Вдумайтесь: человек, чью жизнь сегодня мы назвали бы жизнью поднадзорного, фактически ограниченного в правах чиновника низшего ранга, умудрился исколесить тысячи и тысячи вёрст, увидеть своими глазами пол-империи и оставить нам уникальные художественные свидетельства увиденного. Эта история — о том, как вопреки всему рождалось подлинное знание о России.

Поднадзорный путешественник с правом на трёх лошадей

Чтобы понять масштаб пушкинской одержимости дорогой, нужно трезво оценить его положение. Поэт, за которым неотступно следили и III отделение, и местные власти, должен был испрашивать разрешение на каждую свою поездку. Любое самовольное перемещение грозило объяснениями, выволочками, а то и куда более серьёзными неприятностями. Вслед ему, едва он покидал очередной город, летели полицейские предписания с одним неизменным требованием: следить, неусыпно следить за этим скромным, по табелю о рангах, чиновником.

Скромным — в самом буквальном, бюрократическом смысле. Пушкин имел чин 10-го класса, а с 1831 года — и вовсе 13-го. Чтобы оценить, что это значило в быту, достаточно вспомнить порядки на почтовых станциях. Количество выделяемых проезжающему лошадей напрямую зависело от чина: сановники первого класса получали по двадцать лошадей. Пушкин же имел право только на трёх. Эта маленькая деталь мгновенно рисует весь контраст между его внутренним величием и его формальным статусом в николаевской России.

«То в коляске, то верхом»: цена дорожной романтики

Сами условия путешествий в пушкинское время были далеки от романтического флёра, который мы сегодня можем себе вообразить. Дорожная реальность была суровой, и поэт, чуждый иллюзий, описал её с горькой иронией:

Теперь у нас дороги плохи,

Мосты забытые гниют,

На станциях клопы да блохи

Заснуть минуты не дают…

Это не художественное преувеличение, а почти репортаж. Бесконечные тракты, тряские экипажи, ночёвки в убогих станционных комнатах, где невозможно сомкнуть глаз, — всё это было непременной платой за возможность увидеть новое. Но Пушкин платил эту цену охотно. В одном из набросков он сам сформулировал свою судьбу вечного странника с пронзительной точностью:

Долго ль мне гулять на свете

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком?

Не в наследственной берлоге,

Не средь отческих могил,

На большой мне, знать, дороге

Умереть господь судил…

В этих строках — не жалоба, а констатация. Дорога стала для него не способом добраться из точки А в точку Б, а подлинным образом жизни. И этот образ жизни требовал настоящей физической и душевной выносливости.

Маршрут как метод познания

География пушкинских поездок ошеломляет даже при беглом перечислении. Он неоднократно ездил маршрутом Петербург — Москва, тем самым, что был описан Радищевым в его знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву». Этот путь, видимо, настолько глубоко врезался в его память и сознание, что в 1830-х годах он начал писать своё собственное — полное то скрытого, то явного возмущения порядками в империи — «Путешествие из Москвы в Петербург». Это был уже не просто вояж, а полемический акт, исследование социальной реальности, полное сочувствия к судьбе русского крестьянина.

По Украине Пушкин путешествовал семью различными маршрутами. Семь маршрутов! Это почти шесть тысяч вёрст и более ста населённых пунктов, в которых он побывал. Ещё большее расстояние он проделал по другим дорогам империи. В его послужном списке путешественника — Екатеринослав, Тамань, Керчь, Феодосия, Гурзуф, Симферополь, Тифлис, Нижний Новгород, Казань, Симбирск, Оренбург, Уральск. Он подолгу жил в Кишинёве и Одессе. За этими названиями — не просто туристические пункты, а места глубочайшего погружения в иную жизнь, в иные уклады и культуру.

«Охота тебе тащиться бог ведает куда»: Пушкин и малые народы

Одним из важнейших мотивов его поездок был глубокий, неподдельный интерес к судьбам малых народов России. Пушкин изучал их положение, быт, нравы и фольклор — причём не только по книгам, которых немало сохранилось в его библиотеке, но и, что гораздо ценнее, вживую, в непосредственном общении. Его не страшили самые труднодоступные места, и он прекрасно осознавал контраст между своей жаждой познания и обывательским непониманием этой жажды.

С какой убийственной иронией он воспроизвёл в одном из набросков реплику некоей помещицы, обращённую к богатой приятельнице, собравшейся на Кавказ: «Да ведь это ужасть как далеко! Охота тебе тащиться бог ведает куда, бог ведает зачем». В этих нескольких словах — целая пропасть между косным, ограниченным мирком и пушкинской вселенной, которой было тесно в любых, даже имперских, границах.

«Великолепная цепь этих гор»: первое путешествие

Первая большая поездка Пушкина, случившаяся в 1820 году, была, по иронии судьбы, невольной. Высланный из Петербурга на юг, в захолустный тогда Екатеринослав, он, казалось бы, должен был погрузиться в уныние. Но судьба распорядилась иначе. Благодаря счастливому стечению обстоятельств и доброму участию генерала Н. Н. Раевского, поэт отправился с его семьёй на Кавказ — и эта поездка потрясла его до самых глубин души.

Вот как он сам описывал увиденное в письме брату Льву, и в этих строках слышен не просто восторг, а рождение нового художественного зрения:

«Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видал великолепную цепь этих гор, ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бештау, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях…»

Обратите внимание на это слово — «любопытен». Для Пушкина оно означало не праздный интерес, а глубочайшую исследовательскую установку. Именно из этого любопытства, из этой готовности «тащиться бог ведает куда» и родились впоследствии и «Кавказский пленник», и великолепные описания природы в «Путешествии в Арзрум», и множество других произведений, в которых личное переживание пространства переплавилось в высокую поэзию.

Наследие, измеряемое не вёрстами

Пушкин никогда не добрался до Дальнего Востока и не пересёк сибирские реки. Но он успел главное: он увидел и осмыслил то гигантское, противоречивое, многоликое пространство, которое называется Россией. Он проехал по её дорогам — плохим, забытым, полным клопов и блох на станциях — тысячи вёрст, имея право лишь на трёх лошадей. Он сумел превратить подневольные ссылки в добровольные экспедиции, а полицейский надзор — в стимул для ещё более пристального вглядывания в окружающую жизнь.

Его путешествия стали не просто биографическим фактом, а основой метода. Метода, при котором личное переживание ландшафта, встречи с людьми разных племён и состояний, бессонные ночи на почтовых станциях и захватывающие дух горные панорамы — всё это переплавлялось в слово. И сегодня, читая Пушкина, мы всё ещё можем проделать этот путь вслед за ним — от финских хладных скал до пламенной Колхиды — не покидая собственной комнаты, но ощущая ветер дальних дорог.

Памятник крестьянину в Тербунах , Липецкая обл., Россия

В психологии есть такой приём: чтобы излечить человека от какого-то невроза, комплекса, в основе которого всегда лежит ложная мысль, ищут в прошлой его жизни то, что стало причиной заболевания; больной осознав и проанализировав эту причину, по-новому пережив этот критический момент своей жизни, старается исторгнуть из сознания эту ложную идею и, напротив, утвердиться в правильной мысли. Что относится к отдельной личности, касается и всего общества.

Не секрет, что наше общество страдает комплексом неполноценности, какой-то внутренней неуверенностью. В чём причина этого? Какая ложная идея вошла в общественное сознание и отравила его? На причину этого заболевания в XIX веке указал великий русский писатель Ф.М. Достоевский. В «Дневнике писателя» за 1880 год он пишет, что два столетия в высшем обществе культивировалось «презрение к своему и своим», превозносилось всеевропейское, всё же национальное, русское объявлялось дикостью, невежеством и темнотой. Восприняв новейшие европейские идеи, «цивилизация», «прогресс», «социализм», -«мы до того уже оторвались от своей земли русской, что утратили всякое понятие о том, до какой степени такое учение рознится с душой народа русского. Впрочем, русский народный характер мы не только считали ни во что, но и не признавали в народе никакого характера».

Ещё раньше эту проблему понял и поставил перед русским обществом А.С. Пушкин. В своей знаменитой речи, произнесённой в 1880 году, Ф.М. Достоевский отметил, что «Пушкин первый своим глубоко прозорливым и гениальным умом и чисто русским сердцем своим отыскал и отметил главнейшее и болезненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от почвы общества, возвысившегося над народом». Ещё с петровских времён в русском обществе возник раскол, — появились люди, которые стали презирать все русское и превозносить всё европейское. Постепенно это высокомерное чувство оформилось в целую программу по так называемому «образованию» тёмного, невежественного, нецивилизованного народа. Достоевский от лица интеллигенции, заражённой европейским «просвещением», выразил эту позицию так; «…мы намерены образовать наш народ…

Образование же его мы… начнём, с чего сами начали, то есть на отрицании им всего его прошлого и на проклятии, которому он сам должен придать своё прошлое. Чуть мы выучим человека из народа грамоте, тотчас же и заставим его нюхнуть Европы, тотчас же начнём обольщать его Европой, ну хотя бы утончённостью быта, приличий, костюма, напитков, танцев, словом, заставим его устыдиться своего прежнего лаптя и квасу, устыдиться своих древних песен…Он застыдится своего прежнего и проклянёт его».

