в пушкинское время были далеки от романтического флёра, который мы сегодня можем себе вообразить. Дорожная реальность была суровой, и поэт, чуждый иллюзий, описал её с горькой иронией:

Теперь у нас дороги плохи,

Мосты забытые гниют,

На станциях клопы да блохи

Заснуть минуты не дают…

Это не художественное преувеличение, а почти репортаж. Бесконечные тракты, тряские экипажи, ночёвки в убогих станционных комнатах, где невозможно сомкнуть глаз, — всё это было непременной платой за возможность увидеть новое. Но Пушкин платил эту цену охотно. В одном из набросков он сам сформулировал свою судьбу вечного странника с пронзительной точностью:

Долго ль мне гулять на свете

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком?

Не в наследственной берлоге,

Не средь отческих могил,

На большой мне, знать, дороге

Умереть господь судил…

В этих строках — не жалоба, а констатация. Дорога стала для него не способом добраться из точки А в точку Б, а подлинным образом жизни. И этот образ жизни требовал настоящей физической и душевной выносливости.

Маршрут как метод познания

География пушкинских поездок ошеломляет даже при беглом перечислении. Он неоднократно ездил маршрутом Петербург — Москва, тем самым, что был описан Радищевым в его знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву». Этот путь, видимо, настолько глубоко врезался в его память и сознание, что в 1830-х годах он начал писать своё собственное — полное то скрытого, то явного возмущения порядками в империи — «Путешествие из Москвы в Петербург». Это был уже не просто вояж, а полемический акт, исследование социальной реальности, полное сочувствия к судьбе русского крестьянина.

По Украине Пушкин путешествовал семью различными маршрутами. Семь маршрутов! Это почти шесть тысяч вёрст и более ста населённых пунктов, в которых он побывал. Ещё большее расстояние он проделал по другим дорогам империи. В его послужном списке путешественника — Екатеринослав, Тамань, Керчь, Феодосия, Гурзуф, Симферополь, Тифлис, Нижний Новгород, Казань, Симбирск, Оренбург, Уральск. Он подолгу жил в Кишинёве и Одессе. За этими названиями — не просто туристические пункты, а места глубочайшего погружения в иную жизнь, в иные уклады и культуру.

«Охота тебе тащиться бог ведает куда»: Пушкин и малые народы

Одним из важнейших мотивов его поездок был глубокий, неподдельный интерес к судьбам малых народов России. Пушкин изучал их положение, быт, нравы и фольклор — причём не только по книгам, которых немало сохранилось в его библиотеке, но и, что гораздо ценнее, вживую, в непосредственном общении. Его не страшили самые труднодоступные места, и он прекрасно осознавал контраст между своей жаждой познания и обывательским непониманием этой жажды.

С какой убийственной иронией он воспроизвёл в одном из набросков реплику некоей помещицы, обращённую к богатой приятельнице, собравшейся на Кавказ: «Да ведь это ужасть как далеко! Охота тебе тащиться бог ведает куда, бог ведает зачем». В этих нескольких словах — целая пропасть между косным, ограниченным мирком и пушкинской вселенной, которой было тесно в любых, даже имперских, границах.

«Великолепная цепь этих гор»: первое путешествие

Первая большая поездка Пушкина, случившаяся в 1820 году, была, по иронии судьбы, невольной. Высланный из Петербурга на юг, в захолустный тогда Екатеринослав, он, казалось бы, должен был погрузиться в уныние. Но судьба распорядилась иначе. Благодаря счастливому стечению обстоятельств и доброму участию генерала Н. Н. Раевского, поэт отправился с его семьёй на Кавказ — и эта поездка потрясла его до самых глубин души.

Вот как он сам описывал увиденное в письме брату Льву, и в этих строках слышен не просто восторг, а рождение нового художественного зрения:

«Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видал великолепную цепь этих гор, ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бештау, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях…»

Обратите внимание на это слово — «любопытен». Для Пушкина оно означало не праздный интерес, а глубочайшую исследовательскую установку. Именно из этого любопытства, из этой готовности «тащиться бог ведает куда» и родились впоследствии и «Кавказский пленник», и великолепные описания природы в «Путешествии в Арзрум», и множество других произведений, в которых личное переживание пространства переплавилось в высокую поэзию.

Наследие, измеряемое не вёрстами

Пушкин никогда не добрался до Дальнего Востока и не пересёк сибирские реки. Но он успел главное: он увидел и осмыслил то гигантское, противоречивое, многоликое пространство, которое называется Россией. Он проехал по её дорогам — плохим, забытым, полным клопов и блох на станциях — тысячи вёрст, имея право лишь на трёх лошадей. Он сумел превратить подневольные ссылки в добровольные экспедиции, а полицейский надзор — в стимул для ещё более пристального вглядывания в окружающую жизнь.

Его путешествия стали не просто биографическим фактом, а основой метода. Метода, при котором личное переживание ландшафта, встречи с людьми разных племён и состояний, бессонные ночи на почтовых станциях и захватывающие дух горные панорамы — всё это переплавлялось в слово. И сегодня, читая Пушкина, мы всё ещё можем проделать этот путь вслед за ним — от финских хладных скал до пламенной Колхиды — не покидая собственной комнаты, но ощущая ветер дальних дорог.

Таруса. 9 марта 2013 года.

Эдуард Мазнев. Тарусянин. Наш современник. Человек, которого природа щедро одарила талантами: поэт, художник, композитор, музыкант, певец. 15 августа 2004 года Эдика не стало. Образовалась пустота. Говорят: «Свято место пусто не бывает». Бывает, когда речь идет о таких Личностях, как Мазнев, и никто это место занять никогда не сможет. Со временем эта пустота заполняется нашей памятью о нем. Друзья вспоминают его все чаще и чаще, так как в нашей теперешней жизни не хватает его душевности, дружеской поддержки, теплоты большого сердца, открытого для всех.

Эдуард Ефимович Мазнев родился 5 марта 1946 года в городе Мичуринске. Отец — Ефим Васильевич — хирург. Мать — Лидия Александровна — медсестра. Художественные наклонности мальчика в семье поощрялись. Изобразительным искусством он начал заниматься в Доме пионеров у талантливого педагога А. В. Плати-цына. После армии Эдик поступает и оканчивает Мичуринский педагогический институт — литературный факультет, затем работает в школе, В институте встречает свою судьбу по имени Наталья. В 1960-е годы, как и все молодые люди, увлекается песнями Высоцкого, авторской песней, исполняя их красивым сильным баритоном.

В 1978 году семья Мазневьгх переезжает в Тарусу. Вячеслав Иванович Шальнев — директор НИИ художественных промыслов в Тарусе приглашает Эдуарда на работу на экспериментальный завод этого института. Работая главным художником, Мазнев занимается изделиями из ткани, дерева, металла, камня, кости.

Бурные перестроечные 1990-е годы Эдуард Ефимович встречает в должности главного редактора тарусской газеты «Октябрь». В это время он уже известен тарусянам как исполнитель прекрасных по лиризму собственных песен. Он великолепно владеет гитарой, а его музыкальное сопровождение песен высокопрофессионально. В песнях его душа и боль за Россию, они захватывают искренностью и силой исполнения.

С 1997 года Эдуард Ефимович работает с детьми в Доме творчества юных, занимаясь с ними игрой на гитаре, здесь же он руководит Клубом самодеятельной авторской песни. Но вся перечисленная деятельность не мешает ему совершенствоваться как художнику. Даже нельзя сказать, какой вид изобразительного искусства является его самой сильной стороной. Он одинаково прекрасен в акварели, в масле, четко и тонко владеет графикой. А какие великолепные у него шаржи!

Нам не хватает его выставок, творческих концертов, а особенно общения с ним. Он прожил в Тарусе всего 26 лет, но оставил глубокий след в тарусской культурной жизни.

Э.М. Логинова

Памятник крестьянину в Тербунах , Липецкая обл., Россия

В психологии есть такой приём: чтобы излечить человека от какого-то невроза, комплекса, в основе которого всегда лежит ложная мысль, ищут в прошлой его жизни то, что стало причиной заболевания; больной осознав и проанализировав эту причину, по-новому пережив этот критический момент своей жизни, старается исторгнуть из сознания эту ложную идею и, напротив, утвердиться в правильной мысли. Что относится к отдельной личности, касается и всего общества.

Не секрет, что наше общество страдает комплексом неполноценности, какой-то внутренней неуверенностью. В чём причина этого? Какая ложная идея вошла в общественное сознание и отравила его? На причину этого заболевания в XIX веке указал великий русский писатель Ф.М. Достоевский. В «Дневнике писателя» за 1880 год он пишет, что два столетия в высшем обществе культивировалось «презрение к своему и своим», превозносилось всеевропейское, всё же национальное, русское объявлялось дикостью, невежеством и темнотой. Восприняв новейшие европейские идеи, «цивилизация», «прогресс», «социализм», -«мы до того уже оторвались от своей земли русской, что утратили всякое понятие о том, до какой степени такое учение рознится с душой народа русского. Впрочем, русский народный характер мы не только считали ни во что, но и не признавали в народе никакого характера».

