«Завтра — это не дата в календаре. Это место, куда мы складываем всё, на что не хватает сил сегодня.»

Предисловие

Молодость для Павла Семёныча была воспоминанием с физическим ощущением, которое просыпалось в суставах каждый раз, когда он сжимал в руке тяжёлый инструмент или слышал рёв работающего двигателя. Ему шёл двадцать первый год, когда он вышел из профтехучилища с синей книжечкой в кармане. «Вот оно, — думал он тогда, настоящее». Тогда мир казался простым и честным, как чертёж на ватмане. Есть деталь, значит она требует обработки. Сломал — почини. Заплатил — получил.

Никаких подвохов или скрытых алгоритмов. Он верил, что жизнь работает как механизм: если правильно крутить гайки, терпеть и гнуть свою линию — система отплатит. «Надо работать, Паха, — говорил он себе, затягивая ремень на талии, где ещё не было жировых складок. — Надо терпеть. Механизм не обманет». Он и предположить не мог, что механизм может работать на других условиях, которые могут проявиться при подведении первых жизненных итогов. Но тогда он не думал о конце. Он думал как будет много лет радоваться жизни и трудиться. «Точность, — шептал он, настраивая станок.

И верил, что если в работе живет точность, то и в жизни будет порядок. Эта вера пережила застой, перестройку, девяностые, новые вывески и старые привычки. Она дожила до семидесяти, одышки и киоска с лотереями. И даже сейчас, когда грудь жгло, рука поднималась с трудом, когда внук показывал графики вероятности на ноутбуке — он шептал себе: «Система не обманет. Надо только потерпеть». Потому что если признать обратное — значит принять, что вся жизнь, сорок лет терпения и труда, отложенные визиты к врачу, все «завтра» — были иллюзией. А на это у Павла Семёныча не хватало сил. Не сейчас. Не после всего.»

Память об отце жила в Павле Семёныче как физический закон. Семен Петрович, фронтовик-миномётчик, прошедший дорогами войны до самого Берлина, вернулся с изрешечённым осколками телом и характером, закалённым в грязи окопов. Его уважали за выдержку: умел молчать, когда болело, и гнуть спину, когда другие ломались. Умер он рано, не дотянув до шестидесяти пяти. Сделали свое дело рак лёгких, выкуренные за сорок лет пачки «Беломора» и выпитые стопки водки по вечерам с такими же, как он, уставшими мужиками. Но даже в больнице, кашляя в платок, он не жаловался. Просто смотрел в потолок и ждал конца, как ждут смены. Сильный, крутой нрав, который гнул обстоятельства под себя, пока не сломался организм.

В памяти Семеныча часто всплывало время начала пятидесятых, когда отец в промасленной телогрейке, по колено в весенней жиже, упирался ломом в гусеницу разобранного трактора. Павлику тогда было лет пятнадцать. Он стоял рядом, держал гаечные ключи, пока отец, не поднимая глаз, хрипло бросал сквозь зубы: «Государство даст чертёж, сынок. А ты гни свою линию». Эти слова врезались в сознание намертво как инструкция к выживанию. Система задаёт рамки, но ты обязан давить, терпеть, крутить гайки до тех пор, пока механизм не пойдёт. Отец верил в страну так же слепо, как верил в отдачу от выученной команды. И Павел впитал теорию отца вместе с запахом солярки, мокрой земли и гулом послевоенных цехов.

Отсюда же взялась и вера в лототрон. Для Павла Семёныча лотерейные билеты были продолжением отцовской этики. Раз чертёж утверждён сверху — значит, система работает честно. Если организаторы лотереи обещают поддержку спорта — значит, шестерни крутятся по плану. Нужно лишь занять своё место, исправно покупать билеты, терпеть мелкие проигрыши и ждать, когда механизм сомкнётся. Он не видел в этом обмана. Видел «свою линию», которую нужно гнуть до победного, даже если колени скрипят, а сердце барахлит. И он гнул. В жёлтые бумажки, в ночные просмотры тиражей, в надежду, что завтрашний день наконец-то отдаст долг за вчерашнее терпение.

В молодости он гулял как и положено в ту пору: до утра, с расстроенной гитарой у подъезда, с дешёвым портвейном в гранёном стакане, с девчонками, которые смеялись над его прямотой и неумением льстить. Дрался нечасто, но если ввязывался — шёл до конца. Бил не злобно, но упрямо. Считал, что в жизни, как в механизме: если что-то шатается, надо подтянуть. Если гниёт — вырезать. Никаких компромиссов с совестью. Характер у него был одновременно тяжёлый и ровный; он не умел лгать, даже себе, и не терпел, когда вокруг начинают вилять.

С начальством Семеныч ладил плохо. Не выносил пустых обещаний и показухи. Мастер участка мог кричать, тыкать пальцем в бракованную деталь, требовать «сделать красиво», пока сам пил чай в подсобке. Семёныч не терпел. Мог хлопнуть дверью, послать на три буквы, а потом вернуться и сделать работу за двоих, молча, до мозолей и дрожи в пальцах. «Ты у меня, Семёныч, без премии останешься!» — рычал прораб. «Премия — это за труд, а не за язык», — отрезал он. И знал: прав. Пусть без премии, но с чистой головой. Он не гнулся перед теми, кто командовал, не понимая ремесла.

