У Рязанского кремля. 23 марта 2013 г.

В 2013 году выдалась чрезвычайно снежная зима. Но что может помешать рьяным автопутешественникам? Снегопад точно не может. Однако, будьте острожны на зимней дороге. В дороге как и в жизни, мы должны помогать друг другу. Водители пешеходам, пешеходы водителям и водители водителям. Дорога таит в себе немало опасностей и мы обязаны помнить об этом. Современные электронные системы «устойчивости» автомобилей весьма полезные изобретения, но они не являются панацеей от всех бед. А беды эти от небрежности и от невнимательности участников дорожного движения. От владельцев дорогих автомобилей полагающих, что их автомобили парят над ледяной асфальтовой коркой и не подчиняются законам физики. От этого очень часто на наших дорогах встречаются груды искареженного металла и появляются истории покалеченных жизней. Давайте беречь друг друга! А в выходной день предлагаю посетить город Рязань, его знаменитый Кремль.

От Москвы (от собственного дома) до Рязани (Рязанского кремля) по навигатору — 202 км. Время в пути 3 часа 40 минут (с учетом погоды и пробок).

Кому пришлось бывать в Рязанском кремле, невольно тут уносится мыслью в далекое от нас прошлое, как тут все не похоже на бурную жизнь нашего века. Здесь так и тянет вспомнить рязанскую старину и представить себе картины старой рязанской жизни; и прежде всего приходит в голову вопрос, когда и как зародился город. Чтобы ответить на этот вопрос, пойдем на обрывистый берег Трубежа, станем около Рождественского собора и посмотрим на то, что раскинулось перед нами.

Внизу змеей извивается Трубеж и катит свои тихие воды в Оку; за Трубежем раскинулись изумрудные луга, слева желтеют борковские пески и чернеет село Борки, дальше на крутояре виднеется село Канищево; прямо перед нами темнеет Луковский лес, далеко за ним чуть белеет в тумане Богословский монастырь, а вправо — луга, за ними Ока, за ней — луга, пески, дальше видны — села Шумошь и Поляны, а за ними луга, и вдали кругом — синеют леса и леса без конца. Подойдем поближе к Духовской церкви и зайдем за нее: под нами в Трубеж впала Лыбедь — извилистая речушка — не речушка, ручей — не ручей.

Вы стоите на мысу, на высоком мысу, там, где Лыбедь впала в Трубеж, на мысу, что врезался в заливные луга и стоит, во все стороны озирается. Прислушаемся теперь к тем названиям, что слышатся вокруг нас: Трубеж, Лыбедь, за Лыбедью в лугах — Дунай, там дальше — Ока. Вспомним, что далеко на юге, за Киевом течет река Трубеж, а в Киеве есть речка Лыбедь; вспомним, что на том далеком южном Трубеже стоит тород Переяславль, что не дальше, как лет 150 тому назад и наша Рязань называлась Переяславлем и что совсем далеко на юге течет большая, славная река Дунай. Не правда ли, ведь это все старинные славянские имена, и веет от них далеким славянским югом?

У Рязанского кремля. 23 марта 2013 г.

Атеперь прислушаемся к названию Ока. Не русское, не славянское слышится в этом слове: чужое слышится, финское: это слово у финнов значит река (вода). Если так перемешались здесь и славянские и финские имена, стало быть, когда-то в этих местах и финны жили и славяне. Пришли сюда славяне с далекого юга, а финны были здесь старожилы. Зачем же и когда пришли сюда, к финнам славянские люди?

В далекие стародавние времена Рязанская земля была очень богата разными ценными зверями — белки, куницы, горностаи, бобры кишмя в ней кишели. Меха этих зверей и теперь ценны, и тогда были любимым товаром; в великом множестве выменивали их купцы на разные иноземные диковинки и увозили в далекие южные страны на отделку модной одежды.

Вот эти пушные богатства и заманили сюда с далекого юга киевских князей: хотелось им захватить как можно больше земель, чтобы получать как можно больше дани с покоренных народов, а дань эту платили мехами.

Пришли сюда русские киязья и заставили жителей платить дань. Те бунтовали, русских князей не признавали; и вот, чтобы они были послушны, чтобы дань платили исправно, посылали князья сюда военные отряды, поселяли здесь русских людей, или, как говорится, «колонизовали» этот край; а чтобы было, где укрыться от недруга, построили они крепости-городки. Одним из таких городков был и Переяславль Рязанский.

Трудно было выбрать место удобнее для крепости: вся окрестность отсюда видна, как на ладони, и кто ни едет по Трубежу, Переяславля не минует; он стоит высоко, если еще стены поставить, до него никто не достанет, а он всякого увидит и достанет. Не мудрено, что в 1095 г. южнорусский князь, из черниговских князей, Ярослав Святославович, как раз здесь поставил город и назвал его родным ему именем — Переяславлем, а реки — одну Трубежем, другую — Лыбедью.

В Рязанском кремле. 23 марта 2013 г.

Так возник город (ныне Рязань), как крепость, как опорный пункт русской княжеской колонизации по среднему течению р. Оки, крепостью и остался он на многие века.

Сначала он был маленьким городком большого Муромо-Рязанского княжества, в котором княжил тот самый Ярослав, что его основал. Не успел этот князь умереть, как его княжество разделилось между его потомками: кто сел в Муроме, кто в Пронске, кто на Рязани , а между тем с севера надвигалась на них гроза.

Посмотрите за Оку; там далеко за лугами, за лесами дремучими, за озерами великими, за болотами топучими стоит город Владимир, стольный город большого сильного княжества Владимиро-Суздальского. Вот у его князей и началась усобица с теми из Муромо-Рязанских князей, что сидели в Рязани и княжили там. Чем дальше, тем лютей становилась эта ссора. Приходили владимирские князья в Рязанскую землю, разоряли ее, жителей уводили в плен, села и деревин жгли. Тут-то и пригодились те городки, что поставлены были в старые годы, пригодился и Переяславль — совсем недалеко от него, около Ольгова городка, близ теперешнего Ольгова монастыря, был раз бой у рязанцев с владимирцами.

С далекого юга, из широких степей тоже веяло грозой: до Прони реки набегали на Рязанскую землю степные кочевники — лютые половцы.

В XIII в. пришли татары, прежде всего разорили Рязанскую землю, а за ней и всю Русь, наложили на нее свою тяжелую руку и с тех пор долгое время не давали покоя русскому народу, и прежде всего терпели от них рязанцы, потому что Рязанская земля была в ту пору на окраине Русской земли.

В Рязанском кремле. 23 марта 2013 г.

А в эту же тяжелую пору, кроме татар, новый враг, вместо Владимира, с севера появился у Рязанского княжества: там, за лесами, народилось и стало расти не по дням, а по часам княжество Московское; стали его князья протягивать к Рязанскому княжеству свои загребущие руки, и началась усобица: совсем недалеко от города, у села Канищева, был жестокий бой у рязанцев с москвичами в 1371 г.

В первой четверти XVI в., лет 400 тому назад Рязанское княжество потеряло свою свободу, стало частью Московского государства; но от этого не больше стало у него покоя: лютый враг был в ту пору у всей русском земли — крымские и ногайские татары. Не давали они жить покойно, каждый год почти они набегали, села, города, деревни жгли, людей уводили в плен и продавали в тяжелую неволю. Войной на них идти не было возможности: за широкими степями их не достанешь, и приходилось Московскому государству постоянно быть от них настороже; высылались в степь сторожевые разъезды следить, не покажется ли что подозрительное; чтоб задержать татарские набеги, ставили «острожки» — крепости; пользовались и дремучими лесами и болотами топучими, и реками, чтобы и из них сделать оборону: из этих лесов, болот, рек, из крепостей, рвов и валов выходила целая вереница укреплений, и тянулась на десятки и сотни верст эта «засечная черта». Совсем недалеко от города, по реке Боже проходила часть этой засечной черты — Вожская засека. В засечной черте очень важным местом был Переяславль Рязанский. Об его укреплениях заботились, описывали их состояние, тщательно поправляли. Так было почти до Петра I.

Так вот и вышло, что почти всю свою жизнь был город (Рязань) крепостью.

Какие же укрепления были у этой важной крепости, города Переяславля? Говоря о них, будем помнить, что в старые годы городом называлась только та часть теперешней Рязани, которую теперь зовут кремлем.

Уже в глубокую старину был у него вал. На него мы теперь и пойдем. Посмотрите вниз, под вал, в дальнем его конце, что выходит к Старому базару: вы увидите все ту же речушку Лыбедь, что впала в Трубеж под Духовскою церковью; она огибает «город» с двух сторон — с южной и восточной. У этой маленькой речушки высокий левый берег, на нем и стоит кремль. Этот высокий берег и Лыбедь, а она в старину была куда шире и глубже, сами собой были защитой; с севера — защита Трубеж с его высоким обрывистым берегом, только между Лыбедью и Трубежем, с западной стороны не было у кремля защиты, и пришлось насыпать очень высокий вал и вырытъ ров, тот самый, где теперь улица Нижняя Ильинка. Был насыпан вал, только гораздо уже и ниже, и на других сторонах кремля: если вы подойдете к тому концу вала, что выходит к Старому базару, то за прорывом, налево, вы увидите часть вала, но уже совершенно испорченную.

На вершине вала, а он шел вокруг всего города, стояли стены и башни.

Стены были вышиной около 2 1/4 саж., из дубового леса, с «обломом», т. е. выступом в верхней части. У облома сзади были мостки, а поверх них тесовая крыша. На мостки поднимались по лестницам.

Башен было 12. На углах стояли четыре башни глухие, т. е. без ворот: Спасская смотрела на Спасоярскую церковь, Духовская стояла недалеко от Духовской церкви, Всесвятская — на крайнем юго-восточном углу, а Введенская — у того конца вала, что выходит к Старому базару.

В каждой из четырех сторон кремля было по одной башне «проезжей», т. е. с воротами-, в западной строне — Глебовская, в северной — Тайницкая, в восточной — Ипацкая, а в южной — Рязанская; остальные башни были глухие и названий не имели. Глебовская башня была каменная, с зубцами, все остальные — деревянные. Одни из башен были четырехугольные, другие — восьмиугольные, с крышей шатром, на некоторых и сверх шатра были еще маковицы с «прапорами», окованные белым железом. На Глебовской и Рязанской башнях висели «вестовые колокола», в Тайницкой — был тайник — ходить за водой на Трубеж. От Глебовских ворот через сухой ров был перекинут дубовый мост с перилами, «Глебовский», по ту сторону рва на мосту были ворота, крытые тесом; такой же мост был и у Рязанских ворот через р. Лыбедь.

Этим не ограничивались укрепления города. С самой слабой, западной стороны к городу примыкал острог, тоже крепость. Если с вала мы посмотрим в сторону присутственных мест, все, что охватит взгляд: и Новая слободка, и присутственные места с площадями, и театр, и Спасоярская церковь, и Соборный бульвар и Ильинка — все это было окружено стеной с башнями. Стена эта одним концом упиралась в Введенскую башню, другим — в Спасскую. Это был «острог».

Этого мало.

У стен «города» и «острога» приютились «посады».

Если мы с южного конца вала посмотрим в сторону Старого базара, все пространство, что раскинулось перед нами, — это «нижний посад», а если подойдем ближе к северному концу вала и посмотрим в сторону Спасоярской церкви, — там Семинарской церковью и Борисоглебской и Николой Долгошеей взглянет на нас «Верхний посад».

Эти посады были окружены «надолбами» — высоким частоколом из дубовых колод.

Вот как укреплен был «город» Переяславль Рязанский.

Посмотрим теперь, что было внутри его.

Станем около соборной колокольни и вспомним, что еще до 1789 г. здесь стояла каменная Глебовская башня. Посмотрим вокруг себя: кругом нас обширная площадь, ограниченная впереди — соборами, слева — откосом Трубежа, справа — Спасским монастырем. Чтобы представить себе старинную Рязань, мы эту площадь должны наполнить постройками, и при том не очень веселыми, но обязательными, для того времени постройками: ближе к Спасскому монастырю — приказ сыскных дел, перед ним через сени караульная колодничья изба, сосновая, крытая дра-нью; дальше тюремный двор, огороженный дубовым забором, на дворе дубовый же «онбар», в который онбар тюремных сидельцев на ночь запирают»; тут же караульная сторожевая изба. Около тюремного двора — две тюрьмы, одна из них «земленая тюрьма -рубленый дубовый сруб, опущенный в землю, огороженный дубовым острогом.

Для полноты картины мы можем представить себе на улице около тюрьмы и колодников с «двушейными» цепями, на которых их «гоняют» «для милостыни и по воду». Эти колодники самого разнообразного свойства- иные «по татиным и по разбойным и по убивственным делам», иные — самые обыкновенные раскольники, а при Петре I здесь мы увидели бы и стрельцов. Одним словом, боярский и царский режим давал себя чувствовать тогда народу довольно заметно и самые разнообразные жизненные обстоятельства приводили сюда людей, не оставляя их в покое даже и здесь в «государевой тюрьме». Вот, например, какой случай произошел в 1664 г.

В Москву пришел извет от церковного татя Васьки Лукьянова о том, что Переяславля Рязанского тюремные сидельцы произнесли «неистовое слово»: шел разговор между тремя сидельцами — Ивашкой Татарином, Демкой Прокофьевым и Пронкой Козулиным. Ивашка говорил, что Демка ему господин, а Пронька Козулин в то время молвил Ивашке, что Демка ему, Ивашке, царь, а не господин. Из Москвы на этот извет пришел приказ: Ваську пытать; если он с пытки подтвердит свой извет, пытать Ивашку и Проньку, а если Пронька в том слове своем повинится, за то ему, Проньке, урезать языка. Такие плачевные последствия повлекло за собою для тюремных сидельцев нечаянно, может быть, оброненное «неистовое слово» одного из них, и такие случаи были далеко не единичны.