Ещё раньше эту проблему понял и поставил перед русским обществом А.С. Пушкин. В своей знаменитой речи, произнесённой в 1880 году, Ф.М. Достоевский отметил, что «Пушкин первый своим глубоко прозорливым и гениальным умом и чисто русским сердцем своим отыскал и отметил главнейшее и болезненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от почвы общества, возвысившегося над народом». Ещё с петровских времён в русском обществе возник раскол, — появились люди, которые стали презирать все русское и превозносить всё европейское. Постепенно это высокомерное чувство оформилось в целую программу по так называемому «образованию» тёмного, невежественного, нецивилизованного народа. Достоевский от лица интеллигенции, заражённой европейским «просвещением», выразил эту позицию так; «…мы намерены образовать наш народ…

Образование же его мы… начнём, с чего сами начали, то есть на отрицании им всего его прошлого и на проклятии, которому он сам должен придать своё прошлое. Чуть мы выучим человека из народа грамоте, тотчас же и заставим его нюхнуть Европы, тотчас же начнём обольщать его Европой, ну хотя бы утончённостью быта, приличий, костюма, напитков, танцев, словом, заставим его устыдиться своего прежнего лаптя и квасу, устыдиться своих древних песен…Он застыдится своего прежнего и проклянёт его».

Надо отметить, что эта цель была во многом достигнута: не только высший слой общества, но и так называемые «народные массы» в своём большинстве презрели своё прошлое, чему во многом способствовала программа школьного образования как в XIX веке, вплоть до революции 1917 года, так и советская. Она была пронизана высокомерным отношением к крестьянству, обычные эпитеты по отношению к русскому крестьянину- «тёмный», «невежественный», «забитый». Это ненормальное положение по существу не изменилось до сих пор.

Известный современный исследователь русского крестьянства Марина Михайловна Громыко отмечает: «Отсутствие глубокого понимания деревни, её традиций, особенностей сельской жизни, недостаток настоящего уважения к крестьянину, его труду буквально пронизывает всю современную программу образования».

Должно констатировать, что современная школа не даёт знаний о своём народе, обычаях, обрядах, традициях, за исключением штрихов в курсах отечественной истории и литературы. Учащиеся изучают историю войн, революций, деяния царей, экономику, политику, но в стороне оказывается простой крестьянин, — тот, кто своей, казалось бы, незаметной, повседневной жизнью держал и скреплял всё русское общество, не позволяя ему разрушиться во время кризисов. Специальной дисциплины, предметом изучения которой был бы народ, в учебных планах школы нет. Поэтому нет и учебных пособий по этнологии русского народа. Восполнить этот пробел призвано учебное пособие «Будни и праздники русского крестьянина». Основная цель будущего издания — это, по выражению Ф.М. Достоевского, «понять свой народ и святую правду его», понять свой народ необходимо, чтобы «стать русским».

«Стать русским, — пишет Достоевский, значит перестать презирать народ свой. И сами мы поймём тогда, что многое из того, что мы презирали в народе нашем, есть не тьма, а именно свет, не глупость, а именно ум». Современное представление о жизни русского крестьянства строится в основном на стереотипах, которые в большинстве своём ложные. Они привнесены в общество людьми, далеко стоявшими от народной жизни, которые, если и не имели прямой цели очернить крестьянскую жизнь, то не знали её глубоко. Просто описать обряды, традиции, повседневную жизнь русского крестьянства ещё недостаточно.

Нужно за всей внешней стороной крестьянской жизни разглядеть и почувствовать дух народный. И только тот, кто соединится с духом народным, может стать истинно русским. Следует сразу отметить, что идея национализма ничего общего не имеет с духом русского народа. Русский дух и национализм диаметрально противоположны. Доказательством этому служит вся история России, которая объединила такое множество разных народов.

Достоевский отметил, что русский народ вмещает и носит в себе «силу любящего и всеединящего духа», этот дух глубоко присущ русскому народу, он есть его «инстинкт ко всемирной отзывчивости и к всеединению человечества»: «русская душа…гений русского народа, может быть наиболее способный, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное…». Всемирная отзывчивость — главнейшая способность русского народа. Именно эта национальная нравственная черта нашла своё полное выражение в творчестве А.С. Пушкина.

Достоевский особо подчёркивает, что в Пушкине не было высокомерия, которое желает «поднять народ и себя и осчастливить его этим поднятием … никогда ещё ни один русский писатель…не соединялся так задушевно и родственно с народом, как Пушкин». Именно потому, что он смог «задушевно и родственно» соединиться с народным духом, Александр Сергеевич, как никто другой, понял величие русского характера, красоту русского духа, что и отразил в своих произведениях. «Все эти типы положительной красоты.человека русского и души его, — пишет Достоевский, например, о Татьяне из романа «Евгений Онегин», — взяты всецело из народного духа…

Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь. Всем своим творчеством Пушкин как бы говорит: «уверуйте в дух народный и от него единого ждите спасения и будете спасены». Соединиться «задушевно и родственно» с духом народным необходимо каждому из нас, чтобы «стать русским». Осознание того, что весь образ жизни русского крестьянства, его традиции, обычаи, его мировоззрение, -всё-это родное, моё, и является целью учебного пособия «Будни и праздники русского крестьянина», предназначенного для учащихся 7-8 классов и рассчитанного на один учебный год. Задача, которая ставится перед учителем, — раскрыть духовную сторону крестьянской жизни, то есть показать отношение русского крестьянина к труду, праздникам, семье, к миру и вообще к жизни, — и донести до учащихся такие понятия, как крестьянин-поэт, крестьянин-философ.

Известный знаток крестьянства XIX века Г.И. Успенский отмечал, что крестьянин воспринимает свою жизнь не с практической стороны, а с поэтической. А те жизненные устои, радостное мировосприятие, космизм крестьянского мировоззрения, что составляло духовный стержень русского крестьянина, — всё это показывает его как истинного философа, ибо главная черта крестьянской жизни — цельность и мудрость всего жизненного уклада, Все предметы крестьянской жизни, с этой точки зрения, теряют свою грубую материальность и становятся философскими понятиями, — понятиями с большой буквы: например, «Дом» крестьянский -это символ всей вселенной; «Стол» в красном углу, под иконами, уподоблялся престолу Божьему или Божией ладони; «Печь», как живое доброе существо, была символом благополучия и семейного единства и т. д, Земледельческий труд в представлении крестьянина — это священнодействие, которое уподобляет человека Богу.

Праздники для крестьянина — это не просто время веселия и ничегонеделания, а долг, который нужно вернуть Богу, — долг благодарения Отцу Небесному за все Его благодеяния и дары. Семья и крестьянская община — это прообраз всечеловеческого братства. Вся жизнь крестьянина-христианина была пронизана светом Божественной Премудрости. Увидеть этот свет, почувствовать его в сердце — это и значит «стать русским», то есть стать причастным к вере своих отцов. «Назначение русского человека, — писал Ф.М. Достоевский, — есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, есечеловеком». В русском народе есть талант, данный от Бога — умение понять и принять другой народ на равных, как брата.

Благодаря этому таланту крепла и прирастала Россия. В полноте этот талант раскроется только, если сам народ излечится от комплекса неполноценности. Нужно исторгнуть из глубинных тайников своего сознания эту ложную мысль -высокомерное, презрительное отношение к своему народу, к его истории и жизни, — только так можно понять и осознать сердцем величие и духовную мощь русского характера. Фёдор Михайлович Достоевский писал, что Пушкин дал нам великую надежду: «…русское общество может быть излечено… если присоединится к правде народной». Итак, стать русским — это значит «задушевно и родственно» соединиться с народным духом.

НЕСКОЛЬКО ГЛАВ ИЗ УЧЕБНОГО ПОСОБИЯ

НАРОД-ЗЕМЛЕДЕЛЕЦ

Как рассказывает древнерусская летопись «Повесть временных лет», в далёкие времена славяне пришли из Азии в Европу и поселились на реке Дунай. Со временем они стали расселяться на север, на юг, на восток. Летописец называет славянские племена, пришедшие в Восточную Европу в первом тысячелетии нашей эры, ~ это поляне, древляне, кривичи, вятичи, северяне, словене и другие. На рубеже первого и второго тысячелетия, в связи с образованием единого государства — Киевская Русь, возникла древнерусская народность, дальнейшее развитие которой привело к образованию трёх родственных народов — русских, украинцев, белорусов.

С. Максимов — известный исследователь крестьянской жизни в XIX веке — писал: «Вся история русского народа — история народа земледельческого, воспитанного в мирных занятиях, в кротких нравах и в борьбе с суровой и дикой природой. С тех пор как помнит себя русский народ под настоящим своим именем, он был хлебопашцем». Столетиями русский человек осваивал территорию Восточной Европы, отвоёвывая у леса участки пахотной земли. В борьбе с лесом во многом формировался русский характер; его главные черты — сила, мощь, спокойствие, неторопливость, основательность, осторожность, — ибо правилом жизни в лесу было: «десять раз примерь — один раз отрежь». Лес играл большую роль в жизни русского человека.

