Аннотация. Статья посвящена анализу психологических оснований актуализации образов и символов советского прошлого в представлениях российских граждан о будущем. Анализируются как результаты исследований представлений граждан, так и политическая реклама государственных институтов, политических партий и общественных организаций Российской Федерации. Анализ опирается на политико-психологические подходы к изучению символа.

По итогам исследования делается вывод о том, что массовое сознание, с одной стороны, и отдельные политические акторы, в том числе государственные институты, с другой, все чаще обращаются к отдельным символам советского прошлого, лишенным, однако, их идеологической составляющей. Это объясняется тем, что символическое пространство новой российской идентичности до настоящего времени остается относительно бедным. Ключевые слова: образ, образ будущего, символ, символическая политика, советский образ мира, идентификация, переворачивание стереотипа

Анализ причин и форм проявления процесса актуализации символов советского прошлого в формировании представлений о будущем в сознании российских граждан, как и понимание психологических оснований указанного процесса, предполагает уточнение понятий, используемых при его интерпретации.

Существует несколько подходов к изучению роли символов в восприятии и интерпретации реальности, в том числе политической реальности, массовым сознанием. В нашем исследовании мы будем обращаться, прежде всего, к тем из них, которые сформировались в рамках психологической науки и были связаны с задачей интерпретации роли символов в формировании представлений человека об окружающей его природной и социальной реальности. Одним из первых к психологическому изучению символических компонентов культуры обратился основатель аналитической психологии К.Г. Юнг. С его точки зрения, символ представляет собой «термин, название или даже образ, обладающий помимо своего общеупотребительного еще и особым дополнительным значением, несущим нечто неопределенное, неизвестное» [4, с.14].

По его мнению, в ходе исторического развития основанные на архетипических образах естественные символы, подвергаясь многократной сознательной обработке и воздействию социокультурной среды и общественно-политических реалий, трансформировались и усложнялись, формируя культурные символы, активно используемые современными институтами в коммуникации. Последователем символической концепции Юнга стал известный румынский и американский исследователь мифологии М. Элиаде [3]. Говоря о психологических подходах к исследованию символов, необходимо рассмотреть теорию, которую разрабатывали Г. Блумер, Ч. Кули, Дж.Г. Мид и другие представители символического интеракционизма. Сторонники данной теории утверждали, что социальная реальность изначально имеет символическую природу: индивид конструирует свой образ мира посредством присвоения определенных значений действиям и событиям и затем обменивается этими значениями с другими. Таким образом, любая информация о социальной реальности проходит символическую обработку и в дальнейшем превращается в индивидуальные и групповые интерпретации символов. Собственный подход к исследованию символов предложил отечественный ученый А.Ф. Лосев: под символом он понимал идейную, образную или идейно-образную структуру, содержащую в себе указания на те или иные, отличные от нее предметы, для которых она является обобщением и неразвернутым знаком [1, с.10]. В структуре символа Лосев выделяет две составляющие – символизируемое и символизирующее.

Символизируемым выступает какой-либо элемент действительности (будь то объект, свойство или явление), а символизирующим будет являться слово (как в графической, так и в звуковой форме) или предмет, визуальный образ, отсылающий к специфическому содержанию. Сущность символа при этом раскрывается с трех сторон: во-первых, он является отражением реальности, во-вторых, он подвергается сознательной обработке со стороны человека, и в-третьих, он сам может становиться орудием преобразования действительности.

Для процесса символической коммуникации чрезвычайно важно, чтобы участники понимали друг друга – одинаково трактовали используемые символы. Соответственно для успешного функционирования общества, необходимо, чтобы все его члены наполняли основные символы, используемые в массовой коммуникации, сходным содержанием. С этой точки зрения необходимо отметить такое свойство символов, как преемственность, возможность их передачи от поколения к поколению: существующие в обществе символы и принятые трактовки человек усваивает в процессе социализации и на основе этого формирует свое социальное поведение. Совокупность выделенных подходов к пониманию символов, подчеркивающих их роль в познавательных и коммуникативных процессах, дает возможность анализировать актуализацию символов прошлого в качестве одного из элементов не только познания и интерпретации политических явлений настоящего, но и управления социальным и политическим поведением современных российских граждан.

Старшее поколение помнит, с каким энтузиазмом в 90-е годы не только представители власти и различных демократических партий и движений, но и обычные граждане уничтожали все, напоминающее об СССР (памятники, имена, названия и т.д.). Сегодня же в ответ на предложение о переименовании станции метро «Войковская», большинство участников на портале «Активный Гражданин» проголосовало против этого, вызвав даже недоумение активно агитировавших за переименование представителей Русской православной церкви. Одной из относительно новых и все более заметных характеристик политического процесса в современной России является интерес к образам и символам советского прошлого в документах и агитационных материалов как на уровне государственной политики, так и в деятельности ряда политических партий. Одновременно образы, казалось бы, давно забытых старшими и вообще не известных молодому поколению российских граждан товаров из советской обыденной жизни занимают место в коммерческой рекламе. И если в 90-е и в начале 2000-х футболки с надписью СССР и советскими символами предназначались, в первую очередь для иностранных туристов (что, впрочем, заметно и сегодня), то в последние годы такие футболки с удовольствием покупают и российские граждане. Для понимания и объяснения подобного интереса необходим политикопсихологический подход, способный выявить глубинные, не всегда осознаваемые самим человеком мотивы тех или иных предпочтений.

Система представлений советского человека основывалось на сложившейся в течение длительного времени системе социокультурных и политических образов и представлений, определяющих представления личности как об окружающей ее природной и социальной реальности и своем собственном месте в ней, так и об основных направлениях развития этой реальности. Эта система достаточно успешно стабилизировало сознание и поведение большинства граждан СССР. Разрушение ее, начатое в годы перестройки и особенно активно продолженное после 1991 года, привело к дестабилизации образа мира значительной части общества.