Около Спасского монастыря мы увидели бы Приказную избу, высокую, на подклетях. Поднявшись по лестнице, мы через сени вошли бы в горницу со стенами, обитыми красным сукном, а за столом, покрытым тоже красным сукном, увидели бы троих подьячих; перед ними — оловянная чернильница и песочница и воеводский ящик с Уложением и всевозможными делами. Подьячие — пишут. Тяжела их служба: указано им «сидеть во дни и в нощи» 12 часов — не даром на столе стоит медный ночник; а жалованье за такую службу небольшое-, первому человеку 10 р., второму 7 р., а третьему — 5 р. в месяц. Эта должность выборная: в 1657 г. велено было в Переяславле Рязанском всяких чинов служилым людям выбрать трех человек подьячих «добрых, которых с государево дело впредь будет и которые всему городу любы», взять на них у всего города «выбор за руками», т. е. протокол с подписями участников выборов, и прислать «к государю к Москве в Разряд».

Диорама

Выйдя из Приказной избы, мы тут же увидели бы и рязанский арсенал: две палаты каменные с железными дверями и железными затворами у окон; здесь — запасы оружия — пищали железные и медные, ядра железные и каменные, пистоли, зелье — порох, свинец, топоры, бердыши, орудия «для пожарного времени» — крюки. рогачи и пр.

Заглянем теперь за Успенский собор. Здесь мы увидим небольшое двухэтажное мрачное здание. В несколько ином виде оно предстало бы перед нами и в конце XVII в. Здесь митрополий приказ, здесь митропольи дьяки и подячие пишут дела по управлению обширной Рязанско-Муромской епархией. А с другой стороны собора на нас глянет красивое здание — архиерейского дома -местопребывание архиерея, «митрополий двор».

Все здесь, в этой части кремля, говорит нам о том, что мы в гражданском и церковном центре Рязанского края. Здесь присутственные места, здесь епархиальные учреждения, здесь все рязанские святыни — соборы, монастыри; направо от нас Спасский монастырь за архиерейским двором мы увидели бы Духов монастырь, а подальше Явлинский девичий монастырь. Когда-то, в те старые годы, когда Рязанское княжество еще было на свете, здесь же где-то стояли и княжеские хоромы, а в старом Успенском соборе была княжеская усыпальница.

Если мы захотим представить себе хотя бы кусочек рязанского «города» XVII в., зайдем за Успенский собор и станем у Рождественского собора лицом к архиерейскому дому, Архангельскому и Успенскому соборам. Перед нами маленький кусочек подлинного Переяславля XVI в.: высоко восходит к небу почти прозрачный, с большими окнами, в белом узоре Успенский собор, рядом с ним от древности ушедший в землю собор Архангель-ский, со своими массивными, тяжелыми стенами, а еще левее — архиерейский дом с его причудливым верхом, с маленькими окнами в узорчатых наличниках.

В музее

Все почти так, как было в XVII в. Режет глаз только Рождественский собор. Если мы захотим представить себе его в XVII в., мы должны будем прежде всего назвать его Успенским, а потом вообразить, что перед нами небольшой храм с пятью позолоченными главами, с тремя железными дверями, перед которыми устроены рундуки, т. е. крыльца о пяти ступеньках.

Прежде чем уходить из этой части кремля, подойдем опять к колокольне, где, сравнительно, не так давно стояла Глебовская башня, и вспомним одно предание, связанное с последними днями жизни когда-то сильного и самостоятельного Рязанского княжества.

Мы — в 1521 г. Последний рязанский князь Иван Иванович сидит в московской тюрьме за то, что осмелился сноситься с московскими врагами — Литвой и Крымом. В это время крымский хан Магмет Гирей налетает на Москву, захватывает ее врасплох и, выманив у бояр позорное обязательство платить дань, уходит. На пути он задумал захватить Переяславль, ссылаясь на то, что и Москва признала его своим господином. Московский наместник в Переяславле Хабар не верит словам хана и требует показать ему грамоту бояр. Хан посылает ему грамоту. Между тем татары, выманив переяславцев будто бы для выкупа пленных, пытаются поднять переполох и ворваться в город. Пушкарь Иордан с Глебовской башни замечает суматоху и стреляет. Магмет Гирей видит неудачу своей затеи и уходит, оставив, таким образом, позорное московское обязательство в руках Хабара.

Пользуясь суматохой, что поднялась в Москве во время татарского набега, рязанский князь Иван бежит из Москвы, пробирается в Шумошь, пытается вступить в сношения с переяславцами, терпит неудачу и скрывается в Литве.

У Валерия Брюсова есть стихотворение, посвященное этому последнему из рязанских князей.

«Ой, вы, сгруночки-многозвончаты!

Балалаечка-многознаечка!

Уж ты спой нам весело

Свою песенку,

Спой нам нонче ты, нонче ты, нонче ты.

Как рязанский князь под замком сидит, Под

замком сидит, на Москву глядит, Думу думает,

вспоминает он, Как людьми московскими, без

вины полонен, Как его по улицам вели давеча,

Природного князя Святославича, Как глядел на

него московский народ. Провожал, смеясь, от

калужских ворот.

А ему, князю, подобает честь

В старшинстве своем на злат стол воссесть.

Вот в венце он горит, а кругом лучи!

Поклоняются князья-мономаховичи.

Но и тех любить всей душой он рад,

В племени Рюрика всем старшой брат.

Вот он кликнет клич, кто горазд воевать.

На коне он сам поведет свою рать

На Свею на Литву, на поганый Крым. (А не

хочет кто,отезжай к другим!) Споют

гусляры про славную брань, Потешат,

прославят древнюю Рязань.

Но кругом темно, — тишина,

- За решеткой в окно Москва видна,

Не услышит никто удалый клич,

За замком сидит последний Ольгович.

Поведут его, жди, середи воров

На злую казнь на кремлевский ров.

Ой вы, струночки многозвончаты!

Ой, подруженька-многознаечка!

Спой нам нонче ты,

спой нам нонче ты, Балалаечка!»

В музее

Пойдемте теперь от соборной колокольни по дорожке между валом и стеной Спасского монастыря. Мы идем по тому месту, где в XVII в. пролегала проезжая улица от Рязанских ворот к приказной избе. Как и теперь, по правую сторону от себя мы видели бы все тот же высокий вал, только был он еще выше, а над ним возвышалась еще стена. С левой стороны на нас глядели бы дворы рязанских служилых людей. Пройдя ту часть Спасского монастыря, где кончаются его постройки, мы свернули бы в улицу, которой теперь уже нет: теперь здесь могилы и огород. Идя по этой улице, мы слева увидели бы из-за домов главы теперь уже не существующей церкви Козьмы и Демьяна и скоро подошли бы к обширному воеводскому двору. Уже здесь мы услыхали бы своеобразный шум, какой всегда бывает там, где собираются люди поторговать, поговорить, покричать. Через несколько шагов мы в «городских рядах». Перед нами лавки, прилавки, амбары, они образуют переулочки, тупички, а за ними высится Рязанская башня с воротами, которая стояла недалеко от здания «Литовской семинарии».

Это — торговая часть Рязанского кремля. Она обслуживала жителей «города», особенно в тяжелые дни осадного сидения. Оглянувшись назад, мы увидали бы, кроме той улицы, по которой шли, еще несколько улиц, которые соединяют Рязанские ворота и городские ряды с той частью города, где митрополий двор, соборы, «приказные» избы, тюрьмы.

Если бы мы вошли в Рязанские ворота и взглянули бы вниз, за Лыбедь, мы увидали быуже за «городом, на посаде» «торг», торговый центр не только Переяславля, но и ближайших его окрестностей. Сильнейший шум и гам донесся бы до нас оттуда, с местности, теперь тихой и пустынной: здесь и баня и торговые ряды, харчевные избы и кружечный двор, у которого толпится многочисленная городская голытьба кабацкая; тут же и «нищая изба», где сидят площадные подячие и пишут, кому нужно, челобитные и всякие грамоты, и земская сезжая изба, откуда частенько земский староста через торг пробирается в Рязанские ворота к воеводскому двору либо гостинцем поклониться и воеводе, и жене его, и ребятишкам, и слугам, либо с ним «лаяться».

Правее, около Лыбеди, увидали бы мы целую вереницу кузниц.

Но нам не нужно вводить себя в обман этой бойкой широкой картиной торга. Мы жестоко ошибемся, если подумаем, что здесь средоточие большой крупной торговли. Не будем увлекаться и тем, что сюда, на «торг», сходятся дороги и из Мещеры, и из Рязани, и из Пронска, и из далекой и грозной Москвы. Стоит только нам походить по рядам, поговорить с торговцами, поразузнать, кто они, и от многих мы услышим, что тот — подъячий, другой ямщик, третий — воротный сторож, иной — пушкарский сын, а иной пушкарь. Это не торговцы настоящие, природные, это разных видов служилые люди, которые здесь в свободное время подкармливаются, потому что им не хватает «государева жалованья».

Как народился на свет Переяславль крепостью, так и остался он крепостью до XVIII в.

Время шло. Татары совсем притихли, границы государства отодвинулись на многие сотни верст от Переяславля, и не нужны уже были его укрепления: они «огнили», попадали в Трубеж, кое-что из них растащили обыватели, только Глебовская башня в городе, да острожная башня недалеко от Спасоярской церкви кое-как простояли до конца XVIII в.

Обывательская сонная жизнь провинциального захолустья открывается перед нами в словах Я. П. Полонского, рисующих нам вал в начале XIX в.

«Этот вал, кой-где разрытый,

Был твердынею земленою

В оны дни, когда рязанцы

Бились с дикою ордою:

Подо мной таились клады,

Надо мной стрижи звенели, Выше — в

небе — над Рязанью, К югу лебеди

летели, А внизу виднелась будка с

алебардой, мост да пара Фонарей,

да бабы в кичках Шли ко

всенощной с базара, Им

навстречу с колокольни

Несся гулкий звон вечерний».

Родительское благословение

Заканчивая прогулку по «городу» Переяславля Рязанского, пойдем от «городских рядов» назад к Глебовской башне, только не прежним нашим путем, а там, где когда-то пролегала проезжая дорога от «москотильного ряда» к Духову монастырю, около городской стены. Мимо здания б. Литовской семинарии мы пойдем в тихую бывшую Архиерейку, теперь улицу Рабочих, куда выходят зады усадьбы архиерейского дома. В далекие старые годы справа от нас тянулся бы невысокий вал, увенчанный стеной, а слева -дворы приказных и всяких служилых людей; над ними раза два мелькнули бы главы церквей. Миновав Ипацкие ворота недалеко от Духова монастыря и самый монастырь, мы вернулись бы к Митрополему двору, где теперь помещается одно из важнейших просветительных учреждений Рязанского края — Областной музей. Для полноты впечатлений нам необходимо заглянуть и туда, где собрано так много остатков рязанской старины, где от самых стен веет стариной.

Этим мы закончим нашу прогулку по «городу» Переяславля Рязанского.

Материал по ст. Дмитрия Дмитриевича Солодовникова.

Наше маленькое путешествие проходило в рамках производственной практики географического факультета. Ровно месяц мы пробыли в горах на гляциологической станции Джанкуат в Кабардино-Балкарии (Гляциоло́ гия (от лат. glacies – лёд, греч. λόγος – слово, учение) – наука о природных льдах во всех их разновидностях на поверхности земли, в атмосфере, гидросфере и литосфере).

Станция расположена в долине ледника Джанкуат и стекающей с него одноимённой реки. Она представляет собой четыре домика – синий, полностью жилой, домик начальника станции, склад и кухню. И маленькую кабинку с видом на Эльбрус. В синем домике три комнаты и прихожая. Склад каменный, там хранится оборудование и всякие вещи, нужные по хозяйству. В нём есть второй этаж, и если на станции много гостей, то они размещаются на этом втором этаже. Естественно, спать на каменном складе холоднее – как правило, люди, здесь останавливающиеся, в качестве утепления, помимо пенки, кладут на пол ещё 2-3 хранящихся там старых спальника. Ещё один, деревянный, домик оборудован под кухню, кроме которой в нём имеются ещё две жилые комнаты, одна из которых, ныне одиночная, задумывалась как душевая. Плитка для готовки газовая, баллон весит 48 кг, при экономном использовании его, как выяснилось, может хватить более чем на два месяца.

Трудность заключается в том, что когда баллон заканчивается, новый снизу приходится поднимать на своих плечах. Посуда моется в реке или протекающих рядом ручейках, они прозрачнее и чище. Вода для хозяйственных и питьевых нужд набирается из ручья, стекающего из-под снежника, вёдрами в две большие бочки. В июне по территории станции кроме реки бежит множество ручейков, тропинки есть не везде, земля полузатоплена, поэтому, пробегая от домика до кухни или кудато ещё, вы всегда можете промочить ноги. К концу июня все эти ручейки постепенно пересыхают, а пока привыкаешь перебегать так. Ночи, особенно в начале июня, холодные. Временами даже в тёплом пуховом спальнике спишь в свитере и шапке. На склонах, радуя глаз, растут красивые рододендроны. К июлю они увядают, но зато появляется множество других цветов, летают бабочки. Всё это по дороге сюда. На станции нет ни одного дерева, растительность скудная – кустарники и горные розочки. Живность отсутствует вовсе, комар вас здесь не укусит ни при каких обстоятельствах. Однако, если присмотреться, высоко на склонах гор можно увидеть горных туров. А в июле на склонах по дороге сюда пасутся коровы и лошади. Традиционно первые несколько дней ледниковый отряд озабочен обустройством лагеря. Помимо бытовых работ самым важным является заброска в лагерь продуктов и оборудования, оставленных в вагончике внизу.