С одной стороны, дремучий и непроходимый лес казался ему угрюмым сказочным царством, где хохотали лешие и свистели соловьи-разбойники, где стояла избушка Бабы-яги и таились лихие люди. Но, с другой стороны, лес-это друг: он кормил и защищал человека. Дерево было постоянным спутником наших предков; дерево сопровождало человека на протяжении всего жизненного пути — от люльки и игрушки до гробовой доски и могильного креста.

Слово «здоровый» и такие приветствия, как «здорово!», «здравствуй!» появились ещё в те времена, когда русские люди жили в лесу, и означают они «быть крепким и сильным как дерево». Но русский народ не был народом леса, он был земледельцем. Ему была нужна земля, которую он отвоёвывал у леса. По-разному называли людей, работающих на земле, — огнищанами, земскими, черносошными, смердами. Но после распространения христианства на Руси земледельцев стали называть «крестьянами» — это название происходит от слова «христианин», то есть «крещённый во Христа человек».

Итак, русский народ формировался как народ земледельческий по труду и как народ христианский по вере. Эти две стороны — труд на земле и христианская вера — определяли целостность и величие русского характера. О силе духа русского человека, крестьянина, мужика сам народ рассказывает в старинной былине так: Святогор-богатырь выехал во чисто поле погулять, кости поразмять, силой с кем-нибудь помериться. И встретился ему прохожий мужичок с сумочкой за плечами. Едет Святогор рысью, а прохожий идёт впереди.

Ноне может Святогор догнать прохожего. Закричал тут Святогор, да громким голосом: «Гой, прохожий человек! Подожди немножечко — не могу догнать тебя я на добром коне». Прохожий послушался, остановился, снял из-за плеч сумочку и положил её на землю. «Наезжает Святогор на эту сумочку; своей плёточкой он сумочку пощупывал: как урослая, та сумочка не тронется. Святогор перстом с коня её потрогивал: не сворохнется та сумочка, не шевельнется. Святогор с коня хватал её рукой, потягивал: как урослая, та сумка не поднимается.

Слез с коня тут Святогор, взялся за сумочку; он приладился, взялся руками обеими, во всю силу богатырскую натужился, от натуги по белу лицу ала кровь пошла, а поднял суму только на волос, по колена ж сам он в мать сыру землю угряз. Взговорит ли Святогор тут громким голосом: «Ты скажи же мне, прохожий, правду-истину, а и что, скажи ты, в сумочке накладено? Взговорил ему прохожий да на те слова: Тяга в сумочке от матери сырой земли.

- А ты сам кто есть? Как звать тебя по имени?

- Я Микула есть, мужик, я Селянинович, я Микула — меня любит мать сыра земля».

Святогор-богатырь, обладая невероятной силой (при первой встрече он сажает Илью Муромца вместе с конем в свой карман), не может преодолеть тягу земли, что находится в крестьянской суме.

Почему же мужик эту землю носит за своими плечами легко? Потому что не только земля любит его, но и он любит землю. Для русского крестьянина земля — Мать-кормилица, живое существо. С землёй были связаны такие священные понятия, как Родина, Отчизна, земля предков. Земля объединяла народ, давала ему силу, оберегала. Путешественники, воины, купцы брали с собой в путь горсть родной земли, как оберег, а по возвращении домой кланялись земле, целовали её.

В Древней Руси человек, чтобы доказать правдивость своих слов, даже ел землю. Во время земельных споров крестьянин, чтобы доказать своё право на спорный участок земли, клал себе на голову кусок дёрна и проходил с ним по меже. Землёй клялись, и даже просили у неё прощения. Русский крестьянин прочно стоял на земле, но все устремления его были направлены к небу. В этом выразилась мудрость всего уклада крестьянской жизни. Русский народ говорил: «Трижды человек дивен бывает — родится, женится, умирает» . Рождение, свадьба, смерть составляли круг земной жизни человека.

РОДИНЫ

В русских семьях особенно ждали рождения мальчиков, потому что мальчик — это будущий помощник в семье. В народе говорили: «мальчик родится на подмогу, девочка — на потеху».

Перед родами роженица просила прощения у всех родных и даже соседей — «за всё, чем обидела». Женщина молилась Божией Матери, а перед самыми родами причащалась в храме. Чаще всего роды проходили вне избы, обычно в натопленной бане. Принимала роды повивальная бабка (повитуха) — опытная в своем деле женщина.

В народе считали, что «всякая замкнутость мешает быстроте родов», поэтому перед самыми родами развязывали все узелки не только на одежде роженицы, но и у всех домочадцев, распускали роженице волосы, раскрывали все двери, ворота, шкафы, сундуки. В критических ситуациях обращались к священнику с просьбой раскрыть Царские врата в церкви. У русских был обычай заворачивать ребенка сразу же после родов в отцовскую рубашку.

Это было связано с верой в магическую силу родительских вещей. Объясняли этот обычай, как желание закрепить любовь отца к ребёнку, чтобы ребёнок был спокоен, чтобы был счастлив, кроме того, это служило защитой для новорожденного от злых духов. Первое купание новорожденного происходило в день родов. В течение трех дней повитуха жила у роженицы. Она помогала матери и ребенку — купала их, вела хозяйство. Обычно на третий день совершался обряд «размывания рук»; водой троекратно мать и повитуха поливали друг другу на руки и взаимно просили прощения. За свой труд повитуха получала вознаграждение, обычно это были мыло, полотенце, хлеб, немного денег. В ближайшие после родов дни ребёнка несли в церковь крестить.

Имя ребёнку, как правило, давал сам священник — по Святцам, то есть в честь того святого, память которого отмечалась или в самый день крещений, или в ближайший к нему. Обычно родители ребёнка приглашали в кумовья, т. е. в крёстные отца и мать, кого-либо из родственников. На сороковой день после рождения совершался обряд первого подпоясывания: крёстная мать приносила крестнику поясок и с пожеланием «быстро расти и быть здоровым» подпоясывала его. Первый год жизни ребёнка заканчивался обрядом первого пострижения: крёстные выстригали прядь волос или две пряди крест-накрест, затем его в первый раз стригли.

СВАДЬБА

К браку на Руси всегда относились очень ответственно, поскольку женились и выходили замуж, как правило, один раз в жизни. Свадьбы «играли» обычно осенью и зимой, когда все сельскохозяйственные работы были закончены.

Свадебный обряд представлял собой продолжительное театрализованное действо с большим количеством участников. Здесь было всё песни, плачи, присказки, игры, танцы. Свадьба начиналась со сватовства. Невесту, как правило, выбирали родители. Воля родителей почиталась их детьми, считали, что брак, заключенный без согласия родителей, будет несчастен.

Родственники жениха посылали сваху в дом невесты. В Рязанской губернии перед уходом свахи четыре ножки стола связывали кушаком, чтобы свадьба лучше связалась». Когда сваха входила в дом невесты, она подходила к печи и бряцала печной заслонкой, садилась на длинную лавку под матицу. Все эти действия указывали хозяевам о цели прихода гостей.

Сваха говорила: «Не пол топтать, не язык чесать, мы пришли дело делать — невесту искать» или — «У вас есть цветочек, а у нас есть садочек. Нельзя ли нам этот цветочек перевести в наш садочек?» За сватовством следовал сговор. На нём назначался день свадьбы, расписывались свадебные чины. В свадебном обряде жених и невеста именовались князем и княгиней. Им полагалась особая княжеская свита-поезжане. Главным распорядителем на свадьбе назначался дружко, он должен был знать все обычаи, уметь балагурить и веселить участников. Во время сговора обсуждалось приданое невесты. Как правило, в него входили: перина, подушки, одеяло, одежда девушки, запас тканей, деньги, тогда тёлка или овца.

После сговора начинался период подготовки к свадьбе. Теперь невеста называлась «сговорёнкой», она должна была сидеть дома и заниматься подготовкой приданого, а родители невесты шли осматривать хозяйство жениха, знакомились с той семьей, куда они отдавали свою дочь. Следующий этап свадьбы носил название «смотрины». Одна из родственниц выводила девушку на «смотр».

Для смотрин выбирались лучшие девичьи наряды. Невеста также показывала свое трудолюбие и мастерство: шила, пряла и делала разные работы. Следующие этапы свадьбы носили названия «богомолье», «руко-битьё», «запой». Они могли проходить в один день или в разные. На богомолье стороны жениха и невесты собирались вместе и молились перед иконами о благополучном завершении дела. Во время рукобитья отцы невесты и жениха, как при торговых сделках в крестьянском быту, били рука об руку, при этом руки были обернуты вплатки или полы кафтана, что означало «дело сделано».

Рукобитье окончательно закрепляло сватовство. После него отказаться от соглашения было уже нельзя. Достигнутое согласие сторон обычно заканчивалось пиршеством — запоем, которое еще называли «пропиванием невесты». Невеста подносила гостям на пиру свои дары и угощала теином. Дарами были платки, рубахи, полотенца. Во время раздачи даров невеста причитала: «не пропивай, кормилец батюшко.. .».