Ценности и нормы, определявшие процесс самоидентификации личности, неожиданно изменили свое значение, а общепринятые цели деятельности оказались лишенными смысла. Разрушение советского образносимволического пространства при отсутствии адекватной компенсации актуализировало обращение к поискам новых образов и представлений, воспринимаемых чаще всего в виде набора простых символов, придающих, однако, внешнюю осмысленность ежедневному существованию. Наиболее ярким примером символа будущего в конце 80-х – начале 90-х годов стала «демократия», воспринимаемая то как «западная демократия» – особый образ жизни, выступающий в качестве идеала, к которому следует стремиться России, то как сообщество «демократов», выступающих против многочисленный «врагов демократии» (коммунистов, фашистов и т.д.), то, наконец, как символ реформ, сформировавших первоначально в массовом сознании завышенные ожидания, способствовавшие впоследствии еще большему разочарованию. Для понимания и интерпретации данного явления российский политический психолог А.П. Назаретян предложил концепцию «переворачивания стереотипа».

Он писал, что «попав в поле диссонирующей информации, стереотип имеет тенденцию не разрушаться, а переворачиваться, т.е. он сохраняется, сменив только валентность (эмоциональный знак); безусловно хорошее превращается в безусловно плохое и наоборот» [2, с. 108]. Анализируя выявленную тенденцию, он отмечал: «Открытые шлюзы "гласности", потоки новой информации и неожиданных интерпретаций затопили обыденное сознание, и всего через несколько лет массы наших соотечественников были склонны считать себя, свой народ и родную страну самыми худшими в мире, а каждого западного политика – средоточием всех мыслимых и немыслимых добродетелей. Многие готовы были утверждать, что "на самом деле" и Великую Отечественную войну мы не выиграли, а просто "забросали противника трупами", и на космос зря только деньги тратили, и нации в СССР всегда друг друга ненавидели, и вообще вся наша история не содержит в себе ничего кроме беззаконий и безобразий…

Это был настоящий триумф стереотипов-перевертышей. Шаблонные картины прошлого, настоящего и будущего оказались настолько ригидными, что не поддавались разрушающему воздействию, под давлением информационного урагана они только опрокидывались вверх дном» [2, с. 109]. Данный процесс не мог быть не замечен политическими технологами, использовавшими символы советского прошлого, приобретшие негативную интерпретацию, в конструировании образа будущего в политических кампаниях первой половины 90-х гг. В референдуме 1991 (тюремная решетка) и в избирательной кампании 1995 года (Беломорканал) такие негативные символы были одиночными и скорее локальными. Однако уже в них наметилась тенденция формировать образ советского прошлого через символику репрессий и сталинских лагерей. Однако уже к выборам Президента РФ, возможно оценив удачные находки, разработчики кампании «Голосуй или проиграешь», символы, интерпретирующие советскую историю как историю репрессии, ассоциирующихся с образом коммуниста Г.А. Зюганова, намеревающегося вернуть Россию в прошлое, объединили и систематизировали в виде символического ряда (колючая проволока, наручники, тюремная роба).

Этому ряду символов противопоставлялся другой ряд, в который были представлены образы, символизировавшие свободу и ассоциирующиеся с демократом Б.Н. Ельциным. Кроме того, в дополнение к данному ряду (а также для тех, кого не волновала тема репрессий) появились символы, репрезентирующие совсем недавнее прошлое – период конца 80-х – пустые полки магазинов. Интересно, что попытка повторить успех кампании 1996 года, сделанная Союзом правых сил в 1999 году, не увенчалась успехом. Можно предположить, что, наряду с другими факторами, сыграло свою роль своеобразное обратное переворачивание некоторых символов советского прошлого, когда «застой» конца 70-х – 80-х с пустыми полками магазинов, очередями и талонами начинал восприниматься как меньшее зло в сравнении с хаосом 90-х и, особенно, с недавним дефолтом 1998-го года.

Именно в этот период ряд опросов общественного мнения указывает на популярность фигуры Л.И. Брежнева в качестве символа будущего, воспринимаемого как «стабильности» (перевернутый символ «застоя»). Вторая попытка, предпринятая СПС в 2007 году, была рассчитана на ассоциацию словосочетания «Они придут за тобой» с сохранившимися в коллективной памяти образами арестов 30-х годов, но она также не добавила партии значимого количества голосов на фоне экономического подъема и настроения удовлетворенности, ассоциировавшегося с символической личностью В.В. Путина. С начала 2000-х годов (в так называемые «нулевые») можно наблюдать отдельные примеры появления символов советского прошлого в коммерческой рекламе.

Эта реклама не ставит перед собой политических задач, она предлагает то, что продается, а, казалось бы, давно забытые советские бренды оказываются востребованными массовым покупателем не как напоминание о репрессиях и «застое», а в качестве ассоциации со стабильностью и покоем. Ассоциации эти возникают на неосознаваемом уровне и никак не связаны с рациональной оценкой реальных продуктов, такими как советские пельмени («Пельмени с ложкой») или индийский чай со слоном («Тот самый чай», качество которых в тот период было очень низким. В разных городах России появляются «Советские» пельменные и чебуречные, а образы из известных советских плакатов предлагают самые разнообразные товары и услуги. Особенно не повезло в этом смысле плакатам «Родина – мать зовет!» и «Ты записался добровольцем?», рекламировавшим самые разные предметы: от кредитов и скидок до услуг по дезинфекции помещений. Популярностью неизменно пользуется персонаж советского мультфильма Чебурашка, часто выступающий в качестве символа совершенно противоположных идей и ценностей (от «Чебурашки» с автоматом Калашникова до «Чебурашки за честные выборы» с белой ленточкой на груди).

В качестве узнаваемого символа Чебурашка был выбран талисманом российской команды на Олимпийских играх 2006, 2008 и 2010 годов. Этот символ напоминал о советских спортивных победах прошлого и одновременно никак не ассоциировался с советской идеологией. Данный пример демонстрирует основную тенденцию российских государственных институтов этого периода в отношении к символам советского прошлого – использовать их в государственной символической политике, избегая возможных идеологических ассоциаций. Так, на плакате, посвященном 50-летию первого полета человека в космос, на шлеме Юрия Гагарина уже не оказалось привычной надписи СССР, а с юбилейного плаката 70-летия Победы в Великой Отечественной войне 19411945 годов исчезли все символы, напоминающие о Советском Союзе, в том числе, привычный красный цвет. С этой позиции удачной находкой стала георгиевская ленточка, которая приобрела массовую популярность в качестве символа памяти о войне, не ассоциирующегося напрямую с советским прошлым. В последние годы в рамках государственной символической политики были актуализированы такие явления советского прошлого как звание Героя труда,1 комплекс «Готов к труду и обороне»,2 а в октябре 2015 создается Российское движение школьников.3 Востребованность символов советского прошлого массовым сознанием оказывает существенное влияние на символическую политику политических партий и общественных организаций.