При этом власть он уважал. Глубоко, почти религиозно. Для него государство было не набором чиновников, а невидимым каркасом, который держит небо над головой. Он побаивался его, но не из трусости, а из уважения к силе и порядку. Сталин для Павла Семёныча не был исторической фигурой, которую можно обсуждать, осуждать или ставить под сомнение. Он был символом. «Железная рука — железный порядок», — говорил Паше отец. И он впитал это глубоко в душу. Он верил, что если страна держит курс, то и маленький человек в её механизме не пропадёт. Главное — не сбиться с чертежа.

К сорока годам холодильники Семенычу надоели. Потянуло к автомобилям, он мечтал быть к ним ближе, накопить на собственный автомобиль. Перешёл работать в автосервис, настраивать сход-развал. Там требовалась точность до миллиметра, терпение и понимание, что ошибка на миллиметр недопустима. Он работал так же, как жил: без суеты, без оглядки на график, но с фанатичной добросовестностью. Коллеги называли его упрямым, начальство — неудобным, но клиенты ехали только к нему. «Семёныч не обманет», — говорили они. И он никогда не обманывал. Ни в работе, ни в слове, ни в вере в то, что система не станет играть в прятки с простым человеком.

Вера, выкованная трудами и укреплённая отцовскими рассказами, стала его главным компасом. Когда наступили девяностые, рухнули вывески, сменились лозунги и появились первые частные ларьки, он не стал ломать голову. Просто поменял инструмент. Когда появились лотереи с громкими названиями, прямыми эфирами и обещаниями поддержки спорта, он не сомневался. Раз государство запускает — значит, проверяет. Раз обещает — значит, выполняет. Раз крутит шары на экране — значит, честно. Он не видел в этом обмана. Видел продолжение того самого порядка, в котором вырос. Механизм, в котором нужно просто занять своё место, крутить педали и ждать, пока шестерни сомкнутся.

Теперь, в семьдесят с лишним, когда спина гнулась не от гаек, а от одышки, когда пальцы дрожали не от холода в гараже, а от слабости, он всё ещё верил в тот же принцип. Только вместо чертежей у него были бумажные квадратики. Вместо гаечного ключа — жестяная коробка. А вместо цехового гула — бубнёж трёх телевизоров. Но суть не изменилась. Он всё ещё ждал, что система, в которую он верил с молодости, однажды повернётся к нему лицом. И отплатит за терпение.

Часть I. Утро и вера

«Завтра новый тираж». Эта фраза звучала в голове Павла Семёныча ещё до того, как он открывал глаза. За окном четвёртого этажа медленно серело утро, но в его двухкомнатной квартире уже гудели три телевизора. На кухне бубнили политические ток-шоу, в зале крутились новости, а в соседней комнате его жена, Ирина Николаевна ещё спала под тихий голос диктора. Семёныч не верил врачам, не верил интернету, но свято верил в лотерею.

Цифры в паспорте давно потеряли смысл. Куда важнее были номера на билетах, которые он аккуратно складывал в жестяную коробку из-под чая «Принцесса Нури». Восьмая часть пенсии уходила на эти бумажные квадратики, но Семёныч не считал это тратой. Это была инвестиция в будущее: дом у воды для себя и Иры, квартиры детям, внучке — машину. Мечты, от которых ныли суставы и одышка сдавливала грудь каждый раз, когда он поднимался по лестнице. Но он шёл. К лотерейному киоску. К своей маленькой, но упрямой надежде.

К шестидесяти пяти годам спина и колени начали бунтовать, да и сам он понял, что тянуть лямку физически тяжело. Но уходя на пенсию, он забрал с собой главный жизненный принцип: если упорно гнуть свою линию, рано или поздно всё поддастся. Только вот теперь гнуть приходилось не металл, а собственное тело.

Ожирение стало его личной трагедией и вечным спутником. «Как же я страдаю, что толстый», — признавался он себе в зеркале, поправляя сползающий пояс, но сила воли неизменно сдавалась перед запахом бутерброда с колбасой и мерным стуком холодильной дверцы по ночам. Путь от кровати до кухни, от кухни до дивана, затяжная сигарета и «соточка для аппетита» стали обычным распорядком. Знал, что вредно, что задыхается на лестнице, но махал рукой: «На хрена такая жизнь, если не пить да не есть?» Единственным по-настоящему важным делом оставался утренний поход за лотерейными билетами. Дома он разворачивал их, как карты, раскладывал по номерам и верил: если выбирать одно и то же сочетание долго и терпеливо, система обязана сдаться. Телевизоры гудели фоном, врачи игнорировались, а одышка и мутный взгляд списывались на возраст. Завтра, как всегда, будет новый тираж. И завтра обязательно повезёт.