Надо отметить, что эта цель была во многом достигнута: не только высший слой общества, но и так называемые «народные массы» в своём большинстве презрели своё прошлое, чему во многом способствовала программа школьного образования как в XIX веке, вплоть до революции 1917 года, так и советская. Она была пронизана высокомерным отношением к крестьянству, обычные эпитеты по отношению к русскому крестьянину- «тёмный», «невежественный», «забитый». Это ненормальное положение по существу не изменилось до сих пор.

Известный современный исследователь русского крестьянства Марина Михайловна Громыко отмечает: «Отсутствие глубокого понимания деревни, её традиций, особенностей сельской жизни, недостаток настоящего уважения к крестьянину, его труду буквально пронизывает всю современную программу образования».

Должно констатировать, что современная школа не даёт знаний о своём народе, обычаях, обрядах, традициях, за исключением штрихов в курсах отечественной истории и литературы. Учащиеся изучают историю войн, революций, деяния царей, экономику, политику, но в стороне оказывается простой крестьянин, — тот, кто своей, казалось бы, незаметной, повседневной жизнью держал и скреплял всё русское общество, не позволяя ему разрушиться во время кризисов. Специальной дисциплины, предметом изучения которой был бы народ, в учебных планах школы нет. Поэтому нет и учебных пособий по этнологии русского народа. Восполнить этот пробел призвано учебное пособие «Будни и праздники русского крестьянина». Основная цель будущего издания — это, по выражению Ф.М. Достоевского, «понять свой народ и святую правду его», понять свой народ необходимо, чтобы «стать русским».

«Стать русским, — пишет Достоевский, значит перестать презирать народ свой. И сами мы поймём тогда, что многое из того, что мы презирали в народе нашем, есть не тьма, а именно свет, не глупость, а именно ум». Современное представление о жизни русского крестьянства строится в основном на стереотипах, которые в большинстве своём ложные. Они привнесены в общество людьми, далеко стоявшими от народной жизни, которые, если и не имели прямой цели очернить крестьянскую жизнь, то не знали её глубоко. Просто описать обряды, традиции, повседневную жизнь русского крестьянства ещё недостаточно.

Нужно за всей внешней стороной крестьянской жизни разглядеть и почувствовать дух народный. И только тот, кто соединится с духом народным, может стать истинно русским. Следует сразу отметить, что идея национализма ничего общего не имеет с духом русского народа. Русский дух и национализм диаметрально противоположны. Доказательством этому служит вся история России, которая объединила такое множество разных народов.

Достоевский отметил, что русский народ вмещает и носит в себе «силу любящего и всеединящего духа», этот дух глубоко присущ русскому народу, он есть его «инстинкт ко всемирной отзывчивости и к всеединению человечества»: «русская душа…гений русского народа, может быть наиболее способный, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное…». Всемирная отзывчивость — главнейшая способность русского народа. Именно эта национальная нравственная черта нашла своё полное выражение в творчестве А.С. Пушкина.

Достоевский особо подчёркивает, что в Пушкине не было высокомерия, которое желает «поднять народ и себя и осчастливить его этим поднятием … никогда ещё ни один русский писатель…не соединялся так задушевно и родственно с народом, как Пушкин». Именно потому, что он смог «задушевно и родственно» соединиться с народным духом, Александр Сергеевич, как никто другой, понял величие русского характера, красоту русского духа, что и отразил в своих произведениях. «Все эти типы положительной красоты.человека русского и души его, — пишет Достоевский, например, о Татьяне из романа «Евгений Онегин», — взяты всецело из народного духа…

Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь. Всем своим творчеством Пушкин как бы говорит: «уверуйте в дух народный и от него единого ждите спасения и будете спасены». Соединиться «задушевно и родственно» с духом народным необходимо каждому из нас, чтобы «стать русским». Осознание того, что весь образ жизни русского крестьянства, его традиции, обычаи, его мировоззрение, -всё-это родное, моё, и является целью учебного пособия «Будни и праздники русского крестьянина», предназначенного для учащихся 7-8 классов и рассчитанного на один учебный год. Задача, которая ставится перед учителем, — раскрыть духовную сторону крестьянской жизни, то есть показать отношение русского крестьянина к труду, праздникам, семье, к миру и вообще к жизни, — и донести до учащихся такие понятия, как крестьянин-поэт, крестьянин-философ.

Известный знаток крестьянства XIX века Г.И. Успенский отмечал, что крестьянин воспринимает свою жизнь не с практической стороны, а с поэтической. А те жизненные устои, радостное мировосприятие, космизм крестьянского мировоззрения, что составляло духовный стержень русского крестьянина, — всё это показывает его как истинного философа, ибо главная черта крестьянской жизни — цельность и мудрость всего жизненного уклада, Все предметы крестьянской жизни, с этой точки зрения, теряют свою грубую материальность и становятся философскими понятиями, — понятиями с большой буквы: например, «Дом» крестьянский -это символ всей вселенной; «Стол» в красном углу, под иконами, уподоблялся престолу Божьему или Божией ладони; «Печь», как живое доброе существо, была символом благополучия и семейного единства и т. д, Земледельческий труд в представлении крестьянина — это священнодействие, которое уподобляет человека Богу.

Праздники для крестьянина — это не просто время веселия и ничегонеделания, а долг, который нужно вернуть Богу, — долг благодарения Отцу Небесному за все Его благодеяния и дары. Семья и крестьянская община — это прообраз всечеловеческого братства. Вся жизнь крестьянина-христианина была пронизана светом Божественной Премудрости. Увидеть этот свет, почувствовать его в сердце — это и значит «стать русским», то есть стать причастным к вере своих отцов. «Назначение русского человека, — писал Ф.М. Достоевский, — есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, есечеловеком». В русском народе есть талант, данный от Бога — умение понять и принять другой народ на равных, как брата.

Благодаря этому таланту крепла и прирастала Россия. В полноте этот талант раскроется только, если сам народ излечится от комплекса неполноценности. Нужно исторгнуть из глубинных тайников своего сознания эту ложную мысль -высокомерное, презрительное отношение к своему народу, к его истории и жизни, — только так можно понять и осознать сердцем величие и духовную мощь русского характера. Фёдор Михайлович Достоевский писал, что Пушкин дал нам великую надежду: «…русское общество может быть излечено… если присоединится к правде народной». Итак, стать русским — это значит «задушевно и родственно» соединиться с народным духом.

НЕСКОЛЬКО ГЛАВ ИЗ УЧЕБНОГО ПОСОБИЯ

НАРОД-ЗЕМЛЕДЕЛЕЦ

Как рассказывает древнерусская летопись «Повесть временных лет», в далёкие времена славяне пришли из Азии в Европу и поселились на реке Дунай. Со временем они стали расселяться на север, на юг, на восток. Летописец называет славянские племена, пришедшие в Восточную Европу в первом тысячелетии нашей эры, ~ это поляне, древляне, кривичи, вятичи, северяне, словене и другие. На рубеже первого и второго тысячелетия, в связи с образованием единого государства — Киевская Русь, возникла древнерусская народность, дальнейшее развитие которой привело к образованию трёх родственных народов — русских, украинцев, белорусов.

С. Максимов — известный исследователь крестьянской жизни в XIX веке — писал: «Вся история русского народа — история народа земледельческого, воспитанного в мирных занятиях, в кротких нравах и в борьбе с суровой и дикой природой. С тех пор как помнит себя русский народ под настоящим своим именем, он был хлебопашцем». Столетиями русский человек осваивал территорию Восточной Европы, отвоёвывая у леса участки пахотной земли. В борьбе с лесом во многом формировался русский характер; его главные черты — сила, мощь, спокойствие, неторопливость, основательность, осторожность, — ибо правилом жизни в лесу было: «десять раз примерь — один раз отрежь». Лес играл большую роль в жизни русского человека.

С одной стороны, дремучий и непроходимый лес казался ему угрюмым сказочным царством, где хохотали лешие и свистели соловьи-разбойники, где стояла избушка Бабы-яги и таились лихие люди. Но, с другой стороны, лес-это друг: он кормил и защищал человека. Дерево было постоянным спутником наших предков; дерево сопровождало человека на протяжении всего жизненного пути — от люльки и игрушки до гробовой доски и могильного креста.

Слово «здоровый» и такие приветствия, как «здорово!», «здравствуй!» появились ещё в те времена, когда русские люди жили в лесу, и означают они «быть крепким и сильным как дерево». Но русский народ не был народом леса, он был земледельцем. Ему была нужна земля, которую он отвоёвывал у леса. По-разному называли людей, работающих на земле, — огнищанами, земскими, черносошными, смердами. Но после распространения христианства на Руси земледельцев стали называть «крестьянами» — это название происходит от слова «христианин», то есть «крещённый во Христа человек».

Итак, русский народ формировался как народ земледельческий по труду и как народ христианский по вере. Эти две стороны — труд на земле и христианская вера — определяли целостность и величие русского характера. О силе духа русского человека, крестьянина, мужика сам народ рассказывает в старинной былине так: Святогор-богатырь выехал во чисто поле погулять, кости поразмять, силой с кем-нибудь помериться. И встретился ему прохожий мужичок с сумочкой за плечами. Едет Святогор рысью, а прохожий идёт впереди.