В начале 2000-х использование этих символов в политической рекламе еще не носит систематического характера. Они прослеживаются скорее в стилистике листовок и плакатов. В агитационных материалов ряда общественных организаций в этот период можно встретить известных героев советской истории, которым присваивались самые различные символические характеристики. Так, например, изображение Юрия Гагарина используется одновременно молодежным движением «Наши», Ленинским Коммунистическим Союзом Молодежи и рядом православных организаций в рамках проекта «Они родились третьими», продвигавшего образ успешного ребенка из многодетной семьи. В избирательной кампании 2011 года КПРФ полностью перестроила свою символическую политику на активное продвижение советской символики в политической рекламе. Символы советского прошлого используются в их непосредственном значении, как символы возврата к этому прошлому в самых разных его аспектах: от напоминания о достижениях СССР в различных областях до характерных для советской пропаганды символических образов трудящихся и капиталистов в контексте борьбы за социальную справедливость. Особенно серьезное противостояние возникает в этот период в связи с образом В.И. Сталина и его символическим значением для истории России. КПРФ, а также некоторые общественные организации и региональные институты начинают обращаться к образу Сталина в качестве символа достижений Советского Союза в социальной сфере (борьба с коррупцией, снижение цен).

Помимо Сталина в рекламе КПРФ в качестве символов появляются Георгий Жуков, Михаил Калашников и снова Юрий Гагарин. Первая попытка разместить плакаты с изображением Сталина в Москве была сделана в 2010 году в связи с празднованием 65-летия Победы. Дискуссия по той же проблеме разгорелась и в 2015 году, когда было принято решение разместить на улицах Москвы серию плакатов «Маршалы Победы», одним из которых был Сталин. Плакаты не были размещены официально, хотя не некоторых улицах они появлялись стихийно. Популярностью пользовались и календари с похожей тематикой. К 2015 году появляются большое число примеров размещения изображений Сталина как символа Победы в регионах России. Иногда это происходит на фоне серьезного сопротивления со стороны региональной и городской власти. Позже Сталин становится символом и возвращения Крыма и Севастополя в состав России и ответа на санкции Запада. Как было сказано выше, символы советского прошлого, помимо КПРФ, в ряде случаев использовались в рекламе и других политических партий и движений. Так, движение «Суть времени» в своих рекламных материалах опирается не только на советскую символику, но и сделало своим символом СССР. В качестве неудачного примера обращения с символами советского прошлого можно назвать кампанию партии Единая Россия при подготовке к выборам депутатов Государственной Думы ФС РФ в 2011 году.

Региональное отделение партии в Санкт-Петербурге предложило жителям целую серию плакатов «С днем рождения, Петербург!», на которых были изображены популярные исторические личности – уроженцы города. И если с выбором большинства из них можно согласиться, то выбор некоторых персонажей советского прошлого вызвал определенное недоумение. М.В. Ломоносов и даже, возможно А.С. Пушкин могли стать символами для партии, позиционирующей себя в качестве партии власти, однако Анна Ахматова, Виктор Цой и Иосиф Бродский (как и их поклонники среди петербуржцев) вряд ли согласились бы с таким символическим использованием своего образа. Выводы. Отвечая на вопрос о причинах актуализации интереса к символам советского прошлого в процессе формирования представлений о будущем, следует вернуться в высказанному в начале статьи тезису об их месте в советском образе мира. Система образов и представлений, формировавшая образ мира советского человека, не только выступала в качестве способа познания окружающей природной и социальной действительности, давая возможность члену социальной общности систематизировать получаемую информацию на основе простых и неизменных моделей, но и была способом самоидентификации каждого члена общности в качестве одного из элементов этой системы в настоящем и будущем. В этом качестве образы и представления поддерживались целым набором символов и ритуалов, постоянно воспроизводя идентичность советского общества. Разрушение советского образа разрушило и советскую идентичность, не предложив адекватной замены.

До какого-то момента потребность общества в идентификации с национально-государственной общностью компенсировалась идентификацией этнической, региональной, политико-идеологической и т.д. Однако уже к началу 2000-х указанная потребность, своеобразный «запрос на идентичность» начинает проявляться в стихийном поиске новых символов, одним из которых на долгое время стал символический образ Президента РФ В.В. Путина. (Можно предположить, что именно символические характеристики В.В. Путина, наряду с другими факторами, стали препятствием для восприятия значительной частью граждан России Д.А. Медведева в качестве самостоятельного политического субъекта). Одновременно образ В.В. Путина символизировал образ будущего в виде успешного экономического развития.

Начиная с 2014 года, образ В.В. Путина начинает символизировать образ будущего как усиление геополитического влияния России в мире. При этом в целом символическое пространство новой российской идентичности оставалось относительно бедным. Постепенно массовое сознание, с одной стороны, и отдельные политические акторы, в том числе государственные институты, с другой, в процессе конструирования образа будущего начинают все чаще обращаться к отдельным символам советского прошлого, лишенным, однако, их идеологического содержания.

Литература

1. Лосев А.Ф. Символ // Философская энциклопедия. М.: Советская энцик лопедия, 1965. Т. 5.

2. Назаретян А.П. Психология стихийного массового поведения. М., 2008.

3. Элиаде М. Аспекты мифа. М.: Академический Проект, 2010.

4. Юнг К.Г. Человек и его символы. М.: Медков С.Б.; Серебряные нити, 2006.

На связи Глазунов!

«…А сколько сил и времени уходило в самом конце войны, когда был одним из ответственных за безопасность при выводе войск из Афгана! Надо было смотреть в оба: мало ли какие «сюрпризы» могли преподнести главари банд».

– Разве думал я, сельский мальчонка из клинцовского поселка Зеленый Клин, сын танкиста, погибшего на фронте, что и мне доведется понюхать пороха?

После окончания средней школы «забрили» в армию. Служил в Группе советских войск в Германии. Потом была Калининградская школа милиции и направление в Брянск. Работал в ОБХСС, начальником РОВД в Володарке. Окончил Академию МВД.