Все дружно спускаются вниз со своими походными объёмными рюкзаками, набирают, кто сколько сможет, продуктов, приборов, и поднимаются обратно на станцию. Так бывает несколько ходок. Мне первый раз было неимоверно трудно, думала, поднимусь на станцию и до отъезда отсюда ни ногой, но впоследствии мы ещё не раз ходили вниз, и мне очень и очень понравилось. Первые два-три дня после подъёма на станцию выдались солнечными и, можно даже сказать, что тёплыми. Мы оборудовали наш гидрометрический пост по наблюдению, установили сроки наблюдений. Сходили с ребятами-гляциологами на ледник. Получили массу впечатлений. Но погода что-то перестала радовать нас, вплоть до того, что даже яро препятствовала любым отчаянным попыткам продолжать наблюдения – как на станции, так и за её пределами. Ребята не могли выйти на ледник, поскольку туман мешал снегомерной съёмке, а дождь (и град, который ему сопутствовал неизменно) – плотномерной. Нередко задувал сильный ветер, который тоже был неприятен, особенно когда он дул со стороны

ледника в лица идущим. Ледник тем временем таял всё быстрее, а дождь постепенно размывал наши тропы, делая небезопасным путь к нему. Режимные наблюдения на реке тоже стали не самым приятным занятием: бегать к речке по полузатопленной местности, минуя вновь и вновь возникающие ручейки, под раскаты грома и сверкающие молнии, было страшновато. Особенно ночью. Когда град бьёт, а дождь поливает, в ночи слышно, как где-то вдали или совсем близко около тебя что-то грохочет, молнии сверкают каждые три секунды, хочется скорее вернуться домой, а пробу на изотопы никак не удаётся набрать. А дождь всё не прекращался…

И, чтобы не скучать, пришлось освоить Canasta и преферанс (это карточные игры). Начальник станции собрал всех желающих за обеденным столом и долгих полтора часа невозмутимо и терпеливо объяснял правила игры. Для закрепления мы сразу же и приступили. Играли часами, и даже днями напролёт, отвлекаясь разве что на сеансы еды. Особенно долго затягивались партии преферанса: однажды сев после ужина, остановились только под утро. Благо назавтра вновь пошёл дождь, и нам только и оставалось, как продолжить. Мы готовили много всяких вкусностей. Началось всё с пирожков с капустой и картошкой. Их испекли на второй или третий вечер после подъёма на станцию.

Один пирожок специально начинили аджикой. Это был пирожок с сюрпризом – человек, который бы его взял, должен есть его с невозмутимым видом, чтоб за столом об этом никто не догадался, а после объявить всем, что «пирожок с аджикой съел я». В другой раз сюрпризом в пирожке оказалась сосиска. Пекли блины и даже панкейки (американские блины, готовят их на молоке и жарят на сухой сковороде). За отсутствием скалки использовали термос. Однажды на ужин приготовили несколько порций пиццы, съедали по одному-два кусочка от каждой пиццы, в это время готовили следующую, и ещё, и снова… тесто не кончалось.

Делали драники, как-то раз сделали 100 вареников. Вареники получились большими-пребольшими, почти как пирожки. В конце концов, ребята приготовили даже хичины (пирог с картофельно-сырной или мясной начинкой с зеленью). Нередко в долину заходило облако и всё обволакивало туманом. Облака поднимались вверх по склону и просто оседали в долине на какое-то время. Визиты эти, как правило, приходились на вечер, но бывали и совсем ранним утром. Чуть погостив, «одурманивая» своим присутствием постояльцев, они, вздохнув, продолжали подниматься выше и выше, время от времени оседая на леднике и образуя туман уже там. Когда дело близилось к вечеру, от осевшего в долине облака в воздухе не только веяло сыростью и свежестью, но и становилось как-то ярче, отдавало даже желтизной.

Было приятно прогуляться от домика до кухни и обратно или пройти вдоль реки, оглядываясь вокруг – какой домик, с какого расстояния угадывался, и откуда хоть что-нибудь да можно было углядеть? Однажды облако пришло рано утром, но не осталось надолго, потому что его сразу сдуло, и оно прошло буквально сквозь нас наверх, как будто кто-то ловкий подгонял его. И это был наш день отъезда. Мы спускались вниз, а вокруг всё цвело и благоухало, летали бабочки, солнечные лучи играли с нами, ручей журчал…

Тата ЕЗЕРОВА

Никогда не была штатным путешественником, а значит — никакой эксперт по путешествиям. Никакой эксперт мало путешествует не потому, что является каким-то осёдлым туземцем: просто такие условия ему диктует жизнь, и большую часть времени он достаточно покорно проводит дома в Клайпеде, в своей хрущёвке, или путешествует в интернетной виртуаль- ности. Никакой эксперт искренне уверен, что это — тоже способ путешест- вовать.

Вот и Жюль Верн (Jules Vernes), описавший волнующие путешествия по миру, под водой и по дальним экзотическим странам, сам там никогда не путешествовал. То есть путешествовал, но только в мыслях, охваченный творческим подъёмом, путешествовал на аппаратах, которых в то время и в помине не было. Вернувшись к теме виртуального путешествия, следует обратить внимание на то, что данный способ путешествий пусть и не такой ощутимый, созда- ющий возможность «попробовать», «понюхать» или «примерить», но зато освобождающий от упаковки багажа, неудобств в аэропортах и от попутчиков, транслирующих иные частоты.

Последние, если таковые есть, могут стать настоящим счастьем либо подлинным несчастьем, деля с вами неудобное сидение в автобусе, решая, по какому пути двигаться, в какой гостинице ночевать и вообще как проводить время — ковыряясь в бассейне, штурмуя никогда никем не занятые средневековые замки, форты, костёлы, залы галерей, театры и иное культурное наследие, отмеченное признаваемым большинством снобской ложи знаком качества, или отыскивая альтерна- тиву, что-то неформальное. Однако попутчики, какими бы они ни были, всегда являются уроком и могут оказать огромную услугу: открыть неожи- данные стороны вашей собственной персоны. Никакому эксперту этим летом удалось «выйти в люди», а эти люди — поляки, русские и литовцы — оказались интересными художниками, критиками искусства, историками. Сносившие не одну пару обуви в путешествии по миру, красивые и один другого умнее.

Никакой эксперт знает, каким лицам присвоил бы титул «Мистер/Миссис Ум», но свое мнение оставляет при себе. Как говорил Поль Валери (Paul Valéry), «никто не напи- вается и не утоляет жажду бутылочными этикетками» — и неужели вы, не являясь суперэкстрасенсом, а просто услышав фамилию, начнете это лицо читать как книгу? Кроме этого, Никакой эксперт тренирует свой клюв для того, чтобы щебетать не о фамилиях своих попутчиков, а о полностью субъективно пережитом путешествии под названием арт-экспедиция «Близкий незнакомец: Гданьск — Калининград — Клайпеда».

С рюкзаком на плечах, дорожной подушечкой под мышкой, с не пропуска- ющей свет маской и пробками для ушей Никакой эксперт в мыслях просто путешествовал туда, куда его везли… *** Эти города, отделённые один от другого какими-то тремястами километрами и совсем нескромно, «не по-крепостному» именуемые «Жемчужинами Балтики», асы туристических агентств уже рекомендуют как особенно под- ходящие для поездок в конце недели, для проведения летнего отпуска или для иного удалого, не изрешечённого непритягательной молью цен время- препровождения.

Правда, упоминается и то, что, посещая Калининград, обязательно иметь визу, но, по дипломатическим соображениям, Никакой эксперт это называет не препятствием, а экзотическим неудобством, которое просто необходимо для того, чтобы утроба так называемых «трёх жемчужин Балтики» открылась во всей своей ширине и сладости: большими и маленькими музеями и галереями, садами и парками, книжными магазинами и библиотеками, кафе и магазинами, само собой разумеется, гостиницами и вокзалами (если случайно вы решили там переночевать или хотя бы выйти), местной флорой и фауной. С последней, при наличии желания, можно пообщаться и официально, и непосредственно:

для этого чаще всего используются русский, польский и английский языки. Литовский язык — с особенно редкими исключениями, хотя возможность встретиться с лицом литовского происхождения точно представится не один раз. Всё зависит от твоих собственных желаний, ожиданий и целей. *** Кстати, каким образом вы готовитесь к поездке в чужой, незнакомый город? Перечитываете всё, что только находите на языке, понятном вам, и чертите интересный для вас маршрут? Интересуетесь только тем, что совпадает с вашей «областью профессиональных интересов»?

Нанимаете гида? Отда- ётесь случайности? Никакой эксперт не выполнял никаких домашних работ, хотя литературы, указывающей на места, обязательные к посещению и обозрению, хватает. Никакой эксперт ехал с любимым Гюнтером Грассом (Günter Grass) и его «Данцигской трилогией», со сквозь туман услышанной (или выслушанной) историей о легенде Гданьска Лехе Валенсе (Lech Walęsа), с наверняка никогда непобедимым именем Иммануила Канта, с целью посетить памятник Людвику Гедиминасу Резе и литовский скверик (что не удалось) и с уста- новкой на то, что ни с русскими, ни с поляками лучше не говорить об «общей истории»: уже достаточно наслушались этих разговоров и насмотрелись на их последствия.

По этому случаю Никакой эксперт даже стёр кем-то инсталлированные в его голову стереотипы, что Калининград — ужасный и отсталый, а каждый поляк только и думает о том, как захватить Вильнюс со всем Вильнюсским краем. По тому же самому случаю Никакой эксперт закинул куда-то в левую часть груди открытое сердце, из-за чего вдруг стал слегка сентиментальным, несколько поэтичным, ранимым и детским (хотя от пива и вина не отказался). Кстати, из-за этого ежедневно носимого открытого сердца Никакой эксперт не смог обосновать никакой новой методологии, взглянуть на данный триптих путешествия как-нибудь концеп- туально или чертовски оригинально его интерпретировать.

«Истории бывают драматическими, — размышлял Никакой эксперт. — Настоящее время тоже разное, но, вероятнее всего, жители Гданьска, Калининграда и Клайпеды, путешествуя друг к другу, хоть немножко чувствуют, что едут «домой», не за границу, поэтому и в безопасности…» Позднее, уже в Калининграде, у Никакого эксперта опять замельтешила мысль об «общем знаменателе»: об оазисе искусства янтаря и кича, о мор- ских музеях, парках скульптур, немецком наследии, королеве Луизе, всё ещё существующем «менталитете блочных домов», о различных праздниках морей и селёдок…

«Всё равно так или иначе немножко свои», — Никакой эксперт завернулся в одеяло и безмятежно заснул: ему снилось море, Бал- тийский филиал Государственного центра современного искусства, Гданьский Центр современных искусств «Лажня», Гитис Скуджинскас, молодожёны, вешающие на перилах мостика сердце весом в 10 килограммов, Куршская коса и т.п. *** А в Калининграде, подальше от полных движения улиц, во дворах старых домов бродили кошки. Кошки-калининградки. Ни милые, ни пугливые, ни дикие, ни домашние, ни чистые, ни грязные — какие-то неопределённые. Почти прозрачные. Как пересохшие манекенщицы, которые едят столько, чтобы только не свалиться с подиума. Это даже не кошки, а какие-то городские духи, имеющие по девять жизней… В Калининграде на одном троллейбусе, номер которого Никакой эксперт не запомнил, старушка-контролёр продаёт билеты.

Билетики скручены в маленькие рулончики, и «ожерелья» этих рулончиков висят у неё на шее. Через плечо перекинута сумочка с деньгами. Она ходит по своему трол- лейбусу — он для неё как дом (интересно, сколько лет старушка работает контролёром?) — и спокойно говорит, как будто мёдом мажет ухо: «Мы любим гостей… Гостям мы рады… Счастливо…» Такая уютная, милая старушка, завернувшая свою версию истории Калининграда и Литвы в один из билетных рулончиков… В Калининграде, богатом даже семью сохранившимися городскими воро- тами, возвышается Дом Советов — грозный монстр, раздавивший когда-то стоявший здесь впечатляющий Кёнигсбергский замок (ну, хорошо, руины замка). Безмозглое и бездушное архитектурное издевательство, строительство которого началось в 1970 году. В настоящее время он всё ещё стоит пустой, несмотря на то что по случаю 750-летия Калининграда в нём был произ- ведён ремонт и даже вставлены окна. В Калининграде в галерее «Говно» чуть не первое поколение современного искусства с азартом и доверием играет начала современного искусства. Их поддерживает и поощряет вся калининградская элита кураторов и кри- тиков современного искусства.

В Калининграде есть такое художественное кафе «Квартира», действующее в прямом смысле слова на частной квартире. Там просматривают фильмы, осуществляют фото-, кино- и иное творчество, а предметы интерьера можно приобрести. Очень уютная и непосредственная атмосфера липнет к коже, как милый, уютный тёплый свитер: хочется в него влезть снова, когда доведётся посетить Кёнигсберг. В Калининграде есть… Знаете, чего доброго, легче было бы сказать, чего там нет… Калининград — органический, стихийный, контрастный, экзотический город: сохраняющий, уничтожающий, портящий, реставрирующий, растрачи- вающий, играющий, противоречащий, услужливый, наполнен и странностями, и глубинами, и поверхностными отношениями. Здесь оборванные фасады кокетничают с изысканными набережными и блестящими отелями, совре- менная стройка — с фундаментальными историческими строениями, sacrum с profanum, понятие «туалет везде» — с табличками «платный туалет»… Он очень понравился Никакому эксперту. И вспомнив сейчас Калининград, эксперт чувствует, как тело его охватывает дрожь. *** Чеслав Милош писал, что польская литература всегда склонялась больше к поэзии, чем к прозе.

Для Никакого эксперта это же видится и в польском портовом городе Гданьске: поэтичный и театральный. Несколько бутафорный, похожий на большую сцену, рассыпающийся в бесконечность мизансцен и сценографических частиц. Вот жизнетворная артерия Вислы (город пере- секают два ответвления этой реки), декорирующая город красивыми мостами, стоя на которых, приятно просто поглазеть на воду и куда-то вдаль. (Местные говорят, что она совсем не жизнетворная. Если бы более активно и разумно использовалась, но уж эта некомпетентная городская власть…)

Выразительная динамика крыш, хрупкий ажур башен костёлов. Массовые сцены туристов, происходящие на трёх улицах: на широкой улице для пешеходов Длугая (Длинная), на узкой (называемой золотой) улочке Моряцка и на длинной набережной реки Мотлава, на которую людские потоки направляют обе облюбованные туристами улицы. Ложи ресторанов, декорированные интерьерами и отличающиеся ценами, из-за которых с большим удовольствием выбираешь место зрителя на улице, а не актера — у столика, и немножко жалеешь себя, что на это serdecznie zapraszamy 1 отвечаешь только улыбкой либо каким-то thank you, а не щедрыми чаевыми. Партер доступных кафе, иногда украшенных и «лучинно-палочным» искусством. Стоячие места не всегда дружелюбных забегаловок. Хорошее пиво и вкусная еда. Официозная и альтернативная культура. Даже советские пятиэтажки и прочие многоквартирные «недоразумения» обманывают глаз и, скрывшись под макияжем реновации, практически убеждают, что они являются недавно построенными современными домами. Куда бы ни кинул взгляд, все равно что-то найдёшь. Настоящий западноевропейский город. Настоящий город свободы, где бывшая судоверфь, названная именем Ленина, стала могильщиком для коммунизма в Европе.