День перед свадьбой назывался «девичником». Невеста последний раз собиралась со своими подругами и прощалась со своей девичьей жизнью, символом чего была так называемая «красота». Красотой могли быть ленточка-косоплётка, кудель, разукрашенное деревце (часто ёлочка), венок из цветов и лент, платок. Невеста передавала красоту другой девушке. Наступал день венчания и свадьбы. Жених приезжал за невестой, и они ехали в церковь, где совершался обряд венчания. После венчания начинался свадебный пир. Когда молодые входили в юбу, их обсыпали зерном. Первый стол в доме молодых обычно назывался «свадебным».

Молодые, как правило, ничего не ели. В их честь произносили величания, пожелания добра и счастья. Вскоре их уводили в другое помещение и кормили, ужином. Там же невесте заплетали две косы и, уложив вокруг головы, надевали женский головной убор. Этот обряд знаменовал пере-кодневесты в группу замужних женщин.

Накрывали второй стол, называемый «горным», за которым молодая одаривала родственников мужа, Обычно свадебные торжества продолжались от трех дней до недели.

ПОХОРОННО-ПОМИНАЛЬНЫЕ ОБРЯДЫ И ОБЫЧАИ

Погребальный обряд русских складывался в течение длительного периода, В его основе лежит христианский похоронный ритуал, в котором сохранились некоторые языческие обряды и поверья. Сочетанию христианских и языческих традиций способствовали общие идеи — вера в загробный мир, в продолжающуюся жизнь души и в необходимость заботиться о душах умерших родственников. Христианская обрядность запрещала сожжение умерших.

Хоронить следовало в земле, положив покойного «головою на запад». Пожилые люди готовились к смерти заранее: готовили так называемую «смертную одежду», в некоторых местах делали гробы, совершали богоугодные дела — раздавали милостыню, прощали долги. Около умирающего собиралось все семейство, ему подносили иконы, и он каждого благословлял особо. Приглашали священника для исповеди и причастия. Верили, что душа того, кто перед смертью исповедался в грехах и причастился, восходит в рай. Когда наступала смерть, родственники начинали громко причитать.

Часто для этого приглашали особых плакальщиц. Причитания исполнялись в течение всего похоронного обряда. Часто погребальной одеждой становилась одежда венчальная. Существовала поговорка: «В чем венчаться, в том и скончаться».

После обмывания и обряжения покойного клали на лавку в передний угол, зажигали лампадку перед иконами и начинали молиться, обычно читали Псалтырь. Выносили умершего обязательно ногами вперед. В церкви происходило отпевание. Затем гроб несли к месту погребения. Все прощались с усопшим. Гроб закрывали и на полотенцах или веревках опускали в яму.

Все участники похорон бросали в могилу горсть земли. Этот обычай был распространен повсеместно. На могилу ставили деревянный крест. Русский обычай предписывал подавать на похоронах милостыню ради умершего. Тот, кто брал милостыню, должен был молиться за покойного. Верили, что до Страшного суда участь умерших могла измениться: если совершать поминовение умерших в домашних молитвах и в церкви, то грешники могут освободиться от вечных мучений. Считали также, что заупокойный колокольный звон мог вызволить погибшую душу из ада.

По народным верованиям, душу грешника можно спасти («вымолить»), если постоянно молиться за нее в течение сорока дней после смерти. Существовал обычай «тайной милостыни»: незаметно приносили соседям или бедным людям хлеб, деньги, платки, свечи и другие вещи. Те, кто обнаруживал такие дары, понимал, что нужно помолиться за безымянного.

После погребения обязательно устраивали поминальный стол, где ритуальными блюдами были кутья, мёд, каши, кисель. Во время поминального обеда оставляли место для покойника, клали для него ложку и ломоть хлеба. Начинался поминальный стол обязательно с кутьи. Поминовение по усопшим справляли на 9, 20 и 40-й дни, в годовщинунв праздники.

Многие заказывали обедни в продолжение 40 дней и «сорокоусты». Во многих губерниях, в том числе Рязанской, был обычай: наследующий день после смерти ставили на божницу чашку с водой и блином или куском хлеба. Этот хлеб через сутки подавали нищим, а воду выливали за окно. Так продолжалось сорок дней. Необычайно сильна была вера в то, что поминания облегчают страдания умершей души. 9-й и 20-й дни отмечались скромно, в семейном кругу. Особой торжественностью выделялся 40-й день после смерти, так называемые «сорочины», когда, по народным представлениям, душа посещапа дом в последний раз.

В православной традиции есть ежегодные общие поминальные дни: суббота мясопустная, т. е. суббота перед сырной неделей, или Масленицей; суббота Троицкая — накануне праздника Пятидесятницы; субботы «родительские» — в Великий пост (недели 2, 3, 4-я), Радоница (вторник Фоминой недели) и Дмитриевская суббота (перед 6 ноября), накануне дня святого вмч. Димитрия Солунского. Обязательно в эти дни посещали кладбища.

В последнее время интерес к крестьянству как в обществе, так и в научной среде неуклонно возрастает. Появилась даже такая наука, как крестьяноведение, а такое понятие, как «крестьянская цивилизация», которое используют некоторые учёные, показывает всю значимость и масштабность поставленной проблемы.

Чем дальше общество идёт по пути технического прогресса, тем все острее чувствуется потребность понять истоки формирования самого общества как народа, что в значительной степени связано с жизнью крестьянства. «Корни народа — в земле» — это можно понимать как аллегорически, так и буквально. Забывать, что земля — наш дом, наша Мать, нельзя.

Общественный интерес к проблеме крестьянства поэтому глубоко закономерен, так как именно крестьянин жил с чувством сыновней привязанности к земле. Этим чувством определялись сила и мощь народа, его радость и счастье. Что защищали русские люди, например, в эпоху Смутного времени, в Отечественную войну 1812 года, во Вторую мировую войну, несмотря на разные времена и разные общественные формации? — свою землю.

Человек, потерявший чувство своей земли, отрывается от своих корней, становится «перекати-полем», -что, в свою очередь, грозит разрушением единства народа. Напомнить обществу, и особенно молодому поколению, об истоках русского народа — задача на современном этапе первостепенной важности.

И.А. Алексеев

А.А.Фет и Н.А.Некрасов

Литература 40-х гг. ХIХ в. характеризуется переходностью и кризисностью. С одной стороны, критики отмечали «оттеснение» поэзии с авансцены искусства, изгнание ее из журналов, отсутствие крупных поэтических вершин, сопоставимых со значимостью А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова в предшествующую эпоху. С другой – появлялись серии поэтических сборников, которые представляли целый ряд новых имен, особо не выделявшихся на общем фоне. Господствующим направлением признавалась «физиологическая» проза натуральной школы. Проявился интерес к первым сборникам некоторых молодых поэтов: А. А. Фета, Н. А. Некрасова, А. Н. Майкова, Я. П. Полонского. Их произведения представлены не столько в подборках отдельных стихотворений, сколько в сборниках поэзии. Очевидно, что крупная книжная форма обращала на себя больше внимание, чем рассыпанные в журналах произведения пока еще малоизвестных авторов.

В процессе рассмотрения изданий поэтов, дебютировавших в начале 1840-х гг., возникает вопрос: «Насколько состав сборников, их построение способствовали выявлению поэтической индивидуальности названных литераторов?» Рассмотрим это явление на примере поэтических созданий Фета и Некрасова.

Обратим внимание на «Лирический пантеон» Фета и «Мечты и звуки» Некрасова, которые демонстрировали юношеско-романтическую направленность авторов. Первые сборники молодых поэтов были восприняты критикой как подражательные. Б. Я. Бухштаб так определяет характер первого сборника Фета: «Это типичный юношеский сборник – сборник перепевов прочитанных стихов. Особенно ярко запечатлелся в нем ходовой байронизм конца 30-х гг. Преобладает тема “холодного разочарования”. Увлекаясь Шиллером и Гете, Байроном и Лермонтовым, Фет одновременно подражает Баратынскому, Козлову и Жуковскому; есть и совсем архаические стихи в стиле ранних карамзинистов, с обилием мифологических имен и сплошными перефразами» [Бухштаб, 1990. С. 19].

Л. М. Лотман, автор единственной специальной статьи о «Лирическом пантеоне», отметила, что при всей подражательности «в первом сборнике дают себя знать приметы нового, присущего Фету, поэтического стиля… стиль этих подражаний как бы прокорректирован вкусом молодого поэта, избегающего чрезмерной экспрессии и вульгарности. Неприятие «надутости», которая принималась вульгарными романтиками за высокий поэтический строй чувства, стремление к наблюдению, опора на собственное, реально пережитое чувство сближали Фета этой поры с молодыми писателями 40-х гг., искавшими новых средств изображения современного человека и окружающего его мира» [Лотман, 1999. С. 118]. Действительно, реальная жизненная основа первых стихотворений Фета, искренние переживания, чувства лирического героя, скромный пейзаж родной природы – все эти черты в их совокупности придали своеобразие «Лирическому пантеону» и выделили его на фоне многочисленных романтических стихотворений других молодых поэтов.