В 1987 году из Москвы в УВД пришла спецтелеграмма: направить в распоряжение министерства…

С октября по декабрь в Ташкенте, в лагере высшей школы МВД, нас, офицеров, готовили для работы советниками такого же министерства в Афганистане. Изучали быт и условия работы, язык, новую военную технику, средства связи, минновзрывное дело…

…В Кабуле направили на юг, в провинцию Ловгар, на границу с Пакистаном. Полным ходом идет война.  Мне, старшему советнику, подчинены 22 советника по разным направлениям, плюс полторы тысячи человек из царандоя, боевого подразделения афганцев.

Задачи – защищать интересы народной власти, расширять подконтрольную территорию. Еще — помогать
жителям страны, раздираемой гражданской войной, строить социалистические – и не менее! – отношения. Конечно, это было лишь фантазией.

По отчетам моего предшественника Кузнецова, погибшего при подрыве бэтээра, в котором он ехал, под нашим контролем находилось аж 30 населенных пунктов. А на деле — куда ни поедешь, встречают автоматными очередями или фугасами на дороге. Оказалось, реально мы имели влияние только в  13 городах и кишлаках. Доложил об этом начальству, но мне сказали, мол, не надо поднимать шум, завоевывай доверие….

Но завоевывать его невозможно только cтрельбой и авиаударами. Советники МВД вели работу со старейшинами, даже местными феодалами. Старались объединить лидеров, которые враждовали между собой. Мы обучали милиционеров, следили за боеготовностью афганских подразделений, «плотно» занимались призывом на службу, снабжали призывников оружием, боеприпасами, техникой, бензином, провиантом….

Местная специфика – рукой подать до пакистанской границы. В соседней стране действовали учебные лагеря, где американские и другие специалисты готовили душманов для нападения на наши блокпосты, гарнизоны, дороги, электростанции, предприятия…

Необходимо было работать с «источниками» оперативной информации. Однажды пуштун из Пакистана сообщил, что через нашу территорию должен пойти большой караван с оружием. «Свой» получил денежное вознаграждение (по-другому там нельзя), и две моторизованные роты скрытно подошли к предполагаемому месту появления каравана. Головной дозор пропустили и взрывами фугасов перекрыли выход из ущелья. После недолгого, но яростного боя (душманы, сопровождавшие груз, понимали, что спасения нет), караван  захватили. Трофеи – безоткатные орудия, гранатометы, медикаменты, огромное количество боеприпасов, деньги. Наши потери – восемь бойцов. За эту операцию меня представили  к ордену Красной Звезды.

Вскоре перевели в Кабул. Выполнял те же обязанности, но уже в масштабах страны. Работать пришлось со службой безопасности министерства ДРА, которую возглавлял старый знакомый, генерал-лейтенант Мухсим Хилали. Формировали систему органов внутренних дел. Меня даже привлекли к разработке нового уголовного кодекса.

Послали как-то в одну из провинций проверить, как идет строительство городка мелиораторов и канала для орошения. Наша страна ведь давала тогда афганским властям громадные деньги на подобного рода сооружения. По отчетам вроде все идет хорошо… Не поверил бумагам, перепроверил и ужаснулся: строительство почти на нуле! Составил объективную справку, хотя кому-то, уверен, она была нежелательной…

Назначили членом комитета нашего посольства по линии МВД. Довелось контактировать с генералом Борисом Громовым, командующим 40-й армией. Был, также по линии нашего министерства, заместителем начальника службы безопасности у генерала Алексеева.

Особое внимание – борьбе со сбытом наркотиков. С помощью руководителя службы безопасности республики генерала Хилали (его уже упоминал) удалось вырвать из плена более десяти наших ребят. А еще – создавали три пояса обороны вокруг Кабула, два наших и царандоевский. Объективно говоря, на тот, за который отвечали солдаты царандоя, надежды было мало… Укрепился, как говорится, и мой тыл – приехала жена. Евгения Матвеевна работала медиком в воинской части КГБ.

А сколько сил и времени уходило в самом конце войны, когда назначили одним из ответственных за безопасность при выводе войск из Афгана! Надо было смотреть в оба: мало ли какие «сюрпризы» могли преподнести главари банд…

…Закончилась командировка, и мне предлагали работу в других областях. Но уезжать из Брянска не хотел. Три года был заместителем начальника УВД, затем – начальником правового отдела администрации Володарского района. Работаю в ООО «Техпром».

Не привык кичиться наградами, но кроме нашего ордена Красной Звезды отмечен афганским орденом «Слава», медалями «За охрану границы» и «Воину-интернационалисту от благодарного афганского народа». Эти награды, как говорится, не юбилейные, они пахнут порохом…

Глазунов Иван Ефимович 

История

Я не наделен от природы ни богатым воображением, ни слишком жизнерадостным нравом. Довольствуясь тем хорошим, что есть в настоящем, с известной признательностью вспоминая о прошлом, я не склонен строить воздушные замки, обольщаться блистательными иллюзиями насчет будущего и питать излишнюю уверенность по поводу их осуществимости.

Возможно, именно вследствие этого у меня постепенно сложилась теория, абсолютно не похожая на привычные взгляды на данный предмет и на расхожие представления о нем: ее-то я и собираюсь изложить здесь в меру своих способностей. Стерн описывает в «Сентиментальном путешествии», как французский сановник в ответ на его заявление, будто едва ли не единственньш недостаток французов — их излишняя серьезность, заметил, что стороннику подобного мнения придется отстаивать его изо всех сил, поскольку весь мир окажется против.

В последующем рассуждении сходным образом придется действовать и мне. Итак, мне кажется неразумным и нелогичным, что прошлое и будущее оценивают столь по-разному, как если бы второе было всем, а первое ничем, не имеющим никакого значения. С другой стороны, я считаю прошлое такой же действительной, неотъемлемой частицей нашего бытия, бесспорным, bona fide* доводом при оценке человеческой жизни, каким будущее только еще может стать.