Переправляясь паромом на автобусе в Клайпеду, Никакой эксперт размыш- лял о том, что очень мало знает о городе, в котором живёт. Никакой эксперт много писал о провинциальности Клайпеды, нехватке культурного предло- жения высокой пробы (или даже об его отсутствии), культурной пассивности города, его апатии, поверхностных радостях, небрежности, инерции — словом, критиковал всё почти без исключений, всё тоскливо поглядывал на Стокгольм, Амстердам, Берлин или хотя бы на Вильнюс, будто Клайпеда должна быть чем-то иным. Будто сам Никакой эксперт желал бы, чтобы его сравнивали с кем-то другим. Приближающаяся береговая линия и стена монолитов тончайшим лезвием врезались во взгляд, не давая даже моргнуть. Для того, чтобы Мемельбург / Мемель / Клайпеда смогли инсталлировать своё прошлое, память и насто- ящее.

Для того, чтобы на него взглянули и с уважением, и с легкой улыбкой — глазами туриста. Чтобы места, которые для Никакого эксперта выглядят как кичевые, отражающие бессильные конвульсии что-то прикрыть, приятно обрадовали, а может, и удивили; чтобы вся мелкая архитектура, раскиданная по маленькому, охватываемому объятием Старому городу, и бесплатная экспозиция скульптур, выстроенная на аллее Мартино Мажвидо, легко и ненавязчиво подтолкнули прохожего переплыть улицу Кристионаса Донелайтиса на берег Парка скульптур. Чтобы решиться при- гласить друзей из Гданьска и Калининграда осмотреть то, что у них тоже есть, только иное: время (Музей часов, солнечные часы-календарь «Книга времени»), вести (центральное здание почты Клайпеды), море (Морской музей Литвы), древность (Музей замка), современное искусство (Клайпедский центр коммуникаций культур), театр (Клайпедский драматический театр), янтарь (Музей янтаря в г. Паланге), альтернатива («Фанерка»). Просто расслабиться тогда, когда улицы Старого города пусты, а спокойствие стен домов не утомляет.

Расслабиться и тогда, когда Клайпеда полна людей, движения, гомона: увеличивается время прогулок и посиделок. Не секрет, что это происходит в тёплое время года, когда мероприятия — в разгаре (от тучных форм фестиваля джаза и Праздника моря и вплоть до режима диеты для живущих бесплатными культурными инициативами и иници- ациями) и начинает действовать бесплатный центр СПА Балтийского моря: солнечные ванны, морская парфюмерия, массаж ветра и всё прочее — камушки, янтарики, порция мороженного, которая держится в руке в то время, как импрегнированная кремом от солнца спина отражает ультра- фиолетовые лучи. «Что стало со мной?! — испугался Никакой эксперт. — Что это за слюнтяй- ство? Что за "Превращение" Кафки?» И тогда Альбер Камю (Albert Camus) сказал: «Путешествие вовсе не приносит удовольствия. Я скорее склонен видеть в нём аскезу. Люди путешествуют ради культуры, если понимать под культурой извлечение из-под спуда самого глубокого нашего чувства — чувства вечности. Удовольствия отда- ляют нас от себя самих, как у Паскаля развлечения отдаляют нас от Бога. Путешествие как самая великая и серьёзная наука помогает нам вновь обрести себя» (пер. В.А. Мильчиной)

Гугявичуте Гитана

Перевод Генрикаса Шадаускаса

От метро «Смоленская» – на Арбат – в Московский дворик» – к театру им. Вахтангова – в гости к А. Скрябину – в Кривоарбатский к дому-цилиндру – на Сивцев Вражек – к «избе» в Староконюшенном – в Гагаринский к В. Штейнгелю – в Большой Афанасьевский – на Арбатскую площадь – на Знаменку к С. Щукину – на Ваганьковский холм. Итак, идем на Арбат. Походим по его кривым, истинно московским переулкам, заглянем в сохранившиеся дворики, полюбуемся деревянными особняками, познакомимся с музеями. Не только москвичам известно это странное слово – «Арбат». Откуда оно? Арба? Горбат?

Разные выдвигались версии, самая популярная из них – арабское происхождение названия, означающее «предместье». Исходя из первого летописного упоминания, возраст этих мест исчисляют с 1493 года. Тогда от забытой свечи в арбатской церкви Николы на Песках загорелась Москва. Территориально Арбат включает улицу с одноименным названием, начинающуюся от Арбатской площади (Бульварного кольца) и заканчивающуюся у кольца Садового, и кружево арбатских переулков, идущих от Пречистенской набережной (некоторые исследователи считают, что набережную так назвали от улицы Пречистенки, и мы будем придерживаться этой версии) и заканчивающихся Новым Арбатом включительно. В средневековье Арбат начинался от кремлевских стен и доходил до Патриарших прудов. В XVIII веке этот район облюбовало потомственное российское дворянство со звучными фамилиями. Потом, в XIX веке, знать начинает теснить зажиточное купечество.

На смену Трубецким, Лопухиным, Одоевским приходят Коншины, Морозовы, Хлудовы. Появляется состоятельная интеллигенция – врачи, юристы, преподаватели. Всегда, независимо от сословной принадлежности, на Арбате жили и живут художники, поэты, композиторы, артисты и прочие представители так называемой творческой интеллигенции и богемы. Знакомство с Арбатом начнем от Садового кольца. Для этого надо выйти из метро на станции «Смоленская» Арбатско-Покровской линии, пройти немного по Садовому кольцу в сторону Смоленской площади и перед высотным зданием Министерства иностранных дел свернуть на очень оживленную улицу, имя которой Арбат. В 1986 году эту улицу, первой в Москве, сделали пешеходной, сняли давно привычный москвичам маршрут троллейбуса, установили декоративные фонари, разбили газоны, обновили фасады домов.

Открылись новые рестораны, кафе. Появились уличные художники и музыканты. На Арбате в доме № 55 родился поэт Андрей Белый, писавший об Арбате: «Помнится прежний Арбат: Арбат прошлого; он от Смоленской аптеки вставал полосой двухэтажных домов, то высоких, то низких; у Денежного – дом Рахманова, белый, балконный, украшенный лепкой карнизов, приподнятый круглым подобием башенки. Три этажа. В нем родился; в нем двадцать шесть лет проживал». В этом доме сейчас музей Андрея Белого. Следующий за ним дом № 53 напоминает о счастливых месяцах начала супружеской жизни Александра Пушкина и Натальи Гончаровой. Напротив этого дома, тоже ставшего музеем, к 200-летию поэта появился памятник работы скульпторов А.Н. и И.А. Бургановых. Удивительно разностильна архитектура Арбата: эклектика, классицизм, модерн, конструктивизм соседствуют друг с другом. Через несколько домов от мемориальной квартиры А. С. Пушкина вправо уходит переулок, напоминающий своим названием о средневековой слободе плотников. На углу Плотникова переулка и улицы Арбат в 1935 г. построили большой серый дом, уничтожив древнюю, XVII века, церковь Николы в Плотниках. В те годы улица была правительственной трассой, по ней И. В. Сталин ездил из Кремля на свою дачу в Кунцево.

По всей трассе дежурили люди в штатском, они стояли в подъездах, прогуливались по прилегающим переулкам. Церкви – а их на одном только Арбате было целых три – мешали. Но не будем отчаиваться, не все было разрушено. В переулке неподалеку сохранилась старинная церковь и небольшая площадь перед ней. Небольшая, но знаменитая, больше известная не по своему названию, а по картине в Третьяковской галерее и по фамилии ее автора. Наверно, вы уже поняли, что речь идет о картине В. Д. Поленова «Московский дворик», и в этот дворик, который называют Поленовским, мы сейчас отправимся. Чтобы его увидеть, свернем налево в Спасопесковский переулок и подойдем к дому № 3. В этом доме жил прозаик Борис Зайцев, один из замечательных представителей Серебряного века. Дом № 3 значительно перестроен, надстроен двумя этажами. И, тем не менее, он является достопримечательностью.

В гостях у Бориса Зайцева бывали Вячеслав Иванов, Андрей Белый, Константин Бальмонт, Леонид Андреев, Максимилиан Волошин. Здесь состоялось прощание Бориса Зайцева с московским двориком, со Спасопесковской площадью, с Арбатом, с Москвой: «Пришел час, подъехали наши извозчики, передвинулись вниз чемоданы, присели мы на кровать, помолчали, перекрестились, да с Богом и тронулись. Извозчики нас везли по тому же Арбату юности нашей, мимо Николы на Песках, на Виндавский вокзал. Извозчики были обыкновенные. Тащились серенькою рысцой. Москва медленно протекала мимо». Дом Бориса Зайцева обращен к церкви Спаса Преображения на Песках, и знают эту церковь не одни только москвичи, потому что именно она изображена на чудесной картине В. Д. Поленова. В 1878 году В. Д. Поленов, приехав в Москву из Петербурга, решил подыскать подходящее жилье. Художнику приглянулся дом № 5/17, что был на углу Трубникова и Дурновского переулков (ныне Композиторская улица). «Увидел на двери записку, зашел посмотреть, и прямо из окна мне представился этот вид. Я тут же сел и написал его», – вспоминал художник.

По храму Спаса Преображения на Песках получил название и переулок, который огибает небольшую Спасопесковскую площадку. Пожалуй, именно эту площадь, расположившуюся между Садовым кольцом и Арбатом – Старым и Новым, можно назвать одной из самых московских по духу среди всех сохранившихся старинных площадей центра столицы. Расположенная вдали от главных магистралей, уютная, соразмерная пешеходу, а не бешено мчащимся машинам, Спасопесковская площадь как бы приглашает нас к путешествию по московской истории. Храм, запечатленный В. Д. Поленовым, был построен в 1711 году на месте деревянной церкви Стрелецкой слободы (Спасопесковский переулок, дом 4а). Впервые в документах храм упоминается еще в середине XVII века, и названия-адреса его тогда звучали весьма колоритно: «В Стрелецкой слободе в Тимофееве приказе Полтева», «на песках за Смоленскими вороты», «за Арбатскими вороты в Филиппове приказе Оничкова». Спасопесковский храм не единожды перестраивался в XVIII-XIX веках. Значительные суммы на ремонт храма выделил двоюродный брат И. С. Тургенева – С. П. Тургенев, живший в 80-е годы XIX века в доме № 8, который уцелел до нашего времени.

Давайте перейдем площадь по диагонали и остановимся у одноэтажного отреставрированного дома, выходящего фасадом на красную линию улицы (то есть линию застройки). Дом этот – замечательный образец «послепожарной» московской архитектуры – построен по окончании войны 1812 года. В 1821–1822 годах здесь жил П. А. Вяземский, во второй половине XIX века (1840-1880) домом владел внук известного архитектора – Николай Александрович Львов. Его стараниями в 1871 году был создан сквер, торжественно названный «Общественным Пушкинским садом», но это название не прижилось, поскольку Спасопесковская площадь начисто лишена какой бы то ни было торжественности. Имя Пушкина появилось здесь не случайно – поэт часто бывал у своих друзей в арбатских переулках. Ближе к Композиторской улице находится самый респектабельный и наиболее известный москвичам дом на Спасопесковской площади. Он был построен в канун Первой мировой войны для крупнейшего промышленника Н. А. Второва по проекту архитекторов В. Д. Адамовича и В. М. Маята.

Дом числится под № 10. Причудливое название «Спасохаус», соединяющее в себе русское название площади и английское слово «дом», объясняется тем, что уже более 60 лет в бывшем особняке Второва размещается резиденция посла США. На этом доме можно было бы поместить несколько мемориальных досок. Например, о том, что в 1935 году здесь исполнялась опера Сергея Прокофьева «Любовь к трем апельсинам» и дирижировал сам композитор. На приемах в этом доме бывал М. А. Булгаков, и некоторые исследователи его творчества считают, что одна из важнейших сцен романа «Мастер и Маргарита» – бал у сатаны – происходит именно в интерьерах роскошного «Спасохауса». Из подлинных событий в истории этого дома интересно вспомнить и то, что в 1918 году на похороны Н. Второва последний раз легально, с разрешения новой власти, собралась московская буржуазия. По этой же стороне сохранился уникальный дом с воротами. Давайте подойдем к этому дому под номером 6.

Дом А. Г. Щепочкиной (назван по имени владелицы) был построен в 1820 году на каменном фундаменте, сохранившемся после пожара 1812 года. Выходящий на улицу фасад украшен колоннами, соединенными арками. Примыкающие к дому белокаменные ворота не имеют аналогий в московской архитектуре, специалисты относят их к середине XVIII века. В центре Спасопесковской площади небольшой памятник А. С. Пушкину работы скульптора Ю. Динеса, установленный в этом небольшом сквере в дни празднования 500-летия Арбата. Спасопесковская площадь, Поленовский дворик – одно из замечательных по своей истории мест, знаменитое и, одновременно, незнакомое для многих. Знают картину В. Д. Поленова «Московский дворик», но чаще всего не представляют, где он находится. Действительно, не такто просто найти эту площадь, спрятавшуюся между улицами Арбат и Новый Арбат. Мы расстаемся с этим уютным уголком Москвы, еще раз хочется вспомнить Бориса Зайцева, написавшего очерк «Улица Святого Николая»: «Священники звонят в церквах Арбата – Никола Плотник, Никола на Песках и Никола Явленный – спокойные и важные, звоном малиновым, в ризах парчовых, вековечных».