Сборник Н.А.Некрасова «Мечты и звуки», 1840 г.

В «Мечтах и звуках» Некрасов также еще всецело оставался в рамках усредненного поэтического канона эпохи, который сложился под влиянием В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и был популяризован В. Г. Бенедиктовым. Его сборник наполняли многочисленные цитаты и реминисценции из произведений известных и малоизвестных поэтов.

Таким образом, начинающие поэты, Фет и Некрасов, уже в первых сборниках пытались преодолеть устоявшиеся романтические штампы и реализовать свое видение мира. Как видим, эстетическая «неустойчивость» первых сборников Фета и Некрасова сближала их, определяла сходство внешних структурных моментов. 

Различным было авторское отношение каждого из поэтов к своему первому крупному литературному опыту. Так, Фет никогда не «отказывался» от него, не уничтожал сборника. Он не писал о намерении не издать первой книги, – разве что пожалел, что деньги «пропали зря». В какой-то степени некоторые тенденции первой книжки проявились в дальнейшем творчестве. Некрасов же, наоборот, предпринял попытку «уничтожить» неудавшийся сборник стихов и обратился к сатире. Оба поэта прошли одни и те же «стадии» становления: ранние «сомнения» в собственном поэтическом таланте, апелляция к «авторитету» (Фет к Н. В. Гоголю, Некрасов к В. А. Жуковскому), неуспех первой книги у читателей, непонимание со стороны критики. Авторефлексия начинающих поэтов привела к переосмыслению первого литературного опыта, именно поэтому многие стихотворения, вошедшие в состав и «Лирического пантеона», и сборника «Мечты и звуки», не включались авторами в поздние издания. Критические отзывы еще более обостряли ситуацию дебютных выступлений Фета и Некрасова. Если о Фете В. Г. Белинский высказался одобрительно, то некрасовские «Мечты и звуки» решительно «обругал». Его рецензия в «Отечественных записках» занимала неполную журнальную страничку, и пафос ее был направлен на недопустимость «посредственности в стихах». Автор сборника «Мечты и звуки» критиком был изначально отнесен к числу «людей, не одаренных художническою фантазию, не одаренных воображением, чувством и способностью владеть языком» и потому лишенных «положительного художественного дарования». [Белинский. С. 118–119].

В.Г.Белинский — русский литературный критик

Казалось бы, первая книга Фета должна была удостоиться такой же оценки, – но нет! Сам Белинский не рецензировал ее: в последнем номере «Отечественных записок» на 1840 г. была напечатана рецензия на «Лирический пантеон» П. Н. Кудрявцева, в целом положительно оценившего молодого автора. «Как хороша его рецензия в последнем № на “Лирический Пантеон” Ф., – замечает Белинский в письме к В. П. Боткину от 26 декабря 1840 г. и добавляет показательную оценку, – только он уж чересчур скуп на похвалы – о строгий критик! А г. Ф. много обещает» (Т. 11. С. 584).

Таким образом, исходя из разнонаправленных критических отзывов на издания Фета и Некрасова, можно определить характер дебюта каждого из них. Выступление Фета явилось дебютом в прямом смысле этого слова, выступление же Некрасова можно назвать «ложным» или «предварительным», «пробным» дебютом.

В № 11 «Отечественных записок» за 1840 г. была напечатана восторженная рецензия Белинского на только что вышедший сборник «Стихотворения М. Лермонтова». В ней критик разделил литераторов на «собственно стихотворцев-поэтов» и «прозаиков-поэтов». «Н. Н.» в его представлении был начинающим и не очень еще умелым «прозаиком-поэтом» (об этом он прямо пишет в начале своей рецензии на «Мечты и звуки») – «много обещающий» «г. Ф.» принадлежал, несомненно, к числу «стихотворцев-поэтов», которых, по определению, «микроскопически мало» (Т. 4. С. 371–372).

Первые сборники «развели» двух поэтов по разным поэтическим дорогам, обозначили как точки соприкосновения их творчества, так и полюса отталкивания.

Однако следует заметить тот факт, что и у Фета, и у Некрасова дебютные издания выступают в циклических формах, которые в дальнейшем их творчестве найдут последовательное и более яркое выражение. В этом аспекте сборники поэтов не подвергались сравнительному анализу. Рассмотрим признаки циклизации и их индивидуально- авторскую окраску в том и другом сборнике.

Прежде всего, необходимо установить степень авторского участия в составлении издания. В «Предисловии» к третьему выпуску «Вечерних огней» Фет отмечал: «Так, все написанные стихотворения, вошедшие в “Лирический Пантеон” и в издание 1850 г., собраны и сгруппированы рукой Аполлона Григорьева, которому принадлежат и самые заглавия отделов» [Фет, 1912. С. 83]. Это утверждение Фета указывает на то, что принцип циклообразования его дебютного сборника определен, с согласия поэта, А. Григорьевым. Пятьдесят восемь стихотворений, написанных до 1840 г., он разме тил по 3 разделам: «Баллады», «Лирические стихотворения», «Переводы». Последние 11 стихотворений из раздела «Лирические стихотворения», не имеющие заглавия, были объединены в одну группу. В основе деления стихотворений на данные 3 раздела лежит жанровый принцип. Исследователи творчества Фета отмечают характерную его особенность при составлении книг – тяготение к жанровому принципу, которое затем становится постоянным, реализуясь в структуре многих сборников. Однако жанровые заглавия (данные А. Григорьевым) впоследствии станут пропитываться фетовской образной ассоциативностью, приобретут индивидуальную семантику.

Большая часть подобных отделов («Элегии и думы», «Весна», «Лето», «Снега», «Вечера и ночи», «Антологические стихотворения», «Море» и др.) имеется уже в издании 1856 г. и сохранена в последующих, где новые стихотворения распределялись между прежними отделами. Так, в книге А. Кушнера «Аполлон в снегу» находим интересное замечание о принципе «собирания» Фетом лирических книг: «Своеобразное построение книг Фета, позволявшее ему помещать рядом стихи с разницей в написании в 30 лет и больше, очень многое объясняет в его творчестве. Вряд ли этот принцип удовлетворит еще какого-нибудь поэта. Кажется, Фет писал всю жизнь некую тематическую хрестоматию, в которой, например, стихи 1854 и 1870 годов оказывались рядом потому, что одно было им названо “Буря”, другое – “После бури”… Есть поэты, напоминающие в своем стремительном движении многоступенчатую ракету. Творчество Фета похоже на куст, на котором из года в год, к нашей радости, расцветают все те же цветы» [Кушнер, 1991. С. 41].

В отличие от Фета, Некрасов самостоятельно определяет архитектонику своего сборника. Несмотря на то, что тематика первого сборника Некрасова достаточно разнообразна, в нем нет разделов (они появятся в следующем сборнике 1856 г., который можно считать настоящим дебютом). В сборнике Фета внутри раздела «Лирические стихотворения» выделяется комплекс из 11 стихотворений, отнесенных в конец раздела. Все они не имеют ни частных заглавий, ни общего. При близости лирического тона и тематики отсутствие конкретного объединяющего названия позволяет утверждать, что перед нами некая общность, структурно отделенная от других «пьес». И в этом мы видим первый признак циклизации, который и будет корректировать жанровый и тематический принципы расположения стихотворений в более поздних изданиях Фета.

Следует отметить и наличие эпиграфов к некоторым стихотворениям (имеются в пяти, что составляет половину), их циклообразующую роль (в других стихотворениях раздела они отсутствуют). Во-первых, эпиграфы подчеркивают связь произведений с предшествующей литературной традицией (Пушкин, Гораций, Гете), молодой автор демонстрирует свое восприятие творчества предшественников. Сопоставляя текст того или иного эпиграфа с подлинником, приходим к выводу, что в большинстве случаев Фет цитирует их искаженно. Думается, на данный факт оказали влияние первые по- пытки переводческой деятельности молодо- го поэта. Во-вторых, прослеживаются общая тема эпиграфов и связанные с ней мотивы. Так, в эпиграфе к стихотворению «Солнце потухло, плавает запах…» акцентирован традиционный образ весны – время влюбленных, «расцвета» чувств. Следующий эпиграф из Горация демонстрирует чувства в развитии. В центре эпиграфа из Пушкина «Домик в Коломне» – образ прекрасной девушки, строки из стихотворения Гете посвящены приподнятому настроению лирического героя, выраженному в его песне. Эпиграф к последнему стихотворению из 11 провозглашает всепобеждающую силу любви.

Таким образом, Фет как бы намечает пунктир, чередуя строки о любви, принадлежащие различным авторам, предпосылая их к 1 – 3 – 4 – 7 – 11 стихотворениям. Помимо циклообразующей функции пяти эпиграфов, выявляется наличие лейтмотива любви, что также подчеркивает единство содержательного плана рассматриваемых 11 стихотворений. Любовь в ранней лирике Фета представлена в романтическом свете и тесно связана с природными процессами (прием параллелизма): «солнце потухло», «воздух сладкий», «плавает месяц», «ночи певец» и т. д. Интересно, что на небольшом поэтическом полотне автор изображает разные «лики» любви: ссора влюбленных («суровый этот взгляд»), любовь-любование («Сними свою одежду дорогую…», «На балконе золоченном…»), переживания юноши, увидевшего крестьянскую девушку у ручья («Уж серпы на плеча взложив, усталые жницы…»).