Нельзя ничего доказать, утверждая, что прошлое утратило важность, что оно не заслуживает и минутного внимания, так как миновало, так как его больше нет. Пускай прошлое обратилось в ничто, пускай стало по ту сторону добра и зла — будущее же еще только впереди, его вообще еще не было. Возьмись кто-нибудь утверждать, что одно настоящее имеет в строгом смысле безусловную ценность, как единственно реально существующее, и что нам следует ловить мгновенное благо, а всё остальное отбросить прочь, — я мог бы понять его (хотя, возможно, он и сам себя не понимает)**, — но мне не уразуметь, каким образом, сравнивая достоверное и ощутимое с отдаленным и эфемерным, можно обосновать преимущество будущего над прошлым, ведь и то, и другое представляют собой идеальные сущности, абсолютное ничто и только вследствие того, что видимы внутренним взором, способны затронуть наши сердце и разум.

Да нет, одно из них даже более призрачное, причудливое творение нашего мозга, чем другое; интерес наш к нему куда менее отчетлив и обоснован, потому что будущее, которое мы так превозносим, быть может, вовсе не наступит, не воплотится в действительность, тогда как прошлое уже бесспорно существовало однажды, получило отпечаток истины и оставило после себя определенный образ.

В нем уже нельзя усомниться, или, как сказал поэт, Те радости судьбе уж не подвластны. Нельзя, однако, отрицать, что, хотя в настоящем мы не испытьшаем непосредственного интереса к будущему, тем не менее само по себе оно имеет огромное значение и огромный интерес для человека, ибо в нас уже теперь живет идея реальности, которой со временем предстоит сбыться.

В конце концов, прошлого ведь также нет в действительности, мы перестали его ощущать, непосредственнъгй интерес к нему миновал, но некогда оно было, и мы все еще способны оживить его в памяти; следовательно, по аналогии, нельзя сказать, что оно совершенно ничтожно само по себе, да и нам не может быть абсолютно безразлично, существовало ли оно вообще. О нет, ни в коем случае! Не будем же опрометчиво отказьюаться от нашей власти над прошлым теперь, когда, быть может, мало что еще осталось из того, что привязывает нас к жизни. Можно ли считать бывшее ничтожным, а с ним былые радости и горести?

Неужто не имеет никакого значения, был я таким или другим? Обманываю ли я себя, предаюсь ли пустым грезам, гоняюсь ли за призраками, расцвеченными праздным и прихотливым воображением, призраками, которые не имеют подобия в повседневной действительности и не вписаны в скрижали истины, когда с пылким восторгом или щемящим сожалением оглядываюсь на то, что некогда было всем для меня, когда воскрешаю сверкающие образы ярчайшей реальности, Той, что вовек из сердца не избыть3? Неужели в мыслях моих ничто, в глазах моих ничто, когда возвращаюсь я в мечтах к «солнцу дальнему и небесам», которые сияли над тропой моей юности? Разве ничто не дорого мне в размышлениях обо всем, что случалось со мной, занимало меня? Или, говоря языком прекрасного поэта (который сам издавна живет в моих не самых безмятежных воспоминаниях): Что некогда лучилось и сверкало, Навек отныне с глаз моих пропало, И дивное цветов благоуханье Исчезло, как ушедших дней дыханье. Однако можно ли сказать, что я жертва насмешки и обмана, когда вспоминаю об этом?

Разве не дышу и не упиваюсь я вновь воздухом божественной истины, когда «готов ее хотя бы слабьш отсвет созерцать, моленья ей воссылать издалека»?Я не повторю за тем же поэтом: А позади растаял свет — Улыбка краткого мгновенья, — ибо именно прошлое доставляет мне наибольшую радость и ощущение подлинности бытия. «Исповедь» Руссо более всего очаровывает меня неоднократным возвращением к этому переживанию.

Истекшие мгновения своей жизни он сливает, будто капли медовой росы, чтобы приготовить из них изысканный напиток; сменявшие друг друга радости и горести перебирает, будто четки, набожно молясь над ними; он разбивает цветник надежд и иллюзий, что познал в годы юности. «П у a aujonrd’hui, jour des Piques Fleuries, cinquante axis depuis que f ai premier vu Madame [de] Warens»*, — так начинает он последнюю из «Прогулок одинокого мечтателя», и какая душевная тоска скрывается в этой короткой фразе! Неужели всё, что случилось с ним, всё, что он передумал и перечувствовал в то печальное для него время, может быть сочтено ничем?

Неужели та длинная, смутно различимая ныне, тающая вдали вереница лет, счастливых и несчастливых, всего лишь чистьш лист? Разве не увлажняются его глаза, не сжимается сердце, когда он пытается схватить всё то, что некогда заполняло его душу, а потом исчезло, так как не могло иметь продолжения в будущем? Разве не прав был Руссо, интересуясь минувшим более, чем предстоящим полувеком, который он не прожил, а если бы и прожил — что с того? Стоят ли эти непрожитые пятьдесят лет того, чтобы размышлять о них, в сравнении с годами его юности, когда он впервые встретил мадам де Варане? С теми годами, о которых он рассказывает с таким неподдельным и чистым восторгом «на страницах сердца»?8 Когда «душа из жизни упорхнула», не пережил ли он заново раннюю, лучшую пору, опять став таким, каким был когда-то?

Вы, леса, осенившие одинокое, ясное чело Норман-Корта! Не оттого ли я так часто возвращаюсь к вам, ощущаю ваше целительное присутствие, что ваши раскачиваемые ветром вершины напоминают мне о часах и годах, которые улетели навсегда; что в вашем бесконечном шепоте я слышу рассказ о лелеемых надеждах и горьких разочарованиях; что в ваших пустьшных дебрях я блуждаю и теряюсь, как блуждаю и теряюсь в пустыне собственного сердца; что, подобно тому, как громкий шелест ваших ветвей устремляется вниз к безлюдным долинам, так и мысли мои от воспоминаний о минувшем с терпеливой мукой устремляются к унынию моего одиночества.

Если бы не бледный, как первоцвет, лик в гиацинтовых локонах, являющийся будто во сне, вечно ускользающий, неизменно преследующий меня и насмехающийся над моими мыслями; если бы не улыбка, которую я не в силах забыть; если бы не темные, сияющие глаза, которые всё еще глядят на меня, затягивая душу в свой омут, словно в пучину любви; если бы не имя, трепещущее в моем воображении; если бы не дивный облик, ускользающий от меня, как ореада12 или дриада13 в сказочных рощах, — что бы делал я, как бы смог пережить свинцовую поступь времени, равнодушного к моим переживаниям? Волнуйтесь же, волнуйтесь, леса Тюдерлея, возносите к небу ваши вершины; мои клятвы и вздохи, повторенные вашим таинственным голосом, вливают в меня прежнее бытие и позволяют выносить себя таким, каким я стал теперь! Что позволяет нам выдержать бремя наших привязанностей, что помогает спокойно дожидаться грядущей участи, как не опыт, накопленный в лучшие дни?