Все три перечисленные им церкви были уничтожены в 20–30-е годы. Из Поленовского дворика, с его тишиной и патриархальностью, мы снова окунулись в карнавальную, постоянно праздничную атмосферу Арбата. Нас окружают яркие фасады бывших доходных домов, больших и совсем крошечных магазинчиков. В доме № 30 уже не один десяток лет размещается зоомагазин. Напротив зоомагазина – дом № 37. В 1834–1835 гг. владелицей этого дома была знаменитая трагическая актриса Екатерина Семенова. Ее талантом восхищался А. С. Пушкин. Это о ней он писал в «Евгении Онегине»: «Там Озеров невольны дани Народных слез, рукоплесканий С младой Семеновой делил…» В конце XVIII века на месте этого дома стоял дворец, пострадавший от пожара 1812 года. Тогда Арбат сгорел почти полностью, но очень быстро, в течение пяти лет, был вновь отстроен. Поднялся из руин и дом № 37, воссозданный в модном тогда стиле ампир. Ампирных особняков до сих пор много сохранилось в районе Арбата.

Мы подошли к зданию, которое хорошо известно театралам. В доме № 26 театр имени Евгения Вахтангова работает с 20-х годов. В те годы на этом месте стоял особняк, перестроенный под театр. Летом 1941 года в него попала фашистская бомба, в 1947 году по проекту архитектора П. В. Абросимова возвели театральный вахтанговский дом, к которому мы давно привыкли. Влево, от здания театра, перпендикулярно Арбату, уходит Большой Николопесковский переулок, названный по бывшей здесь церкви Николы на Песках. В этом переулке в доме № 11 жил в 1912–1915 годах выдающийся композитор Александр Скрябин.

Эти годы были для него особенно плодотворны. «Поэма экстаза», «Прометей», «Божественная комедия» были сочинены Скрябиным в этом доме, здесь же им были продемонстрированы первые концерты светомузыки. Квартира Александра Скрябина имела особую притягательность для друзей и коллег, здесь бывали Сергей Рахманинов, Константин Бальмонт, Вячеслав Иванов, Леонид Пастернак. Умер А. Скрябин молодым, 43 лет, отпевали его в стоявшем тогда напротив храме Николы. Церковь уничтожили в 1932 г., не посчитавшись даже с тем, что с Николы на Песках начиналась летопись Арбата в 1493 году. В следующем по переулку доме № 13 в 1919–1920 годах жил Константин Бальмонт. Годы были тяжелые, голодные.

Борис Зайцев вспоминает о тогдашней жизни поэта, с которым соседствовал и был дружен: «Нищенствовал, голодал в леденевшей Москве, на себе таскал дровишки из разобранного забора, как и все мы, питался проклятой «пшенкой» без сахару и масла». В 1920 году Константин Бальмонт из этого дома уехал во Францию, где скончался в 1942 году, тоже в нищете. В советские годы многие арбатские переулки были переименованы, но в конце 80-х – начале 90-х годов большинству из них вернули старые названия, и теперь мы с вами легко ориентируемся в Москве, перечитывая классику, – Пушкина, Льва Толстого, Бунина. Старые имена улиц, переулков, площадей могут многое рассказать. Например, Спасопесковский переулок: даже если вы ничего о нем не знаете, по названию понятно, что в этом переулке есть или был храм, посвященный Спасителю, и что почвы в этом месте песчаные. На противоположной стороне улицы Арбат начинается Кривоарбатский переулок. И уж никак прямым его не назовешь. Действительно, изгиб у него довольно крутой. В этом переулке есть дом, о котором написаны статьи, диссертации, книги.

Дом № 10 повлиял на развитие мировой архитектурной мысли. Ничего более странного вы больше не увидите в Москве: два вертикальных цилиндра, врезанные друг в друга, с множеством шестиугольных, вытянутых по вертикали окон. Здание трехэтажное, с балконом и надписью, сообщающей имя автора – архитектор Константин Мельников. Построен в 1927–1929 гг. на земле, отданной зодчему в частную собственность. «Это в те-то годы, в годы повсеместной национализации!» – подумаете вы. И, тем не менее, именно в 20-е годы на Арбате началось строительство экспериментального жилого дома, особняка советского времени. Дом Константина Мельникова вполне можно назвать одним из шедевров советской архитектуры. Им же созданы в Москве несколько зданий рабочих клубов, самый знаменитый из них – клуб имени И. В. Русакова на Стромынке. Собственный дом Мельникова сейчас принадлежит его потомкам, окружают дом бывшие доходные дома и нововоздвигнутые уродцы. По Кривоарбатскому мы выходим в Плотников переулок, справа остается шумный Арбат, а мы повернем налево и окажемся в переулке с очень странным названием Сивцев Вражек. Переулок Сивцев Вражек по протяженности может почти сравниться с самим Арбатом: начинается от Гоголевского бульвара, идет параллельно Арбату и заканчивается у Денежного переулка. Хотя сказать «идет параллельно» – это для московских улиц, признаться, очень большая натяжка. В центре легко заблудиться, вернее, закружиться в кривизне, изломах улиц и переулков. Сивцев Вражек в этом смысле не исключение. Конечно, не специально москвичи создали такую путаницу, просто в средневековье не вызывали бульдозер, чтобы выровнять стройплощадку. Строили, исходя из особенностей места. Если холм – его не срывали, и «лепились» дома по склонам, препятствие редко уничтожали – себе дороже. Сейчас мы удивляемся, как же умели наши предки выбрать место для строительства храма, дома, усадьбы, монастыря. А они просто не конфликтовали с природой, жили и строили во взаимодействии с ней. Вот так постепенно создавалось неповторимое кружево арбатских переулков. На Сивцевом Вражке в древности был овраг, по которому текла речка Сивец, или Сивка, существует и то и другое названия. В начале XIX века речушку убрали в трубу. Возможно, цвет воды в реке был серого – сивого, оттенка; возможно, на берегу паслись царские лошади сивой масти. Помните: Сивка-Бурка?..

Впадала река в ручей Черторый, а он, в свою очередь, – в Москву-реку недалеко от храма Христа Спасителя. В Сивцевом Вражке мы сначала подойдем к деревянному дому № 30, хотя определить, что он деревянный, довольно сложно. Настоящий барский дом: с фронтоном, колоннами, большими, парадных пропорций, окнами. Штукатурка скрывает подлинный материал, из которого он построен. Перед нами один из образцов деревянного московского ампира, появившихся на Арбате после пожара 1812 года. Местные жители давно называют этот дом «аксаковской тридцаткой», в 40-е годы XIX века Сергей Тимофеевич Аксаков, преданный Арбату литератор, жил в этом доме. В арбатских переулках «рассыпано» множество домов, в которых жили Аксаковы в разные годы. Сивцев Вражек воистину писательский очаг – Лев Толстой снимал квартиру в доме № 34 в 1850–1851 годах. В домах № 7 и № 25, принадлежавших родственникам Александра Ивановича Герцена, собирались единомышленники писателя, обсуждая извечно русское «кто виноват» и «что делать». А кстати, роман А. И. Герцена «Кто виноват?» был написан в доме № 27, в нем и в «аксаковской тридцатке» сейчас открыты литературные музеи. За Калошиным переулком Сивцев Вражек пересекает Староконюшенный, в этом месте в XVIII веке размещалась Конюшенная сторожевая слобода. Нас с вами привлечет в Староконюшенном дом № 36. Совершенно неожиданно увидим после дворянских особняков большую бревенчатую русскую избу с резными наличниками, крылечком, причудливым карнизом. Но осталась эта изба совсем не от Конюшенной слободы, а смастерили ее в 70-е годы XIX века по проекту архитектора А. Гуна.

Заказчиком был известный московский предприниматель А. Пороховщиков, который стал сдавать это замечательное здание издателям, преподавателям, изобретателям. Жил здесь некоторое время философ Сергей Трубецкой, читал лекции Иван Сеченов – знаменитый ученый-медик, музицировал Александр Скрябин. Судьба этого дома нетипична – он стал собственностью потомков А. Пороховщикова. Более ста лет назад макет дома-избы на Всемирной выставке в Париже был удостоен архитектурной премии.На противоположной стороне переулка нельзя не обратить внимание на два доходных дома № 39 и № 41 в стиле модерн, украшенных керамикой. Эти дома построены по проектам архитектора начала XX века Сергея Гончарова. В Москве сохранилось еще несколько домов, созданных этим архитектором, и все они оригинальны, отмечены вкусом, талантом зодчего. Стоит заметить, что архитектор принадлежал к знаменитому гончаровскому роду, породнившемуся с А. С. Пушкиным. Дочь С. Гончарова – великая русская художница Наталья Сергеевна Гончарова. У многих домов в Староконюшенном интересная история и своеобразная архитектура, но есть в соседнем переулке удивительный дом, с которым надо познакомиться непременно. Мы пойдем в противоположную сторону от улицы Арбат и свернем в Гагаринский переулок. Мы пришли сюда ради небольшого – в один этаж со стороны переулка и в два этажа со стороны двора – деревянного дома, в который был влюблен Иван Алексеевич Бунин. В научной литературе это здание называют домом Штейнгеля.

После московского пожара 1812 года на погорелом месте для барона В. И. Штейнгеля неизвестный архитектор (предполагают, что это мог быть сам Осип Иванович Бове, хороший знакомый хозяина дома) в 1815 году строит изящный деревянный дом. Уже при других хозяевах сюда приходил Лев Толстой, интересовавшийся биографией Штейнгеля – декабриста, масона, человека чести. В доме сохранились масонские изображения и тайный ход. В те годы, когда здесь бывал Л. Н. Толстой, у хозяев Лопатиных собиралось весьма интересное общество: Владимир Соловьев, Афанасий Фет, Василий Ключевский, Иван Бунин. Бунин в одном из писем признался, что в те годы ему показалось, что он влюблен в дочь хозяев, но потом понял: по-настоящему-то он был влюблен в дом, маленький, уютный, истинно московский. Дом стоит на перекрестке Гагаринского и Хрущевского переулков. Вернемся немного назад по Гагаринскому и дойдем до Большого Афанасьевского переулка, в котором в 1832 году, летом, появился тогда никому не известный Николай Васильевич Гоголь. Его представили литераторам, собиравшимся в доме № 12 у Сергея Тимофеевича Аксакова. Представил Гоголя историк М. П. Погодин, и это была первая встреча Гоголя с литературной Москвой. А в доме № 26, строение 3, с 1900 по 1932 год жил один из талантливейших скульпторов начала XX века Н. А. Андреев.

Целых 32 года в одном переулке! Две скульптуры из многих им созданных надо увидеть обязательно. Это памятник Федору Петровичу Гаазу, святому доктору, в Малом Казенном переулке во дворе бывшей Полицейской больницы, и памятник Н. В. Гоголю во дворе дома № 7 по Никитскому бульвару. Большой Афанасьевский переулок, как и Малый Афанасьевский переулок, проложенный рядом, назван по церкви Афанасия и Кирилла Александрийских.

Церковь известна с XV века, сгорела в 1812 году, через несколько лет была отстроена заново, в 1932 году храм закрыли, а с 1992 года богослужения возобновлены. Большой Афанасьевский вывел нас снова на оживленный Арбат. Справа уже видна Арбатская площадь, впереди – совсем близко подошедший в этом месте – Новый Арбат. Слева – панорама уходящего в сторону Смоленской площади Арбата. Раньше отсюда хорошо был виден храм Николы Явленного, стоявший по правую сторону улицы, там, где сейчас дом № 16. Помните в «Войне и мире» Л. Н. Толстого: «Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился…», и еще: «Путь Пьера лежал через переулки на Поварскую и оттуда на Арбат к Николе Явленному…». С XVII века славилась церковь своей шатровой колокольней, украшенной столбами-кубышками, скульптурно выступающими наличниками, прямоугольными ширинками. Колокольню уничтожили в 1931 году, храм – в 1933. Арбат, как мы с вами убедились, место писателями обжитое. В одном из рассказов И. А. Бунина читаем: «Жил я на Арбате, рядом с рестораном «Прага», в номерах гостиницы «Столица». Гостиница «Столица» помещалась на втором этаже дома № 4, И. А. Бунин не раз в ней останавливался. Номера «Столицы» примыкали к угловому двухэтажному дому, у которого длинная архитектурная история. Дом XVIII века неоднократно перестраивался, обновлялся. Извозчики XIX века прозывали открывшийся в этом доме трактир «Брага» и, вероятно, имели к тому основания, хотя его истинное название было «Прага». В самом начале XX века объявился предприимчивый купец с замечательной фамилией Тарарыкин, пригласил известного архитектора Кекушева, и очень скоро на месте «Браги» был построен ресторан, пользовавшийся большой популярностью у творческой элиты.

Незадолго до Первой мировой войны, пока еще сильны были общеевропейские связи, в «Праге» принимали Эмиля Верхарна. Большие торжества в ресторане проводились в память Николая Рубинштейна, основателя Московской консерватории, а также по поводу спасения картины И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван», изрезанной душевнобольным посетителем Третьяковской галереи и возрожденной заново. Любопытно, что Общество истории российских древностей заседало под председательством нашего замечательного историка Василия Осиповича Ключевского в «Праге». После революции прервалась на некоторое время трактирно-ресторанная летопись этого дома, но уже в 1924 году Владимир Маяковский отметил: «В столовой Моссельпрома – бывшая «Прага», там весело, чисто, светло и уютно, обеды вкусны и пиво не мутно!» «Прага» открывалась, закрывалась, перестраивалась сейчас напоминает кому утюг, кому корабль этаким флагманом выводящий древнюю улицу Арбат на обширные просторы Арбатской площади. Увы, красивым открывшееся перед нами пространство не назовешь, есть здесь известные нелепости. Прежде всего, отметим, что перед нами не одна, а две площади – Арбатская площадь, на которую выходят улица Арбат, Малый Афанасьевский переулок и улица Знаменка, и непосредственно к Арбатской примыкающая площадь Арбатских ворот, на которую выходят улицы Новый Арбат и Воздвиженка. Появилось такое разделение в 1993 году.