Ноне может Святогор догнать прохожего. Закричал тут Святогор, да громким голосом: «Гой, прохожий человек! Подожди немножечко — не могу догнать тебя я на добром коне». Прохожий послушался, остановился, снял из-за плеч сумочку и положил её на землю. «Наезжает Святогор на эту сумочку; своей плёточкой он сумочку пощупывал: как урослая, та сумочка не тронется. Святогор перстом с коня её потрогивал: не сворохнется та сумочка, не шевельнется. Святогор с коня хватал её рукой, потягивал: как урослая, та сумка не поднимается.

Слез с коня тут Святогор, взялся за сумочку; он приладился, взялся руками обеими, во всю силу богатырскую натужился, от натуги по белу лицу ала кровь пошла, а поднял суму только на волос, по колена ж сам он в мать сыру землю угряз. Взговорит ли Святогор тут громким голосом: «Ты скажи же мне, прохожий, правду-истину, а и что, скажи ты, в сумочке накладено? Взговорил ему прохожий да на те слова: Тяга в сумочке от матери сырой земли.

- А ты сам кто есть? Как звать тебя по имени?

- Я Микула есть, мужик, я Селянинович, я Микула — меня любит мать сыра земля».

Святогор-богатырь, обладая невероятной силой (при первой встрече он сажает Илью Муромца вместе с конем в свой карман), не может преодолеть тягу земли, что находится в крестьянской суме.

Почему же мужик эту землю носит за своими плечами легко? Потому что не только земля любит его, но и он любит землю. Для русского крестьянина земля — Мать-кормилица, живое существо. С землёй были связаны такие священные понятия, как Родина, Отчизна, земля предков. Земля объединяла народ, давала ему силу, оберегала. Путешественники, воины, купцы брали с собой в путь горсть родной земли, как оберег, а по возвращении домой кланялись земле, целовали её.

В Древней Руси человек, чтобы доказать правдивость своих слов, даже ел землю. Во время земельных споров крестьянин, чтобы доказать своё право на спорный участок земли, клал себе на голову кусок дёрна и проходил с ним по меже. Землёй клялись, и даже просили у неё прощения. Русский крестьянин прочно стоял на земле, но все устремления его были направлены к небу. В этом выразилась мудрость всего уклада крестьянской жизни. Русский народ говорил: «Трижды человек дивен бывает — родится, женится, умирает» . Рождение, свадьба, смерть составляли круг земной жизни человека.

РОДИНЫ

В русских семьях особенно ждали рождения мальчиков, потому что мальчик — это будущий помощник в семье. В народе говорили: «мальчик родится на подмогу, девочка — на потеху».

Перед родами роженица просила прощения у всех родных и даже соседей — «за всё, чем обидела». Женщина молилась Божией Матери, а перед самыми родами причащалась в храме. Чаще всего роды проходили вне избы, обычно в натопленной бане. Принимала роды повивальная бабка (повитуха) — опытная в своем деле женщина.

В народе считали, что «всякая замкнутость мешает быстроте родов», поэтому перед самыми родами развязывали все узелки не только на одежде роженицы, но и у всех домочадцев, распускали роженице волосы, раскрывали все двери, ворота, шкафы, сундуки. В критических ситуациях обращались к священнику с просьбой раскрыть Царские врата в церкви. У русских был обычай заворачивать ребенка сразу же после родов в отцовскую рубашку.

Это было связано с верой в магическую силу родительских вещей. Объясняли этот обычай, как желание закрепить любовь отца к ребёнку, чтобы ребёнок был спокоен, чтобы был счастлив, кроме того, это служило защитой для новорожденного от злых духов. Первое купание новорожденного происходило в день родов. В течение трех дней повитуха жила у роженицы. Она помогала матери и ребенку — купала их, вела хозяйство. Обычно на третий день совершался обряд «размывания рук»; водой троекратно мать и повитуха поливали друг другу на руки и взаимно просили прощения. За свой труд повитуха получала вознаграждение, обычно это были мыло, полотенце, хлеб, немного денег. В ближайшие после родов дни ребёнка несли в церковь крестить.

Имя ребёнку, как правило, давал сам священник — по Святцам, то есть в честь того святого, память которого отмечалась или в самый день крещений, или в ближайший к нему. Обычно родители ребёнка приглашали в кумовья, т. е. в крёстные отца и мать, кого-либо из родственников. На сороковой день после рождения совершался обряд первого подпоясывания: крёстная мать приносила крестнику поясок и с пожеланием «быстро расти и быть здоровым» подпоясывала его. Первый год жизни ребёнка заканчивался обрядом первого пострижения: крёстные выстригали прядь волос или две пряди крест-накрест, затем его в первый раз стригли.

СВАДЬБА

К браку на Руси всегда относились очень ответственно, поскольку женились и выходили замуж, как правило, один раз в жизни. Свадьбы «играли» обычно осенью и зимой, когда все сельскохозяйственные работы были закончены.

Свадебный обряд представлял собой продолжительное театрализованное действо с большим количеством участников. Здесь было всё песни, плачи, присказки, игры, танцы. Свадьба начиналась со сватовства. Невесту, как правило, выбирали родители. Воля родителей почиталась их детьми, считали, что брак, заключенный без согласия родителей, будет несчастен.

Родственники жениха посылали сваху в дом невесты. В Рязанской губернии перед уходом свахи четыре ножки стола связывали кушаком, чтобы свадьба лучше связалась». Когда сваха входила в дом невесты, она подходила к печи и бряцала печной заслонкой, садилась на длинную лавку под матицу. Все эти действия указывали хозяевам о цели прихода гостей.

Сваха говорила: «Не пол топтать, не язык чесать, мы пришли дело делать — невесту искать» или — «У вас есть цветочек, а у нас есть садочек. Нельзя ли нам этот цветочек перевести в наш садочек?» За сватовством следовал сговор. На нём назначался день свадьбы, расписывались свадебные чины. В свадебном обряде жених и невеста именовались князем и княгиней. Им полагалась особая княжеская свита-поезжане. Главным распорядителем на свадьбе назначался дружко, он должен был знать все обычаи, уметь балагурить и веселить участников. Во время сговора обсуждалось приданое невесты. Как правило, в него входили: перина, подушки, одеяло, одежда девушки, запас тканей, деньги, тогда тёлка или овца.

После сговора начинался период подготовки к свадьбе. Теперь невеста называлась «сговорёнкой», она должна была сидеть дома и заниматься подготовкой приданого, а родители невесты шли осматривать хозяйство жениха, знакомились с той семьей, куда они отдавали свою дочь. Следующий этап свадьбы носил название «смотрины». Одна из родственниц выводила девушку на «смотр».

Для смотрин выбирались лучшие девичьи наряды. Невеста также показывала свое трудолюбие и мастерство: шила, пряла и делала разные работы. Следующие этапы свадьбы носили названия «богомолье», «руко-битьё», «запой». Они могли проходить в один день или в разные. На богомолье стороны жениха и невесты собирались вместе и молились перед иконами о благополучном завершении дела. Во время рукобитья отцы невесты и жениха, как при торговых сделках в крестьянском быту, били рука об руку, при этом руки были обернуты вплатки или полы кафтана, что означало «дело сделано».

Рукобитье окончательно закрепляло сватовство. После него отказаться от соглашения было уже нельзя. Достигнутое согласие сторон обычно заканчивалось пиршеством — запоем, которое еще называли «пропиванием невесты». Невеста подносила гостям на пиру свои дары и угощала теином. Дарами были платки, рубахи, полотенца. Во время раздачи даров невеста причитала: «не пропивай, кормилец батюшко.. .».

День перед свадьбой назывался «девичником». Невеста последний раз собиралась со своими подругами и прощалась со своей девичьей жизнью, символом чего была так называемая «красота». Красотой могли быть ленточка-косоплётка, кудель, разукрашенное деревце (часто ёлочка), венок из цветов и лент, платок. Невеста передавала красоту другой девушке. Наступал день венчания и свадьбы. Жених приезжал за невестой, и они ехали в церковь, где совершался обряд венчания. После венчания начинался свадебный пир. Когда молодые входили в юбу, их обсыпали зерном. Первый стол в доме молодых обычно назывался «свадебным».

Молодые, как правило, ничего не ели. В их честь произносили величания, пожелания добра и счастья. Вскоре их уводили в другое помещение и кормили, ужином. Там же невесте заплетали две косы и, уложив вокруг головы, надевали женский головной убор. Этот обряд знаменовал пере-кодневесты в группу замужних женщин.

Накрывали второй стол, называемый «горным», за которым молодая одаривала родственников мужа, Обычно свадебные торжества продолжались от трех дней до недели.

ПОХОРОННО-ПОМИНАЛЬНЫЕ ОБРЯДЫ И ОБЫЧАИ

Погребальный обряд русских складывался в течение длительного периода, В его основе лежит христианский похоронный ритуал, в котором сохранились некоторые языческие обряды и поверья. Сочетанию христианских и языческих традиций способствовали общие идеи — вера в загробный мир, в продолжающуюся жизнь души и в необходимость заботиться о душах умерших родственников. Христианская обрядность запрещала сожжение умерших.