Подводя итог всему сказанному, следует отметить, что в целом рассматриваемые баллады и стихотворения с балладными мотивами Фета и Некрасова нельзя обозначить как оформившиеся циклы в чистом виде, но структурообразующие элементы циклизации просматриваются в них достаточно четко. В общей архитектонике первых сборников поэтов эти элементы составляют основы книжных контекстов, «оцельняющие» (по выражению В. Шкловского) художественное пространство первых сборников. Таким образом, уже в «Лирическом пантеоне» и в «Мечтах и звуках» проявились основные тенденции будущего зрелого творчества поэтов: «собирание» Фетом книг «кустами» (выражение А. Кушнера) и деление Некрасовым книг на разделы, внутри которых появятся циклические структуры.

И. С. Кузнецова

Стиль Пушкина

Очень красноречив «Роман в письмах». Он как бы прямо напрашивается на упрек: «где ж тут поэзия? Одна публицистика!». Тут уже почти стерта и без того весьма туманная грань между пушкинским художеством и пушкинским «нехудожеством» и обнаруживается во многом единая целевая направленность прозы. Особенно 8-й отрывок примечателен: в письмо Владимира прямо с незначительными сокращениями инкрустирована заметка Пушкина о памятнике Минину и Пожарскому, а также вставлены рассуждения об упадке «древних фамилий» и о подлинной «аристокрации». Их находим мы также и в отрывке «Несмотря на великие преимущества…». Несправедливо видеть в этом лишь сословную суетность.

Надо учитывать общую тенденцию, далеко не узко сословную, как мы стараемся показать. Уже в «Повестях Белкина» Пушкин пробует новый повествовательный «ключ», который прямо зависит от идейно-тематических изменений. Если в «Выстреле» рассказ Белкина по стилю не отличается от вставных рассказов Сильвио и графа, если, следовательно, самый рассказчик выступает лишь композиционной условностью, то в «Метели» или «Барышне-крестьянке» обнаруживается повышенная простота, подчеркнутая бесхитростностью повествования, как первое следствие отхода от «светской» темы и проблематики, приближения к миру более естественных и в этом смысле человечных связей. Безвременная смерть завершает искания Пушкина в области прозаического стиля «Капитанской дочкой». Под последними ее строками стоит дата: «19 октября 1836 года». Знаменательное совпадение: к этой дате приурочено и последнее обращение Пушкина к лицейской годовщине, упомянутое выше, в котором обнаруживается глубокая зрелость мысли о жизни. Не найдя удовлетворительного для себя решения идеала жизненного поведения в стиле «светских» повестей, поэт при обращении к замыслу подлинно народного звучания создает иной стилевой тон. Очень важно понять самое здесь трудное: каков этот тон?

И прежде всего: кто рассказывает нам повесть из времен пугачевщины? Очевидно, и для самого автора это очень важно: недаром Петруша Гринев рассказывает даже о том, что он и не видел, а знает лишь по преданию,— о поездке Маши в столицу. Вопрос о роли рассказчика довольно запутан, но некоторые отправные точки могут быть ясны с самого начала. Ясно, что Гринев — не «второе я» автора. Равным образом ясно, что собственно пушкинский взгляд не начисто заслонен условным «гриневским» восприятием явлений жизни, что это все же Пушкин говорит о них, а не постороннее и вполне чуждое ему лицо.

И, наконец, ясно, что мало чему помогает такой, приблизительно, путь рассуждений: предвидя цензурные затруднения, «автор как бы прячется за рассказчиком, снимая с себя, таким образом, ответственность за освещение событий», поэтому все не устраивающие нас суждения о «русском бунте» о жестокости «злодея», о благородстве императрицы и т. п. мы относим прямо к социальной психологии Гринева, а мысли о красоте человека из народа, отважного повстанца, о душевной отзывчивости простых русских людей и т. п. мы относим прямо к мироощущению поэта.

Подобное расслоение единого художественного мира повести на сферы собственно пушкинскую и собственно «гриневскую» неверно теоретически (произведение — не механический состав частей)и неплодотворно практически. Разобраться в этом вопросе помогает подход со стороны стиля, прежде всего со стороны тех содержательных задач, которые Пушкин стремился решать в стиле прозы. А кроме того, «Капитанская дочка» сама в свою очередь помогает понять важные особенности и перспективные возможности пушкинского стиля.

А.С. Пушкин

Для уяснения большей исторической плавности, беспрерывности в освоении собственно поэтической стилевой традиции Пушкина можно обратиться не только к лирике, но и к более крупным формам. Здесь, конечно, особенно интересно рассмотреть наиболее совершенную и последнюю поэму, тематически перекликающуюся с оставленным прозаическим замыслом. В «Медном Всаднике» законченно воссоздан тот важнейший исходный замысел, который, как мы хотели показать, не мог найти себя должным образом в «Арапе Петра Великого».

Здесь успех полный, адекватность идеи исполнению абсолютная. Контрастность судьбы этих двух пушкинских «петриад» очень выразительно открывает, как различие между особыми задачами в прозаическом и поэтическом начинании причинно обусловливает и резкое различие следствий, т. е. незавершение в одном случае и завершение в другом.

Как установило советское пушкиноведение, существует теснейшая связь между наиболее совершенной поэмой Пушкина и непосредственно вплотную ей предшествующим замыслом нового стихотворного романа с выдержанной «онегинской строфой». От него остался лишь начальный отрывок, условно названный позднее «Езерский», с несколькими черновыми вариациями (часть этого материала в более обработанном виде была затем напечатана Пушкиным в «‘Современнике» под названием «Родословная моего героя»). Были споры о том, что именно в работе над романом предшествовало написанию поэмы, так как черновые элементы того и другого, перекрещиваясь, не поддаются скрупулезно точной датировке, которая обязательна для бесспорного ответа на этот вопрос.

Но сейчас нам важно прежде всего другое: самый факт теснейшей связи замыслов, их взаимное переливание друг в друга — и то, что в окончательном виде «Медный Всадник» решительно отличается от романа об Езерском (он же Зорин, Рулин, Волин). Обнаруживаемое с поверхности различие — резкое убывание «родословной» темы, вообще того жгуче личного «домашнего интереса к истории», которым Ю. Тынянов характеризует Пушкина-романиста. Уже в черновиках «Езерского» поэт бракует такой, например, выпад: Мне жаль, что шайка торгашей дворянство преж<них> дней (Лягает) в плоских эпиграммах…

Не будем множить примеров того, как уже в «Езерском» поэт круто усмиряет свои подобные попытки полемически заостренного самоутверждения. Он оттесняет их в более им подходящую, более прикладную сферу творчества вроде эпиграмм и иных полемических стихов. Тем более решителен Пушкин в таком ограничении, когда он, умудренный опытом «Арапа», непосредственно приступает к теме Петра Великого с достойным ее масштабом «государственной мысли историка» (говоря словами самого поэта из статьи «О народной драме»). Так, сразу же отстраняется мелькнувшее в одном из черновиков упоминание того, как Булгарин пытался «отучить» поэта от «слабости безвредной» к своим предкам.

Пушкин буквально жесток в отбрасывании превосходных стихов — потому только, что они уже заслоняют иную суть задачи. В сюжете покинутого прозаического романа личной «линии» арапа было отдано предпочтение перед воссозданием государственной линии Петра и преобразований: последняя, как мы замечали, уводила вглубь от стиля «анекдота» (если воспользоваться несколько односторонним, но метким определением «Пиковой дамы», данным Белинским). Здесь наоборот: непосредственное осмысление и утверждение великой национальной и народной темы оказывается прямо нетерпимым и ко всему собственно личному и к «анекдотическому», могущему измельчить замысел и нарушить цельность его решения.

А.С. Пушкин

Пушкинское творчество обнаруживает особенность, которая на исторических этапах литературы XIX века уже не играет столь заметной роли: Пушкин утверждает свой идеал гармонического человека и гармонически слаженной жизни, свое устремление к этому идеалу не только содержанием (тема, проблематика и т. п.), но и непосредственно самим стилем.

См. также: Русская словесность — это Александр Сергеевич Пушкин

Позднее — для Гоголя, Достоевского, Толстого — стиль не был уже столь ответственной сферой воплощения гуманистического идеала; на первый план выдвигается психологическое раскрытие характера или социально заостренное описание быта. Стиль выступает посредником, часто внешней формой, более нейтрально «облекающей» содержание. А пушкинский метод во многом как бы доверяет именно стилю раскрытие больших содержательных задач. Пушкинская эпоха еще не обнаружила кричащей нестерпимости тех запутанных жизненных противоречий, которые с особенной силой сказались в русской действительности второй половины XIX в. Эти противоречия тогда еще не определились как особый предмет художественного исследования. «Время строгого разбора еще не наступало, и Пушкин не мог вызвать его ранее срока».