Будущее предстает перед нами, словно глухая стена или густой туман, за которыми ничего не увидишь; в прошлом всё живет и движется; огорчало или радовало нас оно, интерес к нему не увядает. В самом деле, к чему обращаемся мы, о чем думаем, говорим чаще всего? Не о неведомом для нас будущем, но о богатом собьгтиями прошлом. Отелло, венецианский мавр, забавлял и себя, и своих слушателей в доме сеньора Брабанцио воспоминаниями о прожитом «от детских дней»14 и «часто слезы исторгал у них рассказом о печалях юных лет»15. Ему не удалось бы понравиться дожу, будь прошлое похоже на старый альманах, который давно пора выбросить и забыть. Предстоящие несколько тысячелетий — пустые страницы для разума, но сравните их с теми, что уже истекли! Что поражает воображение, что вызывает интерес к величественному? Только то, что уже было.

Ни само по себе, следовательно, ни как предмет для созерцания будущее не имеет перевеса над прошлым. Однако, вспомнив о менее возвышенных чувствах и устремлениях, мы будем судить иначе. Для сознания и воображения прошлое столь же зримо, столь же реально, столь же значимо, столь же ценно, сколь и будущее; но человеческим умом движет и иная сила: воля и стремление к действию; над ними прошлое не властно — они всецело принадлежат будущему. Мошный рычаг привязанности в огромной степени управляет нашими чувствами относительно прошлого и будущего и грубо нарушает естественный ход ассоциаций. Мы сожалеем об утраченных благах и страстно предвкушаем новые; радуемся, что удалось избежать беды — «Posthaec meminisse juvabit» * — и страшимся грядущих напастей. В этом смысле всё, что было хорошего в прошлом, подобно растраченным деньгам: службу свою они сослужили, и о них нечего беспокоиться. Всё хорошее в будущем, налротив, похоже на еще не тронутые припасы и сулит неограниченные удовольствия. Важно не то, что было, но то, чему предстоит произойти. Отчего же так?

Да попросту оттого, что будущее еще в нашей власти, а прошлое уже нет; что усилием воли мы пытаемся приблизить или предотвратить то или иное событие, и это увеличивает его притягательность либо неприятие; оттого, что в трудах и заботах возрастает интерес к делу, постоянное стремление к цели усиливает пыл ожиданий, и вместо отвлеченного, праздного безразличия возникает истинная страсть. Сожаления, тревоги, пожелания бесполезны для прошлого, но, отстаивая значимость будущего, мы укрепляем свою решимость и удваиваем старания.

Если будущее не зависело бы от нас, как не зависит ггрошлое; если бы меры предосторожности, радужные замыслы, упования, страхи были одинаково бессмысленны; если бы заранее не смягчалось наше сердце, предвкушая удовольствие, и не укреплялась стойкость духа в предчувствии беды; если бы все проплывало мимо, будто развеянная солома или сплавляемый по реке лес, если бы воля спала, а мы не способны были бы повлиять на будущее, как не можем удержать прошлое, — и то и другое стало бы для нас равно безразлично, — иначе говоря, мы воспринимали бы их как впечатления, волнующие воображение и разум, — порой одобряя, порой сожалея, но без напряжения воли и побуждения к действию; страсти, предубеждения теснились бы на одной чаше весов, а другая оставалась бы пустой. Когда беда близка, мы готовимся к ней; раздумываем, как бы ее предотвратить или ослабить силу удара; вооружаемся терпением, дабы перенести то, чего нельзя избежать, и терзаемся при этом множеством бесполезных тревог; но коль скоро удар нанесен, страдания заканчиваются, бороться дальше нет смысла, и мы стараемся не изводить и не мучить себя попусту.

Это происходит не потому, что несбывшееся принадлежит будущему, а сбывшееся — прошлому, но потому, что одно относится к миру деяний, тревожных опасений и сильных страстей, а другое всецело перешло туда, где «радости спокойны, как cтpaдaньe». Предстоящая через год пытка вызывает озабоченность оттого, что есть надежда избежать ее; но никто не станет прыгать как на иголках, вспоминая о мучениях, пережитых год назад. Надежда подвигает к пусть и тщетной, но изнурительной борьбе с роком, к каждодневной пытке воображения. События отдаленные или не зависящие от нашей воли не требуют немедленного действия, опрокидывают всякие попытки вмешаться в их ход и волнуют нас не многим более, чем если бы они уже свершились или предстояли бы в другой сфере бытия либо кому-то чужому.

Как показывают наблюдения, преступники испытывают сильное волнение до вынесения приговора, но после того, как судьба их решена, смиряются и, как правило, крепко спят в ночь перед казнью. В пользу моей теории свидетельствует, в частности, следующее: предпочтение отдается прошлому или будущему в зависимости от того, насколько люди вовлечены в деятельную жизнь, в водоворот собьгтий. Те, кто гонится за богатством или добивается высокого положения и власти, мало задумываются о прошлом, ибо оно не слишком способствует их целям; чье единственное занятие — размышление, заняты прошлым не менее, чем будущим. Созерцание прошлого доставляет столько же удовольствия, как ожидание будущего, и позволяет осязать его не менее явственно. Пора надежд и упований имеет свой конец, но воспоминание о ней Остается. Прошлое по-прежнему живет в памяти у тех, кто на досуге имеет возможность оглянуться на пройденный путь и выхватить в минувшем «мимолетные впечатления, скрашивающие им одиночество».