Хоронить следовало в земле, положив покойного «головою на запад». Пожилые люди готовились к смерти заранее: готовили так называемую «смертную одежду», в некоторых местах делали гробы, совершали богоугодные дела — раздавали милостыню, прощали долги. Около умирающего собиралось все семейство, ему подносили иконы, и он каждого благословлял особо. Приглашали священника для исповеди и причастия. Верили, что душа того, кто перед смертью исповедался в грехах и причастился, восходит в рай. Когда наступала смерть, родственники начинали громко причитать.

Часто для этого приглашали особых плакальщиц. Причитания исполнялись в течение всего похоронного обряда. Часто погребальной одеждой становилась одежда венчальная. Существовала поговорка: «В чем венчаться, в том и скончаться».

После обмывания и обряжения покойного клали на лавку в передний угол, зажигали лампадку перед иконами и начинали молиться, обычно читали Псалтырь. Выносили умершего обязательно ногами вперед. В церкви происходило отпевание. Затем гроб несли к месту погребения. Все прощались с усопшим. Гроб закрывали и на полотенцах или веревках опускали в яму.

Все участники похорон бросали в могилу горсть земли. Этот обычай был распространен повсеместно. На могилу ставили деревянный крест. Русский обычай предписывал подавать на похоронах милостыню ради умершего. Тот, кто брал милостыню, должен был молиться за покойного. Верили, что до Страшного суда участь умерших могла измениться: если совершать поминовение умерших в домашних молитвах и в церкви, то грешники могут освободиться от вечных мучений. Считали также, что заупокойный колокольный звон мог вызволить погибшую душу из ада.

По народным верованиям, душу грешника можно спасти («вымолить»), если постоянно молиться за нее в течение сорока дней после смерти. Существовал обычай «тайной милостыни»: незаметно приносили соседям или бедным людям хлеб, деньги, платки, свечи и другие вещи. Те, кто обнаруживал такие дары, понимал, что нужно помолиться за безымянного.

После погребения обязательно устраивали поминальный стол, где ритуальными блюдами были кутья, мёд, каши, кисель. Во время поминального обеда оставляли место для покойника, клали для него ложку и ломоть хлеба. Начинался поминальный стол обязательно с кутьи. Поминовение по усопшим справляли на 9, 20 и 40-й дни, в годовщинунв праздники.

Многие заказывали обедни в продолжение 40 дней и «сорокоусты». Во многих губерниях, в том числе Рязанской, был обычай: наследующий день после смерти ставили на божницу чашку с водой и блином или куском хлеба. Этот хлеб через сутки подавали нищим, а воду выливали за окно. Так продолжалось сорок дней. Необычайно сильна была вера в то, что поминания облегчают страдания умершей души. 9-й и 20-й дни отмечались скромно, в семейном кругу. Особой торжественностью выделялся 40-й день после смерти, так называемые «сорочины», когда, по народным представлениям, душа посещапа дом в последний раз.

В православной традиции есть ежегодные общие поминальные дни: суббота мясопустная, т. е. суббота перед сырной неделей, или Масленицей; суббота Троицкая — накануне праздника Пятидесятницы; субботы «родительские» — в Великий пост (недели 2, 3, 4-я), Радоница (вторник Фоминой недели) и Дмитриевская суббота (перед 6 ноября), накануне дня святого вмч. Димитрия Солунского. Обязательно в эти дни посещали кладбища.

В последнее время интерес к крестьянству как в обществе, так и в научной среде неуклонно возрастает. Появилась даже такая наука, как крестьяноведение, а такое понятие, как «крестьянская цивилизация», которое используют некоторые учёные, показывает всю значимость и масштабность поставленной проблемы.

Чем дальше общество идёт по пути технического прогресса, тем все острее чувствуется потребность понять истоки формирования самого общества как народа, что в значительной степени связано с жизнью крестьянства. «Корни народа — в земле» — это можно понимать как аллегорически, так и буквально. Забывать, что земля — наш дом, наша Мать, нельзя.

Общественный интерес к проблеме крестьянства поэтому глубоко закономерен, так как именно крестьянин жил с чувством сыновней привязанности к земле. Этим чувством определялись сила и мощь народа, его радость и счастье. Что защищали русские люди, например, в эпоху Смутного времени, в Отечественную войну 1812 года, во Вторую мировую войну, несмотря на разные времена и разные общественные формации? — свою землю.

Человек, потерявший чувство своей земли, отрывается от своих корней, становится «перекати-полем», -что, в свою очередь, грозит разрушением единства народа. Напомнить обществу, и особенно молодому поколению, об истоках русского народа — задача на современном этапе первостепенной важности.

И.А. Алексеев

Стиль Пушкина

Каждое произведение Пушкина с той или иной стороны кидает свет на русскую жизнь в целом и именно поэтому соединяется со всеми другими в единый организм. Пушкин не прикрашивал русскую действительность, он ненавидел и заклеймил самодержавие. Но Отечественная война 1812 года, мощь народного характера, героизм дворянских революционеров, расцвет русской литературы и культуры — все это давало ему историческое право воплотить гармоническое развитие не утопически, а как естественное достояние России и русского человека.

Своеобразие пушкинского стиля покоится на уверенности и способности найти соответствующие ритмы, язык, жанры для всех сторон и явлений действительности и внутреннего мира человека и притом так, чтобы все эти художественные пути сливались вместе в едином гармоническом и классическом индивидуальном стиле. «В гармонии соперник мой был шум лесов иль вихорь буйный…» — говорится у Пушкина.

Именно к Пушкину можно отнести его собственные слова о другом поэте: «…в его произведениях узнают собственные чувства и мысли, выраженные ясно, живо и гармонически». После Пушнина усилия русской литературы и идут в двух выше охарактеризованных направлениях, нередко переплетающихся, но и в этом случае выступающих нередко в остро противоречивых соотношениях. С одной стороны, литература глубоко исследует и детально изображает различные из тех сфер русской жизни, на которые указал еще Пушкин, а также те сферы, которые впервые были выдвинуты вперед на новых этапах исторического движения, а с другой стороны, литература стремится создать по-пушкински всеохватывающую картину русской действительности и тоже вслед за Пушкиным найти гармонию русской жизни, стремясь внести эту гармонию в современность.

Противоречивость этих стремлений особенно ясно выступила у Гоголя и наиболее остро в «Мертвых душах». Гоголь первый с несвиданной до него точностью, детализацией, конкретностью изобразил такие области русской жизни, как прозябание маленького человека, бедняка-чиновника из николаевской канцелярии и мертвенное существование помещиков — мертвых душ; в более широком смысле Гоголь первый показал на первом плане материальную жизнь России, ее бытовой уклад, «потрясающую тину мелочей». Художественная речь автора «Мертвых душ» достигла, по-видимому, небывалой во всей мировой литературе насыщенности вещественной мелочностью, мельканием черт и примет бытового обихода, образующих сплошной, как бы материализовавшийся поток. Замечательно при этом, что поток этот вовлекает в себя не только сросшихся с бытом героев Гоголя, его мертвые души, а как бы всю российскую бытовую действительность. «Мертвые души», ‘Сосредоточенные на изображении России «с одного боку»,— открытая жанровая форма, и поэтому приключения Чичикова после его разоблачения, в сущности, менее интересны и значимы, чем сцены объезда помещиков, возобновляющиеся во втором томе и в известном смысле могущие быть продолженными бесконечно.

Но для самого Гоголя сатирически-односторонне изображение русской действительности было нестерпимым и порождающим острейшие внутренние противоречия. Он страстно искал гармонии и стремился к ней и выразил это свое влечение не только в идеализированных образах второго тома, но и в лирических отступлениях первого, в которых он пытался обрисовать и осмыслить Россию уже не «с одного боку», а в ее желанной гармонической целостности. После Гоголя происходит более резкая дифференциация в постановке и решениях тех двух задач, о которых речь шла выше. Обнаруживаются две противоположные стилевые тенденции.

С одной стороны, это — открытые жанровые формы, не претендующие на законченность и склоняющиеся к очерковым циклам, сценам и обозрениям. Эти жанровые формы сосредоточивают свое внимание на отдельных сферах русской жизни, привлекающих к себе все более пристальное внимание в связи с ее усложнением и ускорением движения различных пластов ее. В особенности это касается различных областей народных «низин» и их представителей.

В центре художественной речи, связанной с этой стилевой тенденцией, стоит диалог и говор персонажей, передаваемые во всей бытовой характерности, во всем своеобразии, типическом для данной социальной группы, профессии, местности. Голос автора отступает далеко назад, он как бы предоставил слово своим персонажам, и если вмешивается в их беседы, то или очень скупо, намеками, или даже замаскированно. Другая стилевая тенденция заключается в создании законченно-целостных жанровых форм, выражающих, утверждающих и осмысляющих в том или ином виде движение всей русской жизни, причем в центре внимания этих форм оказывалось именно общее течение русской жизни, в котором в те или иные сложные соотношения вступали различные сферы ее.