Художественное открытие глубочайшего социального антагонизма жизни, как известно,— заслуга критического реализма, «натуральной школы» Гоголя и Белинского. Прекрасное, созданное Пушкиным, простирается до этого рубежа. Его противоречия просты и четки. Знаменательно, что Лев Толстой за год до ухода из дома с большим чувством говорит о «бодром», ясном, «незапутанном Пушкине». И когда Добролюбов и Толстой признавали заслуги Пушкина прежде всего в области «формы», они исторически были не совсем неправы. Конечно, не только «форма», но и то содержание, которое было вскрыто позднее. Глубокое народное начало идейно-художественного сознания Пушкина воплощалось не помимо, не «вопреки» его жизненной позиции, а в специфических формах, вызванных этой позицией. Понимание Пушкиным общественной жизни России (заслужившее роману «Евгений Онегин» классическое определение «энциклопедии русской жизни») было, естественно, не безграничным — недаром поэт так живо реагировал на «Мертвые души» Гоголя, вдруг открывшие ему новую сторону современной действительности.

Однако момент известного исторически обусловленного «незнания» играл и некоторую положительную роль в формировании тех совершенных художественных «миров», в которых Пушкиным постигнута правда жизни в ее сокровенных, «чистых», тонах, в которых выражена жажда гармонической красоты человеческого существования и даны вечные образцы этой в конечном счете достижимой гармонии. Поэтому можно сказать, что революционное значение творчества Пушкина с годами не только не отменялось, не только не умалялось, но продолжало возрастать. В общественной жизни страны происходили громадные сдвиги и перевороты. И в условиях острой ломки старых устоев русские писатели обращались к Пушкину — не за прямыми, конечно, ответами на свои мучительные вопросы.

Они буквально припадали к наследию Пушкина как к источнику художественно подтвержденного оптимизма, доказанной достижимости идеала прекрасной, гармонически слаженной жизни. В мировосприятии поэта еще нет того выраженного разрыва между идеалом «всеобщего братства» людей и ощущением личной слабости, одинокости, что характеризует лермонтовское творчество. Художественный мир произведений поэта еще не раздирается той неутихающей болью по поводу распавшихся сторон жизни, которой искажено лицо музы Некрасова. Очень важной для понимания нашей проблемы является мысль, отчетливо сформулированная Герценом (и перекликающаяся с суждениями Добролюбова по этому поводу), о том, что Пушкин, видя противоречия русской действительности и не сглаживая их, еще не смущается ими, что, хотя «ему были ведомы все страдания цивилизованного человека», «он обладает инстинктивной верой» 10 в конечную правоту хода истории. Присмотримся к образно-стилевому строю одного из зрелых образцов лирики Пушкина. Вот первая половина стихотворения:

Город пышный, город бедный,

Дух неволи, стройный вид,

Свод небес зелено-бледный,

Скука, холод и гранит и.

Это Петербург. Пушкин далеко не всегда (и до, и после) видел его в таком мертвенно-бледном обличье. Но в данный момент он именно таков. Одновременно схвачено и выведено на поверхность общее ощущение и «пышности» — и «бедности», и «стройности» — и скованности, назойливой упорядоченности. И то и другое рядом, но равнодействующая художественного смысла этой картины не в пользу «Северной Пальмиры». Когда позднее Бакунин, покидая Россию, был вынужден из-за бури вернуться от Кронштадта назад, встающий из моря навстречу силуэт города произвел на него очень тяжелое впечатление. И провожавший его Герцен нашел для такого впечатления самые подходящие слова — именно те, пушкинские, что приведены выше. Вспоминая этот эпизод, Герцен обращается прямо к стилю стихотворения, непосредственно создающему такое впечатление: поэт «бросает слова словно камни, не связывая их меж собой». Это изумительно точное наблюдение.

Надо было грубовато сказать: «камни», чтобы подчеркнуть раздельность элементов этой единой и противоречивой картины. Они вырисовываются рядом — и отчетливо порознь. Впрочем, равноправия здесь нет. Преобладающий элемент — мотив неволи и общий «зелено-бледный» тон — подавляют и «стройность», и «пышность». И гранит здесь — прежде всего камень, одевающий стены темницы. Итог мрачен, никакой гармонии нет. Но ведь это только половина стихотворения! В бездушный и нарочито тусклый (при всей своей великолепной четкости) «гранитный» контур вписывается совершенно равная ему по мере авторского внимания картина живой жизни. Очерченный лишь двумя деталями образ этой жизни, трогательный, подвижный, окутанный теплой «камерной» атмосферой, именно «вписывается» в заледеневшую раму идеально завершенного города — прибежища «скуки» и «холода», ничуть не утрачивая своей собственной теплоты:

Все же мне вас жаль немножко,

Потому что здесь порой

Ходит маленькая ножка,

Вьется локон золотой.

«Маленькая ножка» на безжизненном граните — это, конечно же, не образ птички в клетке. В стиле стихотворения вольное скольжение «ножки» и непринужденная грация «локона» не скованы мертвой громадой,— они ею только обрамлены. Здесь сам поэт, его вольная душа — птица в клетке. Но он не отчаивается: «потому что здесь порой»… Все видит, ни на что не закрывает глаз — и не отчаивается. Тоскливый итог первого четверостишия не спят. Но видимое горькое «разоблачение» уравновешенно жизнелюбивым утверждением. Противоречие поднято, энергично очерчено — и оставлено открытым, поставив лицом к лицу две несомненные данности жизни.

В. Д. Сквозников

…Кто в грудь втеснить желал бы всю природу,

Кто силится купить страданием своим

И гордою победой над земным

Божественной души безбрежную свободу…

М.Ю.Лермонтов

«Что бы вышло из Лермонтова? – спрашивал себя религиозный философ и литературный критик В. Розанов. И отвечал: «За Пушкиным он поднимался неизмеримо более сильною птицею…»

В Лермонтове рано пробудилась способность ярко и образно выражать в поэтическом слове мысли и переживания («чувство правды в сердце человека») и осознание им самим этого дара. «Высокой мыслью и душой ты рано одарен природой» — строки из юношеского лирического автопортрета.

Михаил Юрьевич Лермонтов родился в ночь со 2 на 3 октября (15 по новому стилю) 1814 г. в Москве. Детство провел в имении Тарханы (Пензенская область) под опекой бабушки Е. А. Арсеньевой. Поэт рано остался без матери, о которой сохранились смутные и нежные воспоминания. Бабушка не жалела средств на разностороннее образование внука. Лермонтов знал иностранные языки, играл на скрипке, рисовал, поощрялось его поэтическое творчество. Поэт учился в Благородном пансионе и Московском университете, затем остановил свой выбор на военном поприще. Закончив Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, он отправился служить. Однако, главная его дорога – литература — уже ведет юного поэта, приготовив ему «венец певца, венец терновый». Внешне соответствуя образу лихого гусара, Лермонтов живет напряженной внутренней жизнью, пишет стихи, поэмы, эссе. Ни светские соблазны, ни военная служба, ни ссылки на Кавказ не могли помешать его дару – силой мысли переноситься в другие эпохи, страны, даже в космос.

Творчество М. Ю. Лермонтова – неиссякаемый источник для открытий, трактовок, интерпретаций. Как всякий великий поэт, он исповедовался в своих произведениях, в них история его души, здесь можно найти понимание его как поэта и как человека. А достигать художественного совершенства ему помогал глаз художника и ухо музыканта. Традиционно на пьедестале русской литературы Лермонтову отведено второе место – после А.С. Пушкина. Однако многие русские мыслители считали Пушкина эстетически совершенней Лермонтова, но Лермонтова духовно — значительнее.

В. Белинский писал: «Пушкин – поэт внутреннего чувства души; Лермонтов – поэт беспощадной мысли истины… Очевидно, что для Лермонтова стих был только средством для выражения его идей, глубоких и вместе простых своею беспощадною истиною, и он не слишком дорожил им. Как у Пушкина грация и задушевность, так у Лермонтова жгучая и острая сила составляет преобладающее свойство стиха; это треск грома, блеск молнии, взмах меча, визг пули». Исследователь Сергей Андреевский считал, что Лермонтов «чистокровнейший поэт, забросивший к нам откуда-то, с недосягаемой высоты, свои чарующие песни… Смелое… родство с небом дает ключ к пониманию его жизни и его произведений».

Трагическая дуэль оборвала жизнь 26-летнего поэта, который как птица, набрав высоту и развернув огромные крылья таланта и вдохновения, начал мощный полет своей поэзии – воплощенной божественной души с ее безбрежной свободой, создав за последние два года непревзойденные шедевры, среди которых и полный высокой поэзии реалистический роман «Герой нашего времени».

Лермонтов был чистая, ответственная душа. Он знал долг и дал бы долг. Но как великий поэт он дал бы канон любви и мудрости. По многим, многим приметам он начал выводить «Священную книгу России». При жизни немногие понимали значение М. Ю. Лермонтова для русской литературы, кроме верных и близких друзей, В. Г. Белинский сразу оценил поэтический дар, заметив у него «могучий дух», «семена глубокой веры в достоинство» людей.