На площадях соседствуют павильон метро «Арбатская» в форме пятиконечной звезды и восстановленная на старом месте церковь Бориса и Глеба. Кинотеатр «Художественный» появился здесь в самом начале XX столетия. Перед Первой мировой войной его приобрел Ханжонков, перестроил, пригласив лучшего архитектора того времени Федора Шехтеля. Хорошо видно, что Арбатская площадь – это транспортный узел, здесь встречаются Никитский и Гоголевский бульвары, улицы Новый Арбат, Воздвиженка, Знаменка. До появления в Москве в XVIII веке бульваров в центре площади стояла проездная башня с воротами, в XVII веке здесь успешно сражался с поляками князь Дмитрий Пожарский. К Арбатской площади обращен памятник Н. В. Гоголя, работы скульптора Н. В. Томского. С 1909 по 1952 годна этом месте стоял памятник Н. В. Гоголю работы другого мастера – замечательного скульптора Н. Андреева. Но власти посчитали, что в облике великого писателя недостает оптимизма и перевезли андреевский памятник во двор дома № 7 по Никитскому бульвару, в тот самый двор, где Гоголь скончался, уничтожив за десять дней до смерти свои рукописи. Часть Арбатской площади с 1909 года именовалась несколько лет Гоголевской.

Минуя памятник, мы попадаем на улицу Знаменку, еще недавно в советское время называвшуюся улицей Фрунзе. Значительное пространство занимает здание Министерства обороны (архитектор М. В. Посохин) А первое здание по Знаменке справа не менее внушительно и принадлежит этому же ведомству – бывшее Александровское военное училище. Свернем за этим зданием в переулок направо и увидим классический барский дом, украшенный чугунным балконом. Дом менял владельцев, у Трубецких здесь бывал А. С. Пушкин, но нас с вами интересует последний перед национализацией хозяин, сумевший «обмануть» всю Францию. Им был московский предприниматель Сергей Иванович Щукин, миллионер, удачливый предприниматель, не получивший никакого художественного образования. Тем не менее, в сорокалетнем возрасте «финансовая акула», как его прозвали в Москве, вдруг начинает приобретать картины французских художников, к творчеству которых и во Франции, и в России в то время ни публика, ни музеи не проявляли никакого интереса. Сергей Щукин собрал уникальную коллекцию: полотна Гогена, Ван Гога, Пикассо. Некоторые картины для украшения своего дома С. Щукин специально заказал Анри Матиссу, который гостил у него в Москве. После революции коллекция была национализирована, картины через некоторое время передали в Эрмитаж и в Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина на Волхонке.

Увы, мы не видим мемориальных досок на этом знаменитом доме, а ведь по воскресеньям Сергей Щукин открывал двери для всех желающих посмотреть коллекцию, на это время превращая свой дом в музей. Здесь побывал весь русский авангард того времени: Михаил Ларионов, братья Бурлюки, Наталья Гончарова, Владимир Маяковский и многие другие. Мне невероятно повезло: несколько лет тому назад удалось побывать в этом доме (провели «под прикрытием», якобы как жену офицера), – пройти по знаменитой деревянной лестнице, заглянуть в несколько кабинетов, – «щукинский дух» сохранился и до нашего времени, некоторые помещения, в том числе те, в которых останавливался Матисс, уцелели. Конечно, здесь должен быть музей, воссоединённая коллекция картин Сергея Ивановича Щукина. А пока дом принадлежит военному ведомству.

Мы заглянули в Большой Знаменский переулок и вновь возвращаемся на Знаменку, получившую свое название по церкви Знамения Пресвятой Богородицы. Стояла она именно на этой заасфальтированной площадке, по которой мы проходим. Улица Знаменка одна из самых старых в Москве, известна с XIII века благодаря проходившему по ней торговому пути в Новгород. Она разделяет два древних московских района: Чертолье – по правой стороне, Ваганьково – по левой стороне улицы. Перейдем улицу и подойдем к дому № 12, перед которым в скверике поставлен бюст военачальника Михаила Фрунзе (скульптор 3.М. Виленский). В представительном особняке с колоннами сейчас размещается музыкальная школа имени Гнесиных, знающие люди называют это здание Знаменским Оперным домом, от которого с 1776 года ведет начало Большой театр. В середине XVIII века здесь был центр театральной жизни Москвы. Спускаемся по улице вниз, влево уходит Староваганьковский переулок, соединяющий улицу Знаменку и улицу Воздвиженку. Первое известие об этой местности относится к середине XV века: «Приде князь великий на Москву месяца ноября в 17 день и ста на дворе матере своея за городом на Ваганкове».

Название местности объясняют по-разному: может быть, оно отсылает к поселению жителей из Архангельской губернии с реки Ваги; или, возможно, к собиравшемуся за взвешивание товара «ваганному» налогу; вполне вероятно также и то, что здесь была слобода скоморохов, ваганов, известны проходившие здесь народные гулянья – «безлепицы». Здесь же находился и средневековый царский псарный двор со звериными потехами, переведенный потом в Новое Ваганьково на Трех горах. В переулок обращены великолепные ворота усадьбы Г. Е. Пашкова, купившего землю в престижном месте на Ваганьковском холме напротив Кремля. Дом этот хорошо виден с Боровицкой площади, на которую выводит нас улица Знаменка. Боровицкая площадь шумная, потоки машин идут с Большого Каменного моста, набережной Москвы-реки, улиц Волхонки, Знаменки.

Дворец Пашкова поставлен на бровке Ваганьковского холма. Двенадцать колонн украшают центральный дом и два флигеля по бокам. Каждый из флигелей построен как маленький дворец. Все украшено скульптурами, вазонами, балюстрадами. Венчает ансамбль бельведер, что в переводе с французского означает «милый вид», и действительно, с ротонды до сих пор открывается чудный вид, несмотря на все те изменения, которые внесло в облик города время. Этот дворец создан по проекту выдающегося зодчего XVIII века Василия Ивановича Баженова. В 1812 году дворец горел, восстановил его архитектор Осип Иванович Бове.

В 1839 году роскошное строение приобрела казна для нужд Университета, в середине века здесь размещается библиотека и редчайшая коллекция графа Румянцева. Со стороны Знаменки на здании помещают надпись: «От государственного канцлера графа Румянцева на благое просвещение». Наш маршрут от Арбата до Ваганькова подошел к концу. Помните, именно здесь прощались с Москвой герои романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»: «На закате солнца высоко над городом, на каменной террасе одного из самых красивых зданий в Москве, здания, построенного около полутораста лет назад, находились двое: Воланд и Азазелло. Они не были видны снизу, с улицы, так как их закрывала от ненужных взоров балюстрада с гипсовыми вазами и гипсовыми цветами. Но им город был виден почти до краев… Воланд заговорил: – Какой интересный город, не правда ли? Азазелло шевельнулся и ответил почтительно: – Мессир, мне больше нравится Рим! – Да, это дело вкуса…»

Нина ДАВЫДОВА

В 1812 г. Малоярославец был маленьким уездным городом, одним из многих, получившим этот статус во времена Екатерины II. Небольшой городок на правом берегу реки Лужи стал местом решающего сражения Отечественной войны 1812 г.

Когда армия Наполеона Бонапарта 8 (20) октября 1812 г. вышла из Москвы, то уже не было никакой надежды на дальнейшее продвижение вглубь России: необходимо было с минимальными потерями отходить к границе Российской империи. Наполеон надеялся выйти к Калуге и дальше продвигаться по территории, не пострадавшей от боевых действий. 12 (24) октября 1812 г. начался бой между французской армией, вступившей с севера в город Малоярославец, и русским войском, закрепившемся южнее города. Бой продолжался до темноты.

На небольшой территории, ограниченной рекой, сошлось свыше 20 тыс. солдат. К исходу боя потери каждой армии составляли около 6 тыс. солдат. Тактически французы победили: они захватили город, а русская армия отошла к укрепленному рубежу, охватывавшему город полукольцом. Однако французы остались в городе, в буквальном смысле стертом с лица земли. И не оставалось надежды, что в следующем бою русскую армию удастся отбросить от города. Армии Наполеона пришлось повернуть к Смоленску и пройти по разграбленной ими же дороге.

Великая Россия. Все города от Калининграда до Владивостока / авт. текста Павел Владимирович Лурье.

Древний Смоленск был мощным укреплением в 860-х гг. Город располагался на важнейшем международном торговом пути того времени из варяг в греки, соединявший через систему рек Балтийское море с Чёрным. В XIV в. в Восточной Европе сформировались новые центры силы, одним из которых стало Великое княжество Литовское.

До 1385 г. литовский князь и его подданные исповедовали православие, поэтому неудивительно, что многие русские князья, и среди них смоленские, искали поддержки у Литвы. С XIV в. до 1654 г. московские правители в войнах с Литвой (с 1569 г. — Речь Посполитая) в первую очередь стремились отвоевать Смоленск.

Город в 1812 и 1941 гг. становился ареной ожесточенных сражений. 16–17 августа 1812 г. состоялась первая крупная битва между русской и французской армиями. Хотя русская армия оставила город, французы понесли значительные потери. С 10 июля по 19 сентября 1941 г. бои на 600-километровом фронте под Смоленском развернулись между Красной армией и армией Третьего рейха. Ценой колоссальных потерь удалось остановить стремительное продвижение немцев. Идея молниеносной войны, на которую рассчитывало немецкое командование, улетучилась.

Великая Россия. Все города от Калининграда до Владивостока / авт. текста Павел Владимирович Лурье.

…Мышкин и Углич – это города-соседи. Достопримечательности каждого из них полно перечислены и хорошо раскрыты во многих книгах, буклетах, проспектах. Но ни в ОДНОЙ из них не рассказано о местностях, лежащих между ними, о сёлах, деревнях, лесах, проплывающих за окошками туристических автобусов. И сегодня мы постараемся восполнить этот недочёт. Из Мышкина в Углич всего удобней добраться по «мышкинскому», то есть по левому берегу Волги.

По улице Лесной ваш автомобиль поедет из Мышкина, и с правой стороны Вы увидите первую примечательность – Цыганский бор. Этот лесной массив – единственный в ярославском Верневолжье остаток древних береговых сосновых боров. Громадные сосны, особенно те что стоят в глубине массива, прожили по двести и более лет и впечатляют своей красивой старостью. На всей верхней Волге больше не сохранилось ни единого участка стародавнего богатырского леса.

Каждое из его деревьев – это подлинная природная драгоценность и каждое давно стало редкостью и примечательностью. А Цыганским бор называется потому, что в старину здесь останавливались таборы цыган, для которых здесь было узаконенное городской Думой место отдыха. Их шатры и телеги добавляли бору яркой необычности, а песни и музыка будили его вековую тишину. Миновав бор, Вы увидите впереди церковь старинного села Поводнево. Храм Преображения Господня, построенный в 1763 году, сохранил и благолепие интерьеров и весь ансамбль ограды и Святых ворот. Ещё недавно совершенно нетронутой оставалась и роспись, исполненная летом далёкого 1836 года, но её не миновали поздние «поновления». В этом селе родился и вырос известный новомученик Андроник Пермский.

Некогда село было центром обширном волости, населённой крестьянами-ремесленниками, которые не только обрабатывали землю, а и шили прекрасную обувь и катали тёплые и красивые валенки. А из новой славы села нужно назвать то, что Поводнево – это родина Героя советского Союза С.А. Самкова, в Великую Отечественную войну первым форсировавшим реку Вислу. Следующее селение – это деревня Палкино. С правой стороны дороги путники заметят старый крестьянский дом, убранный резьбой. Он хранит память о мужественном защитнике Веры, беззаветно преданном Богу архиепископе Андронике Пермском. В гражданскую войну он был казнён большевиками и имя великомученика чтут и в далёком Пермском крае, и на его родной мышкинской земле. А этот дом он построил для семьи своей сестры, и именно он чудесным способом один уцелел при великом пожаре, сгубившем почти всю деревню.

Люди всегда верили, что этим спасением он обязан молитве святого Андроника. Дальше за живописным оврагом и перелеском слева откроется деревня Крутец. Лучший вид на неё открывается с Волги, и его давно облюбовали художники. А один из них, известный русский мастер кисти Г.В. Соцков имел здесь домик и каждое лето много работал на этюдах. Он автор большого «параллельного» цикла картин «Волга вчера и сегодня», показывающего великую реку в разные века её истории, многие из этих работ имеют здешнее верхневолжское происхождение. Следующей на нашем пути оказывается совсем крошечная деревенька Васильевская. В ней всего три дома, но и у такого селения есть своя серьёзная слава. 3десь родился и жил Герой Советского Союза К. Левашов, в Великую Отечественную войну его полк первым преодолел реку Дунай.

И через неширокий лес наше шоссе выходит на перекрёсток дорог, с которого слева хорошо видно село Сера с его старыми и новыми домами, с его двумя храмами и с его долгой историей. Она идёт от средневековых дворянских времён, когда и села ещё не значилось, а на его месте стояла усадьба Берёзово. А самый интересный период его жизни пришёлся на середину XIX века, когда здесь трудились увлечённые просветители крестьян, смелые общественные деятели и знатоки народной жизни священники… Так было. Но ХХ век внёс свои «уточнения» в сельскую жизнь и в селе размещался один из лагерей горестно знаменитого ГУЛУГ(а). Это время неузнаваемо изменило село и теперь об его красивом прошлом напоминает лишь хорошо видный издали Покровский храм. А наша дорога бежит с горки на горку и впереди мы видим придорожную часовню, красиво отмечающую административную границу муниципальных районов Мышкинского и Угличского. Это Алексеевская часовня, построенная заботами Главы Мышкинского района А.Г. Курицина, исполненная замечательным кузнецом и на все руки мастером Василием Тёркиным.