Художественная речь, выражавшая эту тенденцию, характеризовалась по преимуществу тем, что в ней доминирующим становился голос автора не в том смысле, что соответствующие произведения носили лирический характер, а в том, что монологи, диалоги и вообще говор персонажей не приобретали выделенный и самодовлеющий характер, а как бы включались в общий поток и так или иначе подчинялись тону и складу голоса самого автора, выступавшего открыто и властно. Это, конечно, совсем не значит, что в таких произведениях мы слышим только голос автора. Нет, вопрос заключается в том, приобретает ли речь персонажей самодовлеюще-выделенный характер или нет.

Например, Герцен в «Былом и думах» часто воспроизводит речь тех людей, о встречах с которыми он вспоминает, особенно охотно прибегая к форме диалога, одним из участников которых часто является сам автор. Но, в сущности, это почти всегда диалог-анекдот, рассказанный, «поданный» самим писателем именно как анекдот (впрочем, в истинном, «высоком» понимании этого термина). Скажем, кстати, что «Былое и думы» при всем том, что автобиография эта сосредоточена на осмыслении путей России и человечества, вместе с тем впервые в литературе полно открыла и раскрыла такую область русской действительности, как мир передовой общественной мысли. Поясним еще, что здесь, так же как и в предыдущем, так и в последующем изложении, мы под открытием понимаем не художественное открытие вообще, а именно открытие более или менее выделенных и обособленных сфер действительности, сфер, которые благодаря данному произведению или всему творчеству того или иного писателя впервые завоевывали право па жизнь в литературе, уже приобретя это право в самой действительности. Конечно, в более или менее чистом виде указанные стилевые тенденции встречались довольно редко, но все же можно, думается, привести примеры, довольно отчетливо рисующие своеобразие каждой из них. В качестве примера, характеризующего первую тенденцию, сошлемся на рассказы Николая Успенского.

По своему жанру рассказы эти тяготеют к бытовым сценам даже тогда, когда они не оформлены именно как сцены, как то имеет место в «Сценах из сельского праздника»; автор стремится не вмешиваться в диалог, он хочет довести до читателя голоса действующих лиц в их бытовой непосредственности, он претендует именно на открытие какого-то нового, почти до дикости странного мира, в пределах которого он и хочет оставаться.

Обращаясь к жизненному облику Пушкина, воссозданному им самим во многих произведениях и письмах, дополненному свидетельствами современников, мы оказываемся перед фактом удивительно упорно проводимого единства понятий и поведения — того, что определяет, так сказать, стиль личности.

См. также: Русская словесность — это Александр Сергеевич Пушкин

Поверхностный взгляд мог замечать в этом только некую суетно«светскую» сторону: подчеркнутую изысканность костюма, непременную «крупную соль» злоречия или, по злопамятному и неглубокому наблюдению графа Соллогуба, «его (Пушкина) пристрастие к светской молве, к светским отличиям, толкам и условиям».

Но даже и на этой поверхности, доступной ординарному наблюдению на бале или в гостиной, проступала заметная тогда лишь немногим не «слабость», а сила великого человека, ярко выраженной личности. «Нам приятно,— писал Пушкин в конце жизни,— видеть поэта во всех состояниях, изменениях его живой и творческой души: и в печали, и в радости (…) и в Ювенальном негодовании, и в маленькой досаде на скучного соседа». Сам осознавая это лишь как свою значимость литератора-гуманиста (см. «Памятник»), Пушкин своими многообразными поисками совершенного и выдержанного стиля в мысли и жизненном поведении как бы выносил важное поручение истории. Борьба за тон «хорошего общества» (именно пе «высшего»!) во всех сферах жизни, за соблюдение известного этикета в пределах этого тона, за «вкус» в повседневном обиходе и т. п.— все это в индивидуально неповторимом сочетании в конце концов отвечало на определенную более общую потребность.

Все, условно говоря, «этикетные» ограничения, которыми величайший поэт стремился связать свою личность, оказывались практически и осознанно направленными к идеалу благородной простоты человеческого поведения и отношений к другим людям, высшей простоты, законченной четкости связей. Художественные искания эпохи, ее «стиль» находят, закрепляют себя и в собственно художественных произведениях выдающихся мастеров, и в рожденных эпохой характерах. Это вещи разные, конечно, но одна с другой связанные. С этой стороны сама личность Пушкина была как бы художественным созданием природы и общественной национальной истории, причем созданием безупречно единого стиля и этим стилем очень примечательным. В нем счастливо скрестились яркие приметы и стремления личности, ее «лица необщее выражение» — и общая, первостепенная собственно художественная задача той литературной поры.

Удивительная власть, так сказать, стилевых норм жизни над этой, казалось бы, образцово-непосредственной натурой особенно отзывается на всем, выходящем из-под собственного пера, и на оценке всего, выходящего из-под пера чужого. Вот колоритный пример. За год до смерти Пушкин письменно вызвал на поединок графа В. Соллогуба. Соллогуб, благоговевший перед поэтом, письма не получил, о вызове узнал позже окольно и тотчас послал ответ. В нем он прежде всего выражает беспокойство, как бы из-за почтовых неполадок, помешавших ответить своевременно, его не заподозрили «в поступке, недостойном честного человека».

Соллогуб тут же заявляет о своем согласии честно кончить дело и лишь затем только слегка поясняет его обстоятельства, отказываясь, впрочем, давать отчет в мотивах своего поведения. Вот эффектное заключение: «Я тороплюсь отправить это письмо на почту, чтобы избавить Вас от оскорбительного сомнения на мой счет, и прошу Вас верить, что я не только не способен отступать, но что я буду даже польщен быть Вашим противником». Пушкину не впервой предстояло стреляться — но тридцатисемилетний человек, обремененный большим семейством и запутанными денежными делами, к тому же пославший вызов не бог весть от какой смертельной обиды, не мог, конечно, быть равнодушен к его возможным последствиям. Он распечатывает ответ, прочитывает его — и вот Первая непосредственная реакция: «Немножко длинно, молодо, а, впрочем, хорошо».

Бесподобный и чрезвычайно характерный штрих. Здесь «хорошо» — и оценка, разумеется, самого факта щепетильным в делах чести дворянином, но главное — эстетическая оценка стиля партнера в этой острой и небезопасной игре, сулящей более серьезное продолжение. Художник вдруг отрешается от житейской «злобы дневи» и любуется произведением, помолодому еще неэкономным, но выдержанным в строгих правилах «хорошего топа». Активность, условно говоря, стиля личности Пушкина вызывает некое решительное перераспределение элементов во всем том, к чему прикасается поэт как творец: именно он переводит в зону художественности любой вид труда (или «трудов», по его выражению), к которому обращается,— начиная от полуанекдотических стишков чиновника десятого класса о крымской саранче и кончая неоднократной шлифовкой черновиков частных, самых свободно-дружеских писем, дословным переносом целых понравившихся кусков из одного в другое, из писем в статьи, из набросков статей в письма и т. п.

И во всем том задача стилевой определенности подчиняет себе как непременное предварительное условие любой литературный труд, замыкая замысел и нередко даже обрезая, «обстругивая» то, что выпадает из принятого изначально или складывающегося по ходу письма стиля, хотя самые мысли, взятые в отвлечении, могут быть очень ценны и для Пушкина значительны.

Можно было бы проследить, например, сопоставляя разные наброски и начала (два. по-русски и три по-французски) так в конце концов и неосуществленного предисловия к «Борису Годунову», которое должно было бы служить творческим манифестом, где совершенно очевидно решается также и какая-то стилевая задача. И ее неподатливость тоже определяет в конце концов печальпую судьбу замысла, по объективному своему значению очень делового, содержательного.

В. Д. Сквозников

Стиль Пушкина

Очень красноречив «Роман в письмах». Он как бы прямо напрашивается на упрек: «где ж тут поэзия? Одна публицистика!». Тут уже почти стерта и без того весьма туманная грань между пушкинским художеством и пушкинским «нехудожеством» и обнаруживается во многом единая целевая направленность прозы. Особенно 8-й отрывок примечателен: в письмо Владимира прямо с незначительными сокращениями инкрустирована заметка Пушкина о памятнике Минину и Пожарскому, а также вставлены рассуждения об упадке «древних фамилий» и о подлинной «аристокрации». Их находим мы также и в отрывке «Несмотря на великие преимущества…». Несправедливо видеть в этом лишь сословную суетность.

Надо учитывать общую тенденцию, далеко не узко сословную, как мы стараемся показать. Уже в «Повестях Белкина» Пушкин пробует новый повествовательный «ключ», который прямо зависит от идейно-тематических изменений. Если в «Выстреле» рассказ Белкина по стилю не отличается от вставных рассказов Сильвио и графа, если, следовательно, самый рассказчик выступает лишь композиционной условностью, то в «Метели» или «Барышне-крестьянке» обнаруживается повышенная простота, подчеркнутая бесхитростностью повествования, как первое следствие отхода от «светской» темы и проблематики, приближения к миру более естественных и в этом смысле человечных связей. Безвременная смерть завершает искания Пушкина в области прозаического стиля «Капитанской дочкой». Под последними ее строками стоит дата: «19 октября 1836 года». Знаменательное совпадение: к этой дате приурочено и последнее обращение Пушкина к лицейской годовщине, упомянутое выше, в котором обнаруживается глубокая зрелость мысли о жизни. Не найдя удовлетворительного для себя решения идеала жизненного поведения в стиле «светских» повестей, поэт при обращении к замыслу подлинно народного звучания создает иной стилевой тон. Очень важно понять самое здесь трудное: каков этот тон?