Михаил Юрьевич Лермонтов

Сама судьба готовила поэту Лермонтову военное поприще. Предки его по линии и отца, и матери служили честно Отечеству. Они дослуживались до высших военных чинов, но никогда не были царедворцами. Примеры высокого долга и чести оказали большое влияние на юного поэта. Он с детства получил уникальную возможность одновременно существовать как бы в двух ипостасях, одновременно делать два «славных» (то есть обеспечивающих будущую славу) дела — быть воином и поэтом.

Оценивая место, которое Лермонтов отводил в своем творчестве раскрытию образа русского офицера, следует вспомнить, что великий русский поэт сам был кадровым офицером русской армии и состоял на военной службе с 1832 по 1841г.г. Детство и юность поэта прошли под звездой 1812 года. Ребенком он слушал рассказы своего гувернера Капэ, ветерана наполеоновской гвардии, который способствовал воспитанию в будущем поэте любви к военной жизни и подвигам.

Однажды в имении Васильевском в разговоре с дочерью младшей бабушкиной сестры Натальи Алексеевны, двенадцатилетней Анютой, Мишель выразил желание стать офицером и поехать на Кавказ. Перед глазами мальчика был и живой пример — героические деяния братьев его бабушки Елизаветы Алексеевны — штабс-капитана Афанасия Алексеевича и полковника Дмитрия Алексеевича Столыпиных. А.А.Столыпин служил адъютантом у А.В.Суворова, написал о нем мемуары.

В Пятигорске будущий поэт слушал его рассказы о походах великого полководца, о мужестве и героизме русских солдат. Именно под влиянием А.А.Столыпина, героя Бородино, появились первые поэтические наброски, связанные с этой темой (стихотворение «Поле Бородина»), которые потом, в двадцать пятую годовщину великой битвы, превратились в «Бородино» — гимн Отечественной войне 1812 года. Возможно, Михаил Лермонтов знал и о своих петербургских дальних родственниках, носивших его фамилию: герое Бородинской битвы Михаиле Николаевиче Лермонтове, впоследствии известном адмирале, и его братьях Владимире, Дмитрии и Иване, также офицерах. В журнале «Русская старина» за 1873 год есть сообщение Ивана Николаевича Лермонтова о том, что в Петербурге поэт посылал к нему

нарочного с просьбой передать ему печатку с гербом рода Лермонтовых, чтобы вырезать для себя такую же. Поэт проявлял живой интерес к истории своего рода, в котором все мужчины были военными, и готовился избрать себе такую же судьбу.

Гаврина С.В.

Николай Алексеевич Заболоцкий

Летом 1957 года друзья поэта Николая Алексеевича Заболоцкого венгерский писатель Анатоль Гидаш и его жена сняли для него дачу в Тарусе на улиде Либкнехта в доме № 36. С этим «снятием» дачи произошел курьезный случай. Уже несколько лет ее снимали художники-супруги Фаворская и Чекмазов, и когда они приехали в этот год, то дача была занята Николаем Алексеевичем. Но все закончилось благополучно, и Чекмазовы разместились в другом домике. Но этот случай подарил Заболоцкому замечательных, добрых друзей.

Николай Алексеевич с дочерью Наташей приехал в Тарусу в июне более чем на два месяца. Сын Заболоцкого Никита Николаевич вспоминал: «Заболоцкий жил в Тарусе с дочерью и почти каждый день, закончив работу, встречался с Гидашами, Чекмазовыми, несколько раз бывал у Паустовского, виделся с другими писателями».

Однажды произошел такой случай. У Гидашей была лодка, и они пригласили Николая Алексеевича с Наташей покататься по Оке. В лодке оказалась течь, которая была совершенно не опасна, но Заболоцкий побледнел и потребовал причалить к берегу. Он не объяснил друзьям, что этот случай напомнил ему, как на Амуре тонула переполненная заключенными баржа.

Николай Алексеевич Заболоцкий родился 7 мая 1903 года в Казани в семье агронома. Детство провел в селе Сернур Уржумского уезда Вятской губернии. После окончания Уржумского реального училища Николай поступает в Первый Московский университет, но так как устроиться в Москве не удалось, в 1921 году переезжает в Ленинград и поступает в Педагогический институт им. Герцена. Живет в студенческом общежитии.

В автобиографии Николай Алексеевич напишет: «Семилетним ребенком я уже выбрал свою будущую профессию». Позже намерение стать писателем укреплялось. Он дружил со многими молодыми писателями, работал в детских журналах «Еж», «Чиж», «Пионер», «Костер», также им были выпущены отдельные книги для детей. В 1929 году Издательство писателей в Ленинграде выпустило первую книгу стихов Заболоцкого «Столбцы». Затем стихи Заболоцкого были опубликованы в различных журналах. В конце 1920-х годов Николай Алексеевич был принят во Всероссийский союз писателей.

Но наступили тяжелые времена репрессий. Они коснулись и Заболоцкого — 19 марта 1939 года — арест, доносы, изнурительные допросы, побои, психиатрическая тюремная больница и, наконец, тяжелейшая жизнь в сибирском лагере. Из его дела: «Допрошенный в качестве свидетеля литературный критик Лесючевский (позже занимал должность директора издательства «Советский писатель. — Э. Л.) такие произведения Заболоцкого, как «Торжество земледелия», книгу стихов «Столбцы» и др. — характеризует как контрреволюционные, выражающие борьбу Заболоцкого против советской действительности».

Годы заключения не могли не сказаться на характере Заболоцкого, и после освобождения Николай Алексеевич, естественно, осторожно относился к новым знакомствам, был не очень откровенен с людьми и не хотел обсуждать с малознакомыми людьми те свои произведения, из-за которых пострадал. Никита Николаевич пишет в своей книге об отце: «Однажды, когда Заболоцкий был нездоров, его навестили Н. Д. Оттен и К. Г. Паустовский. И тут в очередной раз произошел характерный случай, показавший, как глубоко запала в раненую душу Николая Алексеевича боязнь слежки и провокаций со стороны малознакомых людей. Оттен помнил наизусть многие стихотворения из «Столбцов», тут же продемонстрировал свои познания и начал было восхищенно говорить об этих стихах. Реакция автора «Столбцов» была неожиданной для гостей. «Заболоцкий круто нас прервал, — вспоминает Оттен, — и, забыв о гостеприимстве, заявил, что ему не просто подозрительны, а откровенно противны люди, которые через четверть века не опомнились и продолжают хвалить «Столбцы». Конечно же, гости не знали об опасениях поэта и не поняли истинные мотивы такого резкого его поведения».

Этим летом 1957 года Николаю Алексеевичу хорошо работается, он пишет прекрасные стихотворения. Одно из них «Сентябрь», в котором «вполне реальные вещи: тарусская осень, девушка -дочь Наташа, живущие по соседству художники, душевное возрождение автора». Паустовский в письме Каверину пишет: «Здесь летом жил Заболоцкий, чудесный, удивительный человек. На днях приходил, читал свои новые стихи — очень горькие, совершенно пушкинские по блеску, силе поэтического напряжения и глубине».

В сентябре Заболоцкие возвратились в Москву. Затем была поездка в Италию, зимой Декада грузинской литературы и искусства в Москве.

Летом 1958 года Заболоцкий снова в Тарусе. «Он полюбил этот маленький городок с заросшими травой улицами и деревенским укладом жизни, высокий берег полноводной реки, окрестные березовые рощи, стада коров на приокских лугах — все те приметы среднерусской природы, которые с детских лет были близки его душе»,— вспоминает Никита Заболоцкий.

Этим летом он занимается переводами сербского эпоса и готовится к переводу германского эпоса «Песнь о Нибелунгах». Но, к сожалению, этот перевод не состоялся. Из книги Никиты Заболоцкого: «Увлечение историей и эпосом сказалось и на собственных стихотворениях Заболоцкого. В то лето созерцание провинциального быта и окружающей природы все отчетливее сопряглось с мыслями о времени, о давно прошедших событиях. Историческая перспектива позволяла увидеть окружающий мир в новом для поэта свете. В его тарусских стихах заурядный деревенский петух становился подобием оптического фокуса, в котором концентрировались бесконечное пространство и историческое время. <…> Во время вечерних прогулок он внимательно всматривается в скопления облаков, в одиноко стоящие деревья, в цветущий луг или быстро бегущую воду речки Таруски».

Заболоцкому полюбилась Таруса, и он очень хочет жить здесь круглый год. Николай Алексеевич начинает подыскивать для покупки дом. Подходящий нашли на улице Некрасова, новый, рубленый, и вместе с детьми он мечтает, как его обустроить…

В сентябре в Москве у Заболоцкого случился тяжелый инфаркт, аутром 14 октября 1958 года великого поэта, прекрасного, честнейшего человека не стало. 24 апреля 1963 года по заявлению жены Н, А. Заболоцкий был посмертно реабилитирован.

Э.М. Логинова