Бурная деятельность и беспокойные желания принадлежат будущему; лишь в безмятежной невинности пастухов и пастушек, в простоте пастушеского века был найден могильный камень с надписью «И я жил в Аркадии!». Хотя я отнюдь не думаю, что сила присущей нам обыкновенно привязанности к жизни вполне соразмерна с ценностью этого дара, тем не менее не отношусь к тем вечно недовольным людям, которые всячески подчеркивают, что дар сей вообще не обладает никакой ценностью. Que peu de chose est la vie humaine! — восклицают моралисты и философы, но я не могу с ними согласиться. Да, жизнь значит мало, она коротка, она не стоит того, чтобы жить, — если взять последний час и выпустить всё, что ему предшествовало, — однако такой взгляд на предмет представляется однобоким. Те, кто производит подобные подсчеты, как представляется, утверждают: жизнь — ничто, когда она закончена, и в каком-то смысле так оно и есть.

Если бы древнее правило — Respice finem* — возвели в абсолют и никого нельзя было бы объявить счастливым вплоть до его смертного часа, мало при таких условиях нашлось бы среди нас тех, чья участь оказалась бы завидной. Но так смотреть на вещи неверно. Жизнь человека включает в себя все его существование, а не последний едва мерцающий огарок свечи; и жизнь, говорю я, — дело значительное, а вовсе не пустяк, вне зависимости от того, что мы станем рассматривать, — удовольствия ее или горести.

Брюзгливо заключить противоположное, основываясь на наших отживших желаниях или исходя из того факта, что мы забываем о том, к чему утрачиваем интерес, столь же разумно, как утверждать, что старик никогда не был молодым и что мертвый никогда не жил. Нельзя судить ни о длительности или приятности путешествия по нескольким последним шагам, ни о размерах здания — по величине последнего камня. Не первый и последний час, но то, что было между ними; не выход на сцену и уход с нее, но всё, что пережито, перечувствовано, передумано, должны мы учитывать, вынося приговор. Легко показать, что само пространство человеческой жизни, бесконечный ряд происходящих в ней событий, противоречивые и зыбкие интересы, меняющиеся обстоятельства, проходящие в хлопотах часы, месяцы, годы, иными словами, длительность нашего существования и наполняющие его происшествия — это нечто такое, что мы не в силах полностью воспринять, и они выскальзывают из памяти, без остатка растворяясь вдалеке…

Перед нами необъятная громада, а мы говорим, что она ничтожна! Да, нам кажется, что все виденное нами — всего лишь песчинка, пятнышко, но каково должно быть полотно, чтобы удержать эти поразительные сочетания, эту бесконечность предметов! Жизнь невесома, будто пустопорожнее тщеславие, но если все огорчения, все тревоги ума и сердца слить в единую боль, — какой стойкостью надо было бы обладать, чтобы ее превозмочь? Какая необъятная, «огромная, немая глыба» сложилась бы из желаний, помыслов, чувств, переживаний и надежд, радостей, привязанностей любовных и дружеских!.. Сколько серьезных, ярких мыслей возникает в голове, сколько глубоких, сильных чувств зарождается в сердце за один только день, проведенный за чтением или в размышлениях! А сколько таких дней в году, сколько лет на протяжении долгой жизни! Наш интерес не угасает: мы храним старые впечатления, продолжаем решать давнишние вопросы, осознавая власть над былым и заново переживая «порыв борьбы, успеха торжество»23, ибо разум сосредотачивается исключительно на том, что способно его занять, и впадает в приятное возбуждение либо проявляет живую озабоченность в зависимости от потребностей, продиктованных его собственной природой. Тщательное разделение карты жизни на составные части блестяще произведено королем Генрихом VI:

О Боже! Мнится мне, счастливый жребий —
Быть бедным деревенским пастухом,
Сидеть, как я сейчас, на бугорке
И наблюдать по солнечным часам,
Которые я сам же смастерил
Старательно, рукой неторопливой,
Как убегают тихие минуты,
И сколько их составят целый час,
И сколько взять часов, чтоб вышел день,
И сколько дней вмещается в году,
И сколько лет жить смертному дано.
А сосчитав, я разделил бы время:
Вот столько-то часов пасти мне стадо,
И столько-то могу отдать покою,
И столько-то могу я размышлять,
И столько-то могу я забавляться;
Уж столько дней, как в тягости овечки,
Чрез столько-то недель ягниться им;
Чрез столько лет я буду стричь ягнят.
Так дни, недели, месяца и годы
Текли бы к предопределенной цели,
Ведя к могиле седину мою.

Я не король и не пастух; книги — мое тонкорунное стадо, мысли — мои подданные. Мне всегда было чем заняться в прошлом, будет над чем поразмыслить и в будущем. Отрасти сжимают и искажают естественный ход жизни. Они убивают всё, что не подчиняется их тиранической власти и не служит их прихотям. Как разнятся между собой невинное смеющееся детство, радостная юность и брюзгливая старость! Бремя забот подобно тягостям вины: деловой человек, будто преступник, постоянно пребывает в смятении, беспокойстве, вечно кудато спешит. Житейская мудрость и дурные примеры разрушают свободу и простоту мысли. В ранние годы душа, еще не перегруженная впечатлениями, с безыскусной искренностью воспринимает окружающее. Немногие радости и печали легко сменяют друг друга; чувства еще свежи, незамутненны.

Именно в эту пору «сквозь слезы улыбается душа». С годами крепнет наша воля, мы обзаводимся предрассудками, начинаем потакать своим прихотям. Все наши мысли устремляются порой к какой-либо одной цели, и мы не успокаиваемся, пока не добьемся своего. Мы цепляемся за свои мнения, выдумки, предубеждения, и это подрывает здравость наших суждений и живость, безмятежность нашего чувства. Цепи обычая, будто змея, обвиваются вокруг сердца, гложут и душат его. Теряя детскую мягкость и податливость, оно грубеет, черствеет, покрывается безобразными язвами и рубцами. Неодолимые и извращенные страсти постепенно заглушают природную чувствительность и стремление творить добро, и мы принуждаем себя добиваться того, что не приносит ни радости, ни пользы. За горячкой суеты неминуемо наступает разочарование, и так проходит жизнь.

Мало-помалу мы привыкаем к этому болезненному состоянию души; обыкновенные удовольствия и легкодоступные развлечения приносятся в жертву демону непомерных притязаний, алчности или распущенности. Машина утомляется; жар в крови иссушает цветы Любви, Надежды и Радости. Освобождение от пытки наслаждениями, которой мы подвергнуты, и даже любое временное избавление от нее кажется нам еще невыносимее, чем одолевающие нас муки. Мы колеблемся между мучительными желаниями и ужасом ennui*. Воля делается неуправляема, точно колеса повозки, несущейся под гору; напрасно возница, Разум, пытается остановить ее или замедлить ход, натягивая поводья. Одна мысль или фантазия полностью завладевает нашим умом и, как бы ни была смешна, тревожна, разрушительна, преследует нас всю жизнь. Сказанное выше о чрезмерной суетливости касается не только наших бурных страстей и устремлений, но даже таких занятий наукой и творчеством, которые подрывают жизненньш покои и счастье.