И прежде всего: кто рассказывает нам повесть из времен пугачевщины? Очевидно, и для самого автора это очень важно: недаром Петруша Гринев рассказывает даже о том, что он и не видел, а знает лишь по преданию,— о поездке Маши в столицу. Вопрос о роли рассказчика довольно запутан, но некоторые отправные точки могут быть ясны с самого начала. Ясно, что Гринев — не «второе я» автора. Равным образом ясно, что собственно пушкинский взгляд не начисто заслонен условным «гриневским» восприятием явлений жизни, что это все же Пушкин говорит о них, а не постороннее и вполне чуждое ему лицо.

И, наконец, ясно, что мало чему помогает такой, приблизительно, путь рассуждений: предвидя цензурные затруднения, «автор как бы прячется за рассказчиком, снимая с себя, таким образом, ответственность за освещение событий», поэтому все не устраивающие нас суждения о «русском бунте» о жестокости «злодея», о благородстве императрицы и т. п. мы относим прямо к социальной психологии Гринева, а мысли о красоте человека из народа, отважного повстанца, о душевной отзывчивости простых русских людей и т. п. мы относим прямо к мироощущению поэта.

Подобное расслоение единого художественного мира повести на сферы собственно пушкинскую и собственно «гриневскую» неверно теоретически (произведение — не механический состав частей)и неплодотворно практически. Разобраться в этом вопросе помогает подход со стороны стиля, прежде всего со стороны тех содержательных задач, которые Пушкин стремился решать в стиле прозы. А кроме того, «Капитанская дочка» сама в свою очередь помогает понять важные особенности и перспективные возможности пушкинского стиля.

А.С. Пушкин

Для уяснения большей исторической плавности, беспрерывности в освоении собственно поэтической стилевой традиции Пушкина можно обратиться не только к лирике, но и к более крупным формам. Здесь, конечно, особенно интересно рассмотреть наиболее совершенную и последнюю поэму, тематически перекликающуюся с оставленным прозаическим замыслом. В «Медном Всаднике» законченно воссоздан тот важнейший исходный замысел, который, как мы хотели показать, не мог найти себя должным образом в «Арапе Петра Великого».

Здесь успех полный, адекватность идеи исполнению абсолютная. Контрастность судьбы этих двух пушкинских «петриад» очень выразительно открывает, как различие между особыми задачами в прозаическом и поэтическом начинании причинно обусловливает и резкое различие следствий, т. е. незавершение в одном случае и завершение в другом.

Как установило советское пушкиноведение, существует теснейшая связь между наиболее совершенной поэмой Пушкина и непосредственно вплотную ей предшествующим замыслом нового стихотворного романа с выдержанной «онегинской строфой». От него остался лишь начальный отрывок, условно названный позднее «Езерский», с несколькими черновыми вариациями (часть этого материала в более обработанном виде была затем напечатана Пушкиным в «‘Современнике» под названием «Родословная моего героя»). Были споры о том, что именно в работе над романом предшествовало написанию поэмы, так как черновые элементы того и другого, перекрещиваясь, не поддаются скрупулезно точной датировке, которая обязательна для бесспорного ответа на этот вопрос.

Но сейчас нам важно прежде всего другое: самый факт теснейшей связи замыслов, их взаимное переливание друг в друга — и то, что в окончательном виде «Медный Всадник» решительно отличается от романа об Езерском (он же Зорин, Рулин, Волин). Обнаруживаемое с поверхности различие — резкое убывание «родословной» темы, вообще того жгуче личного «домашнего интереса к истории», которым Ю. Тынянов характеризует Пушкина-романиста. Уже в черновиках «Езерского» поэт бракует такой, например, выпад: Мне жаль, что шайка торгашей дворянство преж<них> дней (Лягает) в плоских эпиграммах…

Не будем множить примеров того, как уже в «Езерском» поэт круто усмиряет свои подобные попытки полемически заостренного самоутверждения. Он оттесняет их в более им подходящую, более прикладную сферу творчества вроде эпиграмм и иных полемических стихов. Тем более решителен Пушкин в таком ограничении, когда он, умудренный опытом «Арапа», непосредственно приступает к теме Петра Великого с достойным ее масштабом «государственной мысли историка» (говоря словами самого поэта из статьи «О народной драме»). Так, сразу же отстраняется мелькнувшее в одном из черновиков упоминание того, как Булгарин пытался «отучить» поэта от «слабости безвредной» к своим предкам.

Пушкин буквально жесток в отбрасывании превосходных стихов — потому только, что они уже заслоняют иную суть задачи. В сюжете покинутого прозаического романа личной «линии» арапа было отдано предпочтение перед воссозданием государственной линии Петра и преобразований: последняя, как мы замечали, уводила вглубь от стиля «анекдота» (если воспользоваться несколько односторонним, но метким определением «Пиковой дамы», данным Белинским). Здесь наоборот: непосредственное осмысление и утверждение великой национальной и народной темы оказывается прямо нетерпимым и ко всему собственно личному и к «анекдотическому», могущему измельчить замысел и нарушить цельность его решения.

А.С. Пушкин

Пушкинское творчество обнаруживает особенность, которая на исторических этапах литературы XIX века уже не играет столь заметной роли: Пушкин утверждает свой идеал гармонического человека и гармонически слаженной жизни, свое устремление к этому идеалу не только содержанием (тема, проблематика и т. п.), но и непосредственно самим стилем.

См. также: Русская словесность — это Александр Сергеевич Пушкин

Позднее — для Гоголя, Достоевского, Толстого — стиль не был уже столь ответственной сферой воплощения гуманистического идеала; на первый план выдвигается психологическое раскрытие характера или социально заостренное описание быта. Стиль выступает посредником, часто внешней формой, более нейтрально «облекающей» содержание. А пушкинский метод во многом как бы доверяет именно стилю раскрытие больших содержательных задач. Пушкинская эпоха еще не обнаружила кричащей нестерпимости тех запутанных жизненных противоречий, которые с особенной силой сказались в русской действительности второй половины XIX в. Эти противоречия тогда еще не определились как особый предмет художественного исследования. «Время строгого разбора еще не наступало, и Пушкин не мог вызвать его ранее срока».

Художественное открытие глубочайшего социального антагонизма жизни, как известно,— заслуга критического реализма, «натуральной школы» Гоголя и Белинского. Прекрасное, созданное Пушкиным, простирается до этого рубежа. Его противоречия просты и четки. Знаменательно, что Лев Толстой за год до ухода из дома с большим чувством говорит о «бодром», ясном, «незапутанном Пушкине». И когда Добролюбов и Толстой признавали заслуги Пушкина прежде всего в области «формы», они исторически были не совсем неправы. Конечно, не только «форма», но и то содержание, которое было вскрыто позднее. Глубокое народное начало идейно-художественного сознания Пушкина воплощалось не помимо, не «вопреки» его жизненной позиции, а в специфических формах, вызванных этой позицией. Понимание Пушкиным общественной жизни России (заслужившее роману «Евгений Онегин» классическое определение «энциклопедии русской жизни») было, естественно, не безграничным — недаром поэт так живо реагировал на «Мертвые души» Гоголя, вдруг открывшие ему новую сторону современной действительности.

Однако момент известного исторически обусловленного «незнания» играл и некоторую положительную роль в формировании тех совершенных художественных «миров», в которых Пушкиным постигнута правда жизни в ее сокровенных, «чистых», тонах, в которых выражена жажда гармонической красоты человеческого существования и даны вечные образцы этой в конечном счете достижимой гармонии. Поэтому можно сказать, что революционное значение творчества Пушкина с годами не только не отменялось, не только не умалялось, но продолжало возрастать. В общественной жизни страны происходили громадные сдвиги и перевороты. И в условиях острой ломки старых устоев русские писатели обращались к Пушкину — не за прямыми, конечно, ответами на свои мучительные вопросы.

Они буквально припадали к наследию Пушкина как к источнику художественно подтвержденного оптимизма, доказанной достижимости идеала прекрасной, гармонически слаженной жизни. В мировосприятии поэта еще нет того выраженного разрыва между идеалом «всеобщего братства» людей и ощущением личной слабости, одинокости, что характеризует лермонтовское творчество. Художественный мир произведений поэта еще не раздирается той неутихающей болью по поводу распавшихся сторон жизни, которой искажено лицо музы Некрасова. Очень важной для понимания нашей проблемы является мысль, отчетливо сформулированная Герценом (и перекликающаяся с суждениями Добролюбова по этому поводу), о том, что Пушкин, видя противоречия русской действительности и не сглаживая их, еще не смущается ими, что, хотя «ему были ведомы все страдания цивилизованного человека», «он обладает инстинктивной верой» 10 в конечную правоту хода истории. Присмотримся к образно-стилевому строю одного из зрелых образцов лирики Пушкина. Вот первая половина стихотворения:

Город пышный, город бедный,

Дух неволи, стройный вид,

Свод небес зелено-бледный,

Скука, холод и гранит и.