А Алексеевской она названа потому, что древнего святителя, митрополита Алексия, воспитателя Дмитрия Донского, в Мышкине всегда считали своим земляком, и один из храмов нашего города был посвящён именно ему. Храм этот был утрачен в советские времена, но мышкинцы перенесли святое имя на эту придорожную памятную часовню. …Большая деревня Нинорово интересна тем, что здесь долгие годы жил и писал один из лучших знатоков такой уникальной темы, как «Синьцзяньская революция в Китае». …Его книги о борьбе народа уйгуров за независимость, об их недолговечной свободной республике, о трагедии русских эмигрантов, пошедших сражаться за свободу приютившего их народа – это интересное и необычное явление историографии. …Село Егорьевское покажет путнику выходца из XVIII века – храм святого Георгия-Победоносца, построенный некогда весьма известными в Верхневолжье дворянами Скрыпицыными, которые гордились своим знаменитым родичем, митрополитом Иоасафом, действовавшим в юные годы Ивана Грозного; достойной службой своих предков в боях и подходах; достойным положением представителей рода при императорском дворе. Кучино, маленькая усадьба Скрыпицыных, располагалась совсем рядом,за речкой Посней, её старые деревья видны и сейчас. …А главная примечательность деревни Ивашково – это конечно, весьма своеобразный «Музей другого мира», который рассказывает посетителям о суевериях и забытых предрассудках старинного деревенского люда. Но обо всём этом гостям они расскажут сами. …Прихотливый изгиб дороги через ручей Орлек отмечает место очень древнего сельца «Дмитриевский погост на Орлеке».

Сейчас здесь ничего не сохранилось кроме достаточно нового кладбища, а когда-то церковь, построенная ещё в 1703 году, старший, её усадебные постройки и знаменитые МОГИЛЫ кладбища могли напомнить о роде здешних дворян Григорьевых и об их нежданно состоявшемся родстве с российским императорским домом… Какие романтические легенды и подлинные воспоминания витали над этим местом! А наша поездка из Мышкина в Углич близится к концу. Некогда известные места Алтыново и Красное, стоящие на самой дороге, давно утратили свою прелесть и свои примечательности, здесь больше нет ничего усадебноизящного. Но с горы от Красного открывается едва ли не лучший вид на реку Корожечну и панораму Углича.

И здесь мы передаём «эстафету» нашего рассказа соседям-угличанам. А перед расставанием с путешественниками оговоримся, что из Мышкина в Углич есть и заволжская правобережная дорога от мышкинской переправы и там тоже есть свои примечательности, о них рассказано в первом маршруте – «К святому Кассиану». Но левобережная дорога, по которой мы с Вами «ехали» сейчас, прямей и проще! И… И в следующем, седьмом выпуске наших маленьких путеводителей мы продолжим свои рассказы гостям, обратившись к маршруту Мышкин–Рыбинск.

В.А.Гречухин

Многочисленные гости Мышкина очень часто интересуются интересными маршрутами, пролегающими от нашего города. Нередко они бывают склонны остаться у нас ночевать, а утром продолжить своё путешествие, для таких людей и написана эта серия маршрутов. Эти маршруты охватывают широкий круг достопримечательностей в ближних и дальних окрестностях города. В сегодняшнем седьмом выпуске этой серии мы рассказываем о пути на Рыбинск. Он начинается с мышкинской переправы, которая уже сама по себе немалая примечательность. Благодаря ей часть вашего странствования пройдёт по воде, и Вы сможете пережить новые впечатления и полюбоваться панорамой Мышкина с реки и из-за Волги.

За ближайшей деревней Коровино вам следует повернуть налево и ехать через реку Юхоть по Кирилловскому мосту. И река, и мост – примечательны. На этой лесной, задумчиво строговатой реке находилось самое долговечное на Руси удельное княжество – Юхоцкое. Потом здесь было первое в России графство (Шереметевых). В этих лесных просторах жило много строгих и богомольных ревнителей старой веры, людей серьезных, хозяйственных и на многие дела талантливых. А мост… Названный по имени исчезнувшей деревеньки он много раз перестраивался, сперва людьми князей Юхоцких, потом крепостными графов Шереметевых, в XIX веке – пленными польскими повстанцами, в ХХ веке – сперва узниками ГУЛАГ(а), а потом уж вольными «строителями коммунизма».

Вот какой многопамятный мост… Проехав береговой сосновый бор, Вы попадёте в большое село Охотино. Здесь слева путник увидит известную в Верхневолжье «Пастушкову церковь». Её построил замечательно богатый петербургский купец А.П. Березин, выходец из здешних мест. В детские, очень бедные свои годы в этой местности он пас крестьянский скот и в чудесном сне увидал Божье обещание будущей счастливой жизни. Вещий сон им не был забыт, и здешний храм, воздвигнутый на некогда пустом месте, стал памятником его душевной благодарности Господу Богу и даром родным местам.

С берега возле церкви открывается прекрасный вид на левый берег Волги и город Мышкин, а в ста метрах ниже по течению путник найдёт сразу несколько родников с ледяной чистейшей водой, её ценили и наши самые далёкие предки, неподалёку от родников находится место обитания древних людей, так и называемое «стоянка «Родники». …Но наш путь продолжается. Здешние береговые деревеньки малы и уютны. У них не много славы, но имена некоторых примечательны. Вот справа деревенька Сосновец, имя ей дали от того, что первые дома строили прямо в глухом бору, меж сосен. И в том бору будто бы обретало множество не чистой силы, лешие и на соснах сидели, и шишками кидались и людей шибко пугали! А деревня Золотуха в «царские времена» именовалась – «Золотая беседа». Вот какое имячко… Однако, немалыми романтиками были здешние первые поселенцы!

На нашем пути окажутся пансионаты и базы отдыха. В живописном мышкинском Заволжье их немало, а самая авторитетная это «Мышкино подворье», оно привлекает множество гостей, предлагая им самые разные удовольствия от прогулок в лесу и катания по Волге до интересных, поездок и концертов. Большое протяжённое село Еремейцево сохранило много старообразных домов, старинную двухэтажную школу /дар небогатых, но щедрых торговцев Чигириновых/. Вы заметите недавнюю, но любовно исполненную Покровскую часовню на месте утраченных в советское время древних церквей, одна из которые была бревенчатой, построенной ещё в ХVIII веке. И Вам не лишнее будет знать, что в этом селе жило немало интересных людей.

Один из них – Герой Советского Союза… Дегтярёв, командовавший в Великую Отечественную войну крупными артиллерийскими соединениями. А другой – широко известный в Верхневолжье поэт В.А. Кулагин. Владимир Александрович издал немало книг и в столицах и в областных центрах, и главными темами его творчества были человек на войне и, конечно, родное село. Дом Кулагиных сохранился, а в памяти читателям – ярославца долго будут сохранены стихи ушедшего поэта. …

А дальше сельское шоссе выныривает из леса к группе селений, объединяемых старинным селом Николо-Корма. Село совсем невелико, но здесь два храма, очень пострадавших в ХХ веке, несколько казённых, ещё земских построек, а справа за полем – деревня Григорково, где сохранился дом замечательного биолога, знатока природы и талантливого педагога М.В. Папоркова. Его перу принадлежат значительные работы о преподавании биологии в сельских школах, об экскурсиях в природу, о знакомстве с её милыми тайнами и красотами.

…В деревне Соколово, с левой стороны, от дороги внимание может привлечь рубленый дом с длинным мезонином. Этот дом оригинального творца, создателя большого собрания мебели из берёзового наплыва В.В. Петрова. Владимир Васильевич работал лесным объездчиком в казённых и в графских лесах и увлечённо собирал большие и малые «выплавки» (забавные утолщения на стволах и ветвях деревьев) и создавал из них удивительные изделия,этакую «медвежью мебель», некие «гарнитуры Бабы-Яги»! Его изделия первенствовали на всероссийских выставках в Петербурге и Нижнем Новгороде, были яркой примечательностью этих мест, а сейчас рассеялись далеко от Заволжья. Но часть этой коллекции можно увидеть в музеях Мышкина и Углича. В следующей деревне Омляково левым крайний дом хранит память о талантливом деревенском токаре, изобретателе …Полтеве. В своих изобретениях он был так смел и предприимчив, что в разруху послереволюционных лет сумел некоторые уникальные части механизмов рыбинских заводов заменять… деревянными!

Сделал он их, конечно, из древесных «выплавков», и эти самоделки долго и надёжно служили заводчанам. Сельский талантливый токарь участвовал и в создании коллекции Петрова, все винтовые части ножек и ручек мебели выполнены им. …Далее шоссе проскакивает по сухому перешейку меж двух болотных массивов – слева Тихменевское болото, а справа – Ш а л и м о в с к о е . Может быть, особо интересно Шалимовское. В нём есть свои острова, озёра, опасные топкие места… Здесь прекрасные тетеревиные тока, в низкорослых «карликовых» лесах бродят лоси… Сюда устремляются за клюквой жители Рыбинска и Ярославля. А ещё недавно здесь был край узкоколейных железных дорог, смело уходивших в самую даль болот.

Одну из них и пересекает наше шоссе на этом узком перешейке. На Шалимовском болоте в средневековье и даже в XVIII веке процветал соколиный промысел. Ловцы и приручатели соколов и кречетов для охотничьих забав царей сделали этот промысел наследственным и по-своему аристократичным! А за деревнями Сидорово и Мостовицы уже недалёк и Рыбинск. Последнее примечательное место на пути к нему – это село Покров с несколькими старинными домами и храмом, ведущим свою историю с XVIII века и никогда не закрывавшимся даже и в советские суровые годы. И внешность, и интерьер храма порадуют благолепной сохранностью. Здесь внимательно собирают и хранят все свидетельства истории церкви и прихода и здесь очень хороши свои умельцы колокольного звона. Но село Покров – это уже предместье Рыбинска. С его колокольни весь город виден как на ладони, до самого храма ходят Рыбинские городские автобусы, а стало быть, нашему путевому экскурсу здесь суждено закончиться.

В.А.Гречухин

Наш путь лежит по старой лесовозной дороге на поляну Партизанская, на которой расположена турбаза «Горнолыжная», от гостиницы «Энектур». Глубоко внизу в узком каменном ложе шумит и разносится гулким эхом порожистая река Желобная. Все круче и круче серпантин разбитой лесовозами дороги, все тяжелее подъем. Стал чувствоваться вес рюкзаков и нам чаще приходится останавливаться на отдых. Над остроконечными силуэтами пихт показались суровые скальные бастионы хребта Каменное море.

Они уже покрылись первым пушистым снегом. Ветер срывал с них раннюю «седину» и от этого скалы курились и трепетали снежными сполохами. Но вот ветер и добрался до нас. Резкими порывами, обжигая лицо, он короткими хлопающими очередями, хлестко затрепетал за нашими спинами полиэтиленовыми накидками. Вокруг нас, наслаиваясь друг на друга, вздыбились горными складками островерхие отроги. Это хребты: Скаженный, Буйный, Подковный, Оселковый, Инженерный, Дурной и Каланча. Они с очень крутыми склонами, сильно заросли пихтовым лесом. Дорога привела нас к широкому селевому коридору. Здесь в 1999 году бушевал селевой поток. Из-под скалы Нагой-Кош, хребта Каменное море, из переполненных водой подземных пустот вдруг вырвался наружу водный поток, сокрушая все на своем пути. Огромной силы сель, ломал как спички, пихты-великаны, передвигал как кубики, многотонные, отдельно стоящие каменные глыбы.

В одно мгновение снес автомобильную дорогу — единственную нить, соединяющую поселок Гузерипль и турбазу «Горнолыжная». Пересекая русло старого селя, осмотрели хаос и буреломы пробушевавшей здесь стихии. Вокруг нас под ударами ветра стонала и колыхалась тайга, с треском ломая сухие сучья. Низкие облака, быстро перемещающиеся по небу, закрывали высокие горы. Юго-западный ветер принес сырую и холодную смесь из мелкого дождя, крупинок льда и иголок снега. От него коченеют ноги, руки и спина. Неприятная, мокроснежная погода давит своим пронизывающим холодом. Скорей бы уже турбаза. Но вот ветер донес до нас долгожданный еле уловимый и такой приятный аромат кострового дымка. Значит, на турбазе есть люди, тепло и уют. Поднявшись на Партизанскую поляну, остановились среди пихтового леса, в сплошном белом безмолвии. Вокруг все было в свежевыпавшем снегу. Непроглядная свисающая с небес серая пелена и холодная влажная стынь, окутала и нас. Ветерок забивает щели домиков турбазы, наметая небольшие сугробы.

Буквально в считанные минуты сырым снегом, словно пластилином, облепило стволы деревьев, перемело склоны, запломбировало лужицы воды на тропе и промочило нашу обувь. На турбазе уже сидели туристы, пришедшие с приюта «Фишт» и весело пели под звон гитары. Под большим навесом между домиков на высокой бетонной площадке звонко гудела, раскаленная до красна, железная печка-буржуйка. На ней в котелках парило нехитрое туристское варево, издавая очень вкусный аромат. Вокруг печки на веревках сушились мокрые вещи туристов. Предложив нам горячего чая, и жарко натопленную баню, сторож турбазы, бородатый отшельник и старый охотник Виктор Тимофеевич стал расспрашивать, куда это наша группа собралась в такую непогоду.

Уже поздно ночью напарившись в бане и разместившись в уютной теплой комнате турбазы, под треск закопченной керосиновой лампы, обменивались туристскими новостями и делились планами путешествий в период царства зимы. Забравшись в спальные мешки, еще долго слушали гул разгулявшейся непогоды, которая нас уже не тревожила. Утром метель стихла и мы, наскоро позавтракав, налегке выдвинулись по дороге на Яворовую поляну. Блеск снега резал глаза. Еще не остывшая земля стекленела в кюветах дороги, лужицами талой воды. Яворовая поляна встретила нашу группу потрясающей картиной. На фоне запорошенных снегом вершин горы Оштена и Гузерипля, поверх снежных наметов лежала золотая россыпь листьев широколиственного клена. Их сочный ярко-желтый окрас, вкрапленный в абсолютную белизну снега, казался неестественным и поразил нас чудом света и красок. Природа как бы замерла на мгновение, давая нам, насладится ее дивной красотой. Перед нами в глубь хребтов уходила долина реки Армянки. Узкая и стремительная, она как остро отточенный нож разрезала девственную тайгу.