Жажда воплотить замысел значительно превосходит удовлетворение достигнутым. Ум напрягается, пока мы добиваемся цели, но ему не хватает легкости и жизнерадостности для наслаждения победой. Возбуждение, подвигающее к действию, не угасает; как бы ни тяготил нас труд, справившись с ним, мы ищем, за что бы снова приняться. Наш ум не предается ни радости, ни покою. Отсюда потребность в сильных stimuli** у людей, до крайности напрягающих умственные способности: они ищут возможности ослабить чрезвычайное волнение и успокоиться. Как отмечает Спенс в «Заметках о Поупе», поэты, именуемые improvisatori***, не могут уснуть после выступлений, когда демонстрируют свое уникальное, трудное искусство. Стихи продолжают возникать у них в голове помимо воли, не давая предаться отдыху. Ремесленники и рабочие не знают, куда себя девать по воскресеньям, несмотря на то, что ждут не дождутся выходного в течение недели, а после него бодрее возвращаются к работе.

Сэр Джошуа Рейнолдс всегда тосковал по своей мастерской, находясь вне ее, и умер от огорчения, сожалея, что не мог творить до последних дней своей жизни. Он говорил, что способен работать над картиной без конца, покуда она стоит на мольберте, но едва стоило ей покинуть дом, как он был уже не в силах смотреть на нее. А один остроумный художник нашего времени утверждал, что, если он угодит в когти к дьяволу, ему наверняка придется копировать собственные старые картины. Так, с самодовольным, безмятежным спокойствием глядя на прожитые годы и со страстным ожиданием и тревогой вперив глаза в предстоящие, мы считаем прошлое ничем, а будущее всем. Мы опасаемся оглядываться на прошлое, дабы не замедлилось наше продвижение вперед, — беззаботное существование губительно для мастерства. Стремясь добиться успеха в жизни, мы упускаем из виду истинную цель бытия!

У. Хэзлитт

Время + жизнь = часы + календарь?

Жизнь  саму по себе нельзя назвать ни хорошей, ни плохой. Такой, какая она есть, воплощаем ее мы, зачастую не замечая, как она протекает, бежит мимо…

Время гармонично сочетает в себе множество мгновений и то, что называется вечностью. Оно бесшумно и постоянно идет вперед, удивляя своей незримостью и неуловимостью. Мы располагаем лишь его «маяками» в виде часов и календаря. Ранее мы делали некоторые рассуждения о времени в пути , о том как проводить его эффективно. Большей частью они касались чтения как идеального метода «не терять» время.

В современном мобильном телефоне есть электронный календарь, который автоматически отсчитывает числа месяцев и дни недели. Наблюдаю за ними, каждый день символически «держу в руках», который ускользает в недрах памяти привычного гаджета, помогающего планировать время, напоминать о важных событиях и записывать самые ценные и неожиданные мысли.

Смотрю на записи прошедшего дня, маленькую часть моей жизни и никогда не жалею о нем. Каждый день, запечатленный в собственной памяти, зафиксированный моим электронным помощником принес удовольствие жизни, которое воспринимается с благодарностью. День принес много интересных идей, подарил общение с людьми и приятные каждодневные хлопоты.

Время - явление непростое и порой мифическое. С самых древних времен каждая философская система или научная школа, пытающиеся дать логичное объяснение картины мира, использовали эту категорию для своих обоснований. В любой науке просматривается много общего с этим феноменом. Известно, что успех начинается с мысли. И человек не может прийти к нему, не может мыслить, без таких понятий как »будущее», «настоящее» и «прошлое».

Часто приходит желание вспоминать прошлое. Плохое в нем воспринимать как уроки, хорошее как приятные воспоминания. Иногда испытывается удивление от того, как явно просматриваются взаимосвязи в событиях прошлого. Их очень полезно выявлять, делать свои выводы, записывать и дарить в общении другим людям. Попробуйте. Хотите подарить человеку по настоящему хороший, ценный подарок? Подарите ему свое время!

Будущее вызывает не меньший интерес, чем прошлое. Планы, мечты, все мыслимые способы заглянуть в будущее не дают покоя нашему сознанию. Утверждается, что будущее делается в настоящем, с этим нельзя не согласиться, но фактор случайности всегда следует учитывать, всегда найдется что-нибудь то, что не было предусмотрено, не было учтено в планах на будущее. Генри Форд в свое время говорил примерно так: «если все идет хорошо, значит ты что-то не предусмотрел».

Гадалки и экстрасенсы пытаются пролить свет на возможные жизненные случайности, но яркость его слишком мала, чтобы увидеть будущее. Мне всегда нравилась мысль о том, что без знания прошлого нельзя понять событий настоящего и просто невозможно представить себе будущее. 

Такая вот удивительная и невидимая цепь времен. Знания о прошлом надо уметь накапливать и систематизировать, что дает возможность делать правильные выводы в настоящем и возможность хоть как-то воздействовать на будущее.

Если представить, что день завтрашний не настанет, будущее не придет, то каждый человек будет растерян  и ошеломлен, будет нанесен удар по его действенности. Утратится желание мыслить, двигаться вперед. Поэтому мудрость говорить о том, что никогда нельзя отказываться от событий прошлого и идей будущего, ибо смысл жизни проявляется в случае, когда она является во всей протяженности.

Она не делится на «было» и «стало», она прекрасна в своей непрерывности. Отрезок, на котором лежат точки «вчера», «сегодня» и «завтра» предстает взору в уникальном единстве и совокупность любых его  других точек и есть сама жизнь, делящаяся с нами ценнейшим секретом: чем больше мы стараемся сделать, тем больше мы успеваем (тем больше нам сопутствует успех), тем больше нам даруется возможность сделать что-то еще.

И кто сетует на отсутствие вдохновения хочется сказать — оно придет во время работы!