Это Петербург. Пушкин далеко не всегда (и до, и после) видел его в таком мертвенно-бледном обличье. Но в данный момент он именно таков. Одновременно схвачено и выведено на поверхность общее ощущение и «пышности» — и «бедности», и «стройности» — и скованности, назойливой упорядоченности. И то и другое рядом, но равнодействующая художественного смысла этой картины не в пользу «Северной Пальмиры». Когда позднее Бакунин, покидая Россию, был вынужден из-за бури вернуться от Кронштадта назад, встающий из моря навстречу силуэт города произвел на него очень тяжелое впечатление. И провожавший его Герцен нашел для такого впечатления самые подходящие слова — именно те, пушкинские, что приведены выше. Вспоминая этот эпизод, Герцен обращается прямо к стилю стихотворения, непосредственно создающему такое впечатление: поэт «бросает слова словно камни, не связывая их меж собой». Это изумительно точное наблюдение.

Надо было грубовато сказать: «камни», чтобы подчеркнуть раздельность элементов этой единой и противоречивой картины. Они вырисовываются рядом — и отчетливо порознь. Впрочем, равноправия здесь нет. Преобладающий элемент — мотив неволи и общий «зелено-бледный» тон — подавляют и «стройность», и «пышность». И гранит здесь — прежде всего камень, одевающий стены темницы. Итог мрачен, никакой гармонии нет. Но ведь это только половина стихотворения! В бездушный и нарочито тусклый (при всей своей великолепной четкости) «гранитный» контур вписывается совершенно равная ему по мере авторского внимания картина живой жизни. Очерченный лишь двумя деталями образ этой жизни, трогательный, подвижный, окутанный теплой «камерной» атмосферой, именно «вписывается» в заледеневшую раму идеально завершенного города — прибежища «скуки» и «холода», ничуть не утрачивая своей собственной теплоты:

Все же мне вас жаль немножко,

Потому что здесь порой

Ходит маленькая ножка,

Вьется локон золотой.

«Маленькая ножка» на безжизненном граните — это, конечно же, не образ птички в клетке. В стиле стихотворения вольное скольжение «ножки» и непринужденная грация «локона» не скованы мертвой громадой,— они ею только обрамлены. Здесь сам поэт, его вольная душа — птица в клетке. Но он не отчаивается: «потому что здесь порой»… Все видит, ни на что не закрывает глаз — и не отчаивается. Тоскливый итог первого четверостишия не спят. Но видимое горькое «разоблачение» уравновешенно жизнелюбивым утверждением. Противоречие поднято, энергично очерчено — и оставлено открытым, поставив лицом к лицу две несомненные данности жизни.

В. Д. Сквозников

Стиль Пушкина

Обращаясь к развитию стилей русской литературы, мы не стремимся дать историю стилей. Поэтому анализ развития естественно начать с пушкинского этапа, точнее,— с творчества Пушкина 30-х годов, когда поэт-стихотворец становится вместе с тем и основоположником русской классической прозы. Творчество Пушкина этого времени не только обнаруживает индивидуальный характер гения, но и, как принято говорить, выступает «узловым моментом» в развитии всего стилевого многообразия новой русской литературы.

То, что сделал Пушкин в этом направлении, не только еще не было возможно до него, но и уже не стало возможным после. Исторические задачи меняются. В разные эпохи разные стороны литературной проблематики выходят в сознании современников на первый план,— выходят не вдруг, а в большем или меньшем соответствии с тем, какие особенные художественные задачи выдвигает современная литературная действительность. Для пушкинского двадцатилетия, особенно во второй его половине, такой стороной выступает именно стиль в его ответственной содержательной функции.

Дело в том, что стиль, всегда являясь средством воплощения мысли (а не самоцелью), в пределах одной литературы в разные эпохи может иметь большее или меньшее содержательное, определяющее значение. Когда закладывался фундамент новой русской литературы, от Ломоносова до Пушкина включительно, это его значение было очень велико.

Если в доломоносовскую пору «своеобразный стиль» заключался еще в «отсутствии устойчивого, упорядоченного стиля» («все являло собою зрелище крайней пестроты, брожения, соединения элементов, казалось бы, противоположных, противоречивших друг другу») — то теория «штилей» Ломоносова, реформы Карамзипа и Жуковского осуществляли историческую потребность в преодолении стилевого хаоса, в твердом оформлении «национального искусства слова». Такое оформление становилось, следовательно, далеко не второстепенной, «формальной» задачей, но в буквальном смысле слова необходимой:, ее нельзя было обойти, стремясь к воплощению нового содержания. И недаром крупнейшие поэты XVIII в.

подчас становились прямыми экспериментаторами, особенно когда они к своим исследовательским трактатам прилагали стихи-образцы и т. п. Пушкин — «зачпнатель», «родоначальник» русской новой литературы — явился вместе с тем и завершителем этого процесса становления, оформления новой словесности как искусства. Именно у него, величайшего художника, стиль стал исключительно содержательной стороной творчества, известной нормой совершенства. И дальнейшее развитие предполагало уже обязательный учет этой классической нормы. В книге «Стиль Пушкина» В. В. Виноградов предложил такое заключение: «Художественное мышление Пушкина — это мышление литературными стилями».

Автор разбирает почти исключительно одну важную сторону пушкинского стиля — собственно слог, словоупотребление и т. д., все то, что относится к фразеологии, стилистике. В своем прямом смысле тезис В. В. Виноградова подразумевает мастерство творческой имитации различных стилей у зрелого Пушкина: придя «от условного формализма ранних пародий и стилизаций… к романтической свободе пользования всем разнообразием литературных стилей и культур», «поэт был представителем от всех эпох и стилей, осевших в сознании человечества». Мы хотим здесь подчеркнуть другую сторону: Пушкин-художник «мыслит стилем», создавая норму литературного стиля нового времени; Пушкинфилолог размышляет о судьбах литературы («нашей словесности») чаще всего в категориях стиля, «слога».

Можно заметить, как и в том и в другом просвечивает настоятельная историческая потребность, как обе эти стороны усилены, говоря словом А. Григорьева, «веяньями времени». Всем предшествующим развитием русской художественной мысли Пушкин был призван к тому, чтобы дать классическую завершенную форму выражения определившимся силам жизни, ее. предметам и процессам. Он явился образцом художественного довершения того, что уже было свершено природой и историей. «Образованная часть русской нации обрела в нем впервые дар поэтического слова»,— писал Герцен. Русская жизнь впервые заговорила в пушкинском творчестве на конгениальном ей языке, потому что впервые она нашла себя в достойной ее поэзии и художественной, публицистической, бытовой прозе.

В. Д. Сквозников

О критике

Напряженность поиска литературного стиля, выдвигаемого как объективная неотложная потребность эпохи, в творчестве наиболее талантливого, наиболее народного представителя эпохи еще усиливается стечением личных причин. Пушкин — человек и литератор — постоянно сталкивается в жизни с жестокой неизбежностью нарушения своего жизненного идеала: тут и унизительные в его понимании приемы журнальной перестрелки с официозной и иной реакционной печатью, и торговля с книгоиздателями, и даже необходимость закладывать в ломбард болдинских крестьян и пр.

В одном из писем 30-х годов сквозь полушутливый тон извинения (поэт не прислал стихов, на которые надеялся издатель альманаха) прорывается и невеселое признание: «Ради бога, не сердитесь, а лучше пожалейте меня за то, что мне никогда не удается поступать так, как мне следовало бы или хотелось бы» (15, 39 и 316). Жизнь в целом складывалась дисгармонично, не так, как «хотелось бы», идеальный стиль (не узко сословного значения, а по-пушкински высшего, человеческого, и потому народного20) не выдерживался,— и тоска по идеалу гармонии устремлялась в одну по преимуществу форму жизненной активности — в художество, в словесность. Прочувствуем с этой стороны знаменитые стихи:

…И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь…

Так что и в этом смысле литература была для Пушкина буквально делом жизни: она была его общественной долей участия в творчестве жизни, в ее обновлении — и она же была тем практически единственным путем, на котором поэт осуществлял свой личный идеал прекрасного гармонического стиля жизни. Итак, утверждая исключительную власть стиля в пушкинском сознании, мы в свете сказанного полагаем эту власть наделенной большой внутренней содержательной силой — большей, чем иногда предполагается. Так, первоначальный взгляд видит и в лучеобразном пересечении фортепьянных струн лишь легкую ажурную конструкцию, не подозревая, что в ней заключено давление в двадцать тонн.

Именно та сторона художественного единства произведения, которую мы называем стилем (или образно-эмоциональным «ладом», «тональностью» и т. п.21), очень влияет не другие его стороны, лишь только исходный замысел начинает строиться в образных формах, в их складывающемся и все более крепнущем смысловом ритме, лишь только эти формы начинают «обрастать» словами. Влияние Пушкина на русскую литературу одним словом не определимо — так оно значительно. В незнании или неучете опыта родоначальника нельзя упрекнуть ни одного крупного русского писателя. А между тем Д. Д. Благой обратил внимание на очень интересную сторону дела: «Подавляющее большинство, притом самых замечательных, самых зрелых созданий Пушкина не имеют, так сказать, прямого литературного потомства».