Здесь пролегла граница борьбы человека с нетронутой природой. По эту сторону границы зияли оползнями и остатками срубленных деревьев заброшенные старые делянки лесорубов. По другую сторону раскинулось душистое зеленое море из кавказских пихт. В заповедном краю за тысячи лет ничего не изменилось. Дремучие девственные леса живут по законам природы, отживая свой век и нарождаясь вновь без помощи и участия человека. Здесь глубоко внизу, в лесных завалах и складках горы Гузерипль затерялся мир глухой таежной речушки Армянки. Идем туда, к водопадам, продираясь сквозь колоннаду высокоствольных пихт и буков, перелезая через завалы из огромных упавших деревьев, с вывороченными пластами корней, и наступая, на трухлявые замшелые колодины.

Наши ноги по колено утопают в ворохе опавших листьев, еще не успевшем слежаться под тяжестью дождя и снега. Громадные буки повсюду разбросали свои плоды-ежики, и мы с удовольствием лакомимся их гранеными орешками. С огромных раскидистых веток гигантских пихт свисают светло- зеленые бороды из тонкого висячего мха. Сплошная стена, из непроходимых зарослей высокой кустовой черники преградила нам путь. Удивляемся урожайности этого года. Уже заканчивается октябрь, а черника еще не осыпалась. Лакомимся, не снимая рюкзаков.

Наклоняем ветки с сочными ягодами прямо ко рту. И они лиловыми крупными гроздьями приятно холодят наши лица. Только глубокой осенью погода в горах может меняться по несколько раз в день. Не успели привыкнуть к пушистому снегу, как он уже оплавился и зазвенел веселыми струйками, скатываясь по склону. Только что любовались дымчатой синевой неба и радовались грозным видом горных вершин закованных в ледяной панцирь, как уже набежал караван серых туч и заморосил мелким холодным дождем, на глазах «съедая» белоснежные поля и наливая буйной и грозной силой горные ручьи. До водопадов реки Армянки было уже недалеко. От дождя спрятались под покров огромной пихты. Она накрыла нас своей плотной кроной, не пропуская ни дождя, ни снега. Я, с удовольствием улегся отдыхать, на мягкую подушку из хвойных иголок пихты. Позже, переждав дождь, наша группа продолжила путь, спускаясь по склону в узкое ущелье, где глухо ревели водопады.

Места здесь дикие давно нехоженые и редкостной красоты, осеннего контраста снега и листвы, опаленной пламенем осени. Прошедший дождь и стаявший снег привели в движение все вокруг. Каньон, к которому приближались, уже за километр гудел как реактивный самолет, сотрясая все вокруг. Вот и водопад. С трудом и опаской подошли к скальному выступу каньона. Перед нами зияла 40-метровая глубина пропасти. Глубоко внизу тяжело и яростно дышал грозный водопад. Бешено несущаяся, вспененная, серо-свинцовая масса грязного потока, с огромной высоты низвергалась длинной косой, закрученной в тугую спираль. Проваливаясь вниз, она продолжала бушевать где-то глубоко на самом дне темного ущелья. В клубах бурой пены упругий поток, словно громадным кузнечным молотом колотил и сотрясал высокие скалы. Приблизившись к краю пропасти, стояли притихшие и завороженные. Состояние неописуемого восторга охватило нас.

Наши счастливые, радостные и улыбающиеся лица и глаза были устремлены на это разбушевавшееся чудо природы. От взвешенной в воздухе водной пыли веяло холодом, как от огромного ледника. От напряжения и ошеломительного зрелища я не почувствовал, как мое лицо и штормовка покрылись мелкими частицами водопада. Приближаться к грохочущей бездне было жутко и опасно. Перед тем, как сорваться в пропасть, река набрала бешеную скорость в отполированном до блеска скальном желобе, а затем словно из гигантской пушки выстрелила в открытое воздушное пространство вспененной массой потока. Глубоко внизу клубилась разбитая в пыль река, грохоча камнями, словно огромными жерновами. Справа и слева от главного водопада срывались вниз боковые узкоструйные водопады.

О развитии райских садов подробнее можно узнать здесь

Уходим вверх подальше от грохота и клокотания взбешенной реки. Черный лоснящийся влагой сланцевый скальник стал скользок и опасен. Гибкие еще не освободившиеся от листвы прибрежные кустарники вплетались в мутные паводковые струи реки, как яркие ленты, в распущенные «волосы» горной красавицы Армянки. Короток осенний день. Спешим обратно на турбазу. Изредка останавливаемся, чтобы прикоснуться к замшелым каменным валунам, разбросанным по лесу. Они привлекают нас своей свежестью и необычным пушистым сочно-зеленым бархатным ковром изо мха.

Бормотов Иван Васильевич

Морозное медленно разжигающееся утро высветило череду синих, синих гор, ощетинившихся суровым бастионом. Они раскинулись во всю ширь южного горизонта и видны, как на ладони. Словно искусный художник на ультрамариновом полотне небосклона приклеил резной узор чисто белой аппликации. Затем легкими мазками меховой кисти нанес полупрозрачные тонкие кисейные облака.

Эту картину можно наблюдать каждое утро с улиц города Майкопа. Ясная погода и декабрьский мороз дают высокую прозрачность воздуха. Горные пики кажутся совсем рядом, по их очертаниям можно узнать каждую вершину. Но вот первые несмелые лучи солнца, едва коснувшись вершин гор, пробудили их ото сна, преображая все вокруг. Словно снежная королева, в ледяном царстве взмахнув своей волшебной палочкой, озарила северным сиянием искрящийся мир вечных снегов. Перед нами уже не синие дышащие холодом горы, а огромная сияющая золотом сказочная корона. Ее пики-зубцы торжественно возвышаются над светло-коричневым волнистым полотном предгорных лесов, так похожих на королевскую мантию. Наш маршрут лежит в предновогоднее великолепие и безмятежность зимних гор.

О возможностях градостроительного проектирования можно узнать здесь

Туда где каждый глоток ароматного морозного воздуха свеж и колюч. Без сожаления покидаем пышущий бензиновым угаром суетливый город, чтобы окунуться в плотный морозный туман, поглотивший лес, чтобы покувыркаться как глухари в легкой невесомой снежно-воздушной перине укрывшей землю. Решили посетить поселок Гузерипль и совершить восхождение на вершины гор Абаго и Атамажи. Они видны издалека и белым куполом возвышаются над долиной. В Гузерипле сразу за мостом через реку Белую начинается заповедный лес, засыпанный глубоким свежевыпавшим снегом. Закутавшись в снежно-пуховое одеяло, заиндевелые мохнатые пихты погрузились в глубокий сон. Легкая пороша, вызванная тихим ветром, моросила с макушек деревьев холодным пухом, покрывая «сахарной» пудрой раскидистую хвою деревьев. При переходе на правый берег реки Белой, сделали остановку на мосту, чтобы послушать тихую мелодию реки. Вода, схваченная холодом, неторопливо скользила по каменному ложу. Морозы сковали снег, смирив веселые талые ручьи и неукротимое бешенство реки.

Теперь она сдавленная гранитными берегами с грустью шелестит по обледенелым камням. Только лишь на перекатах слышится ее ворчливый говорок, да глухое воркованье. Вода, как чистый горный хрусталь, играя бликами, медленно струится среди камней, покрытых ажурным и пузырчатым льдом. Путешествие по дикому заповедному лесу предел наших мечтаний. Нетронутый человеком лес, стоит в своей торжественной красе и величии. Таинственный и настораживающий своими чащобами, он сияет ослепительной искрящейся белизной из свежевыпавшего снега. Здесь властвует закоченевшая покрытая хрустальной изморозью лесная тишина.

С первых шагов в заповедном лесу, с наслаждением вдыхаем колючий морозный воздух, пахнущий снегом и пихтовой смолой. Выстроившись цепочкой, и идя след в след, начинаем затяжной и крутой подъем на гору Абаго. Чем выше в гору, тем больше снега. Крутой подъем по глубокому снегу быстро изматывает. С трудом, делаю два три десятка шагов и обессиленный валюсь в снег, давая бить тропу следующему. Усталое прерывистое дыхание, пот, разъедающий глаза, да учащенный стук собственного сердца, барабанящий в висках, требуют привал.

Когда нагрузка, становится предельной, то, как по команде сбросив тяжелые рюкзаки, валимся в рыхлый снег, и с блаженством раскинув руки, погружаемся в истому долгожданного отдыха. Высоко над нами в разрывах среди высокоствольных мачт кавказских пихт, бездонный ультрамарин неба прорезала тонкая белая струна. Это след летящего самолета. Через, несколько секунд, его нарастающий гул разбудил сонный лес. В звонкой тишине вспорхнули встревоженные птицы, и какой то невидимый зверь, хрустя кустами, метнулся в глубокую балку реки Рыбьей. Лежим в снегу и не верим, что вновь вырвались за грань пространства и времени, в заснеженную, скованную морозом горную страну.

Только лишь вчера одетые в строгую официальную одежду, с галстуками под цвет костюмов, звонко цокали каблуками лакированных ботинок по лестничным маршам административных зданий, с серьезными и озабоченными лицами. Сегодня промороженные и обветренные, веселые и беззаботные, истязаем себя, штурмуя заснеженную вершину. Но вот, наконец, то и долгожданная альпика. Здесь на краю альпийских лугов и леса среди кривых буков и берез приютился двухскатный балаган егерей, сооруженный из пихтовой драни. Глубоко внизу под нами раздольно и величаво колыхалось темно-зеленое море из пихт, запорошенных декабрьским снегом. Раскидываем базовый лагерь. Балаганом егерей воспользоваться не пришлось, он полностью занесен снегом. Разгребаем поглубже уже слежавшийся снег и ставим палатку. Затем ножовкой нарезаем крупные снежные блоки и сооружаем ветрозащитную стенку. Чем глубже зароемся в снег, тем теплее будет спать. Разожгли костер, сготовили суп из крупы и тушенки, но получилось слегка пригоревшее, что-то среднее между супом и кашей.

Ребята шутят, что это французское блюдо «ля-бурдэ», но едят с удовольствием. Огромное закатное солнце залило бело-голубое пространство зимнего неба ярким малиновым жаром, разукрасив нежным розовым цветом заснеженные деревья. Стоим завороженные этим потрясающим видом. Но стоило только солнцу спрятаться за скальной стеной горы Фишт, как сразу горы стали тонуть в свинцо-холодном вечернем сумраке. Еще немного и на горы опустилась тяжелая непроглядная тьма. Вокруг нас сгрудились темные силуэты гор, да россыпи лучистых звезд. Звезды мерцали мириадами огней, и им приветливо отвечал наш затухающий костер. Он как заветный крохотный маячок на большой планете, как маленькая красная точка тепла, любви и света. От пронизывающей стужи забираемся в палатку. Постепенно укладываясь в теплых спальных мешках, готовимся ко сну. Прислушиваемся. За стенкой палатки толи от ветра, толи от мороза легонько потрескивают деревья. Ласковый трепет ветра запутавшегося в пологах нашего брезентового «дома» клонил ко сну. Под утро просыпаюсь от жуткого холода. Вылезать из спальника не хочется.

Скрючившись в спальном мешке, дрожу мелкой дрожью. Сильно замерзла макушка головы. В палаточной темноте ищу свою шапочку, но она висит рядом, накрепко примерзшая к стенке палатки. Надо вылезать из спальника и выходить из палатки на мороз. Осторожно расталкивая товарищей, обуваюсь в свои промерзшие ботинки. Они твердые и холодные, как каменные колодки. Дрова в костре прогорели, и он черным глубоким колодцем зиял среди снежной целины. Нам надо спешить, короток зимний день, да сложен путь на вершину. От границы леса по снежному покрывалу альпийского склона поднимаемся на гору Абаго (2628м.).

Заиндевевший от дыхания ворот свитера, раскрасневшееся от холода лицо и клубы пара, говорят о низкой температуре воздуха. С высоты вершины осматриваем северные склоны горы. Здесь нашел свое последнее пристанище фашистский самолет «Хенкель – 111». Его обломки рассыпаны по альпийскому лугу. Наша палатка на фоне снеговых гор смотрится как крохотное зернышко спелого граната, как капля застывшего рубинового сока, как аленький цветочек, затерявшийся в ослепительной белизне. На предвершинном взлете ветер надул снежный гребешок, образовывая прочный смерзшийся наст. По нему хорошо идти, не проваливаясь по пояс в снегу. Но стоит лишь с него уйти в сторону, как сразу же погружаешься в рыхлую подушку из снежной крупы. Вершину горы Абаго, обходим с восточной стороны и сразу попадаем на узкий скалистый хребет, ведущий к вершине горы Атамажи. На хребте холодный пронизывающий ветер валит с ног, обжигая лицо.

Широкие снежные шлейфы, курящиеся у наших ног, раскинулись вдоль скального гребня и трепещут, словно широкие белые полотнища. Приходится часто останавливаться, балансируя на узком гребне хребта. Нас поражает распахнувшаяся панорама грандиозных гор. Вот и вершина горы Атамажи. Ее высота 2669 метров над уровнем моря. В переводе с адыгского означает старая гора или трехплечья гора. С нее открывается изумительный вид на самую высокую вершину Адыгеи — гору Чугуш (3240м.).

Пихтовой чернью в массив Чугуша врезалась глубокая долина реки Чессу. От огромного ледника горы Чугуш по северной стене белыми ленточками отрывались замерзшие струи водопадов. Вот бы побывать здесь весной, когда водопады полноводными длинными косами, с оглушительным ревом будут трубить о пробуждении природы. Скальными бастионами и башнями отходит от горы Атамажи, хребет Безводный. По нему идет довольно сложный и опасный путь к вершине горы Тыбга (3063 м) На скалистом хребте одно из самых оживленных обиталищ кавказских туров. Стоим на вершине горы, прижавшись, друг к другу спиной. Пронизывающий ветер выдувает из нас последнее тепло.

Вместе переживаем не забываемые минуты восхождения. Наша душа вновь молодеет, заставляя трепетно биться сердце и волновать кровь, вызывая улыбку и радостный блеск глаз. Прокопченные у костра, с кровоточащими и потрескавшимися от холода губами, мы с грустью спускаемся вниз, в другую жизнь к веселым новогодним застольям и с улыбкой вспоминаем вершину, где нам было хорошо и свободно, и где мы были счастливы.

Бормотов Иван Васильевич