Говоря конкретно о прозе, Г. А. Гуковский замечает, что пушкинская «прозаическая манера» «не была в ряде своих специфических черт унаследована пи великими, ни второстепенными писателями» последующей поры 23. Если обратиться к нашему предмету, то оказывается, что собственно пушкинский стиль непосредственно унаследован сравнительно немногими великими прозаиками XIX в., влияя почти на всех поэтов. Собственно пушкинская традиция в стиле поэзии — это выходящий из берегов поток, в котором Лермонтов, Некрасов, Тютчев, Блок, Маяковский крепко преемственно связаны. Пушкинская же стилевая традиция в прозе— более узкий и прерывистый путь. Восторженное отношение Гоголя и Достоевского, уважение Толстого к пушкинскому совершенству — скорее в теории, чем в собственной практике. Только Лермонтов (преимущественно «Герой нашего времени») и Тургенев — и лишь в каком-то далеком

«конечном счете» Чехов. Русская новеллистика XX в. прошла под знаком развития или заимствования стиля Чехова, в котором (стиле) собственно пушкинского, кроме общих свойств «точности и краткости», осталось немного, да и то потоплено в толстовском «колупании» и психологическом анализе. Любопытно, что когда М. Зощенко сочинил «Шестую повесть Белкина», то это была лишь осознанная стилизация, нарочитая и очень субъективная подделка под стиль, воспринимаемая как что-то очень милое, чуть-чуть напоминающее дорогой образ, по уже несколько архаичное. Между прочим, тот же Зощенко в предисловии к своей стилизации (которую он и сам называет попыткой «копии») замечает: «Иной раз мне даже казалось, что вместе с Пушкиным погибла та настоящая народная линия в русской литературе, которая была начата с таким удивительным блеском и которая (во второй половине прошлого столетия) была заменена психологической прозой, чуждой, в сущности, духу нашего народа».

На фоне богатой юбилейной литературы 1937 года эти слова могли представиться несерьезной выходкой юмориста, вдруг взалкавшего глубокомыслия. Между тем это суждение, во многом неверное, серьезно. Мы не можем принять в нем мысль о якобы чуждости духу русского народа психологической прозы или о погибели вместе с Пушкиным настоящей народности (впрочем, и Зощенко говорит лишь: «иной раз казалось…»). Но самая мысль о завершении Пушкиным какой-то традиции заслуживает внимания; она вовсе, кстати, не «зощенковская», а более старая. Нельзя не вспомнить здесь суждений Блока («из числа» его «бесчисленных мыслей такого порядка», по признанию поэта), относящихся к периоду, когда Блок, преодолевая декадентство, с отчаянной надеждой изучает классику. После Пушкина, по его мысли, «наша литература как бы перестала быть искусством, и все, что мы любили и любим (кончая Толстым и Достоевским),— гениальная путаница.

Этого больше не будет и не должно быть (говорю преимущественно о «разливанном море» бесконечной «психологии»)». Не будем спорить с Блоком по поводу «путаницы», «разливанного моря» и проч. Но очевидно, что отличие стиля прозы Пушкина от последователей, очерченное здесь так категорически и сердито, занимает внимание и такого чуткого художника. Родоначальник русской классической прозы, которому вечно она обязана, уходя, на продолжительное время замкнул ее со стороны стиля. «Он оставил нам прозу пленительную и совершенную, но тайну своего мастерства унес с собой»,— замечает Г. О. Винокур. Он оставил общую традицию «точности и краткости», простоты и изящества, оставил образцы единства всех этих свойств, но не оставил, как говорится, открытой лаборатории, не увлек прозу на свой стилевой путь.

Даже Гоголь — ближайший преемник, младший современник и в известном смысле литературный крестник — еще при жизни Пушкина создает свою прозу, совершенно отличную также и по стилю. Можно себе представить, как непохоже на Гоголя выглядели бы пушкинские «Мертвые души», если бы он захотел сам их написать!

В. Д. Сквозников

Иллюстрация. Татьяна Ларина

Темы школьных сочинений

В.Г.Белинский назвал «Евгения Онегина» «энциклопедией русской жизни»,
так как в нем как в зеркале отразилась вся жизнь русского дворянства
той эпохи. В центре внимания поэта жизнь, быт, нравы, поступки молодого
человека Евгения Онегина. Евгений Онегин является первым литературным
героем, открывающим галерею так называемых «лишних людей». Он образован,
умен, благороден, честен , но светская жизнь в Петербурге
убила в нем все чувства, стремления, желания. Он «до времени созрел»,
стал молодым стариком. Ему неинтересно жить. В этом образе Пушкин показал
болезнь века — «хандру».

Онегин действительно тяжело болен социальной
болезнью своего времени. Даже искреннее чувство, любовь не способны
воскресить его душу.
Образ Татьяны Лариной — противовес образу Онегина. Впервые в
русской литературе женский характер противопоставлен мужскому, и, более
того, женский характер оказывается сильнее и возвышеннее мужского.
Пушкин с большой теплотой рисует образ Татьяны, воплощая в ней лучшие
черты русской женщины.

Пушкин в своем романе хотел показать обыкновенную
русскую девушку. Автор подчеркивает отсутствие в Татьяне необычайных,
из ряда вон выходящих черт. Но героиня в то же время удивительно
поэтична и привлекательна. Не случайно Пушкин дает своей героине простонародное
имя «Татьяна». Этим он подчеркивает простоту девушки, ее
близость народу.
Татьяна воспитывается в усадебном поместье в семье Лариных,
верной «привычкам милой старины». Характер Татьяны формируется под
влиянием няни, прототипом которой поэту послужила чудесная Арина Родионовна.
Татьяна росла одинокой, неласковой девочкой. Она не любила играть
с подругами, была погружена в свои чувства и переживания. Она рано
пыталась понять окружающий мир, но у старших не находила ответы на
свои вопросы.

И тогда она обращалась к книгам, которым верила безраздельно: Ей рано нравились романы; Они ей заменяли все: Она влюблялася в обманы И Ричардсона, и Руссо. Окружающая жизнь мало удовлетворяла ее требовательную душу. В книгах она видела интересных людей, которых мечтала встретить в своей жизни. Общаясь с дворовыми девушками и слушая рассказы няни, Татьяна знакомится с народной поэзией, проникается любовью к ней. Близость к народу, к природе развивает в Татьяне ее нравственные качества: душевную простоту, искренность, безыскусность. Татьяна умна, своеобразна, самобытна.

От природы она одарена: Воображением мятежным, Умом и волею живой, И своенравной головой, И сердцем пламенным и нежным. Умом, своеобразием натуры она выделяется среди помещичьей среды и светского общества. Она понимает пошлость, праздность, пустоту жизни деревенского общества. Она мечтает о человеке, который внес бы в ее жизнь высокое содержание, был бы похож на героев ее любимых романов. Таковым ей показался Онегин — светский молодой человек, приехавший из Петербурга, умный и благородный.

Татьяна со всей искренностью и простотой влюбляется в Онегина: "… Все полно им; все деве милой без умолку волшебной силой твердит о нем". Она решается написать Онегину любовное признание. Резкий отказ его является полной неожиданностью для девушки. Татьяна перестает понимать Онегина и его поступки. Татьяна находится в безнадежном положении: она не может разлюбить Онегина и в то же время убеждена, что он не достоин ее любви. Онегин не понял всей силы ее чувства, не разгадал ее натуры, так как выше всего ценил "вольность и покой", был эгоистом и себялюбцем. Любовь приносит Татьяне одни страдания, ее нравственные правила тверды и постоянны. В Петербурге она становится княгиней, обретает всеобщее уважение и преклонение в "высшем свете". за это время она сильно меняется. "Равнодушною княгиней, неприступною богиней роскошной, царственной Невы" рисует ее Пушкин в последней главе.

Но все равно она прелестна. Очевидно, эта прелесть была не в ее внешней красоте, а в ее душевном благородстве, простоте, уме, богатстве душевного содержания. Но и в "высшем свете" она одинока. И здесь она не находит того, к чему стремилась возвышенной душой. Свое отношение к светской жизни она выражает в словах, обращенных к Онегину, вернувшемуся после скитаний по России в столицу: …Сейчас отдать я рада, Всю эту ветошь маскарада, Весь этот блеск и шум, и чад За полку книг, за дикий сад, За наше бедное жилище…

В сцене последнего свидания Татьяны с Онегиным еще глубже раскрываются ее душевные качества: нравственная безупречность, верность долгу, решительность, правдивость. Она отвергает любовь Онегина, помня, что в основе его чувства к ней лежит себялюбие, эгоизм. Главные черты характера Татьяны — сильно развитое чувство долга, которое берет верх над другими чувствами и душевное благородство. Это и делает ее душевный облик таким привлекательным. Татьяна Ларина открывает собой галерею прекрасных образов русской женщины, нравственно безупречной, ищущей глубокого содержания в жизни. Сам поэт считал образ Татьяны "идеальным" положительным образом русской женщины.