Дорога до киоска растягивалась на сорок минут, превращаясь в личный марафон, где каждая ступенька подъезда требовала мысленного торга с собственным телом. «Дыши ровнее, старик, это не одышка, это организм разминается», — внушал он себе, цепляясь за облупившиеся перила. Лотерейный киоск пах пылью и типографской краской, но для Семёныча это был запах возможности. Галя, продавщица с подведёнными глазами и вечным терпением в голосе, уже не спрашивала, а просто протягивала руку за купюрами. «Как обычно, Павел Семёныч? На проверенные?» — кивала она. Он выкладывал на стойку аккуратно сложенные купюры. Иногда приносил ей шоколадку, а на восьмое марта — тюльпаны. Галя брала с тихой, виноватой улыбкой, так и не решившись сказать правду: во всех лотереях давно считался не шанс, а наименее убыточная для организаторов комбинация. Все прямые эфиры были лишь антуражем. Но Семёныч верил в систему, как верят в рассвет за окном. Пока он шёл домой, сжимая в кармане шуршащие квадратики, дневная сонливость отступала, уступая место сладкому, почти физическому ощущению завтрашнего чуда.

Галя видела его каждую среду, а иногда и в субботу. Он входил в киоск как паломник: медленно, с одышкой, в одном и том же растянутом спортивном костюме, с аккуратно сложенными в кармане купюрами. Она знала, какая у него пенсия. Знала, что восьмая часть уходит сюда, на эти шуршащие бумажки, пока жена дома считает копейки на продукты. Она никогда не говорила ему об этом. Слова застревали в горле, тяжёлые, как свинцовые грузики. Потому что правда была слишком грубой для такого тихого, хрупкого мира, который он выстроил из цифр, дат и надежд. Сказать — значит разбить. А разбивать чужую веру, когда ты сама сидишь в этом душном ларьке за копейки, считая смены до зарплаты, было не по силам.

Она видела всё из-за прилавка. Как после закрытия продаж алгоритм без эмоций просеивал миллионы комбинаций, отбирая ту, что меньше всего ударит по кассе. Как «прямые эфиры» на самом деле записывались заранее, а вращающийся лототрон на экране — лишь красивая заставка для тех, кто хочет верить в удачу, а не в математику. Галя знала, как устроена машина. Коллеги из головного офиса как-то обронили: «Это не лотерея, а налог на надежду». Она молча принимала деньги, пробивала чек, улыбалась. Билеты уходили в карманы стариков, которые, как и Павел Семёныч, покупали отсрочку от скучной реальности, пустых холодильников и от мысли, что впереди только старость и тишина.

Между ними сложился негласный договор. Он платил за иллюзию честной игры. Она продавала время. Кто-то собирал отчисления «на спорт», а люди уходили, чувствуя себя немного легче, словно купили право мечтать ещё один день. Галя не чувствовала себя обманщицей. Скорее — аптекарем, который выдаёт специальный пластырь на рану, которая не заживает. Когда он кивал ей: «Как обычно, Галочка!», она кивала в ответ, уже протягивая руку к прилавку. И в этом жесте не было лжи. Была усталая солидарность двух людей, которые поняли: иногда правда убивает быстрее, чем надежда. А надежда, пусть и купленная в долг, всё ещё греет. Пока греет — киоск работает. А пока киоск работает — она на месте. И он придёт завтра.

Дома, под мерный бубнёж ток-шоу, Семеныч раскладывал билеты по старой клеёнчатой скатерти, выравнивая края по потёртой школьной линейке. Вечером приходил внук с ноутбуком — единственным устройством, которое Семёныч допускал в свой мир. Мальчишка щёлкал мышкой, вбивая длинные коды, пока дед стоял за спиной, задерживая дыхание так, что в ушах звенело. «Ну что, дед? Опять полтинник?» — усмехался внук, поворачивая монитор. На нём мигали скромные строчки: мелкие выигрыши, копейки, аккуратно возвращающие ему же его же деньги. Семёныч кивал, делая вид, что доволен. «Система проверяет на прочность, — говорил он, аккуратно сворачивая билеты и опуская их в жестяную коробку. — Терпение и постоянство. Один и тот же вариант должен принести выигрыш. Это математика». В голове он уже видел дом у воды, видел, как Ира улыбается без морщин на лбу. А пока ночная бессонница снова подступала, он шёл к холодильнику, доставал банку с огурцами и отрезал колбасы, успокаивая себя: «Завтра новый тираж. Завтра всё изменится». И в этом «завтра» было столько жизни, что нынешнее отходило на второй план, растворяясь в дыме сигареты и гуле трёх телевизоров.

Часть II. Коридор и отказ

Поликлинику он посещал редко, лишь когда давление зашкаливало так, что темнело в глазах. Пахло хлоркой, старым линолеумом и чужой, давно не выветрившейся усталостью. В коридоре третьего этажа тускло горели лампы, одна из которых мерцала, отбивая ритм его сбивчивого дыхания. Он занял место на скамье рядом с мужиком в куртке с затёртым логотипом. Семёныч прикрыл глаза, но сон не шёл. Дневная сонливость, мучившая его дома, здесь отступала перед глухим напряжением ожидания.

Он не верил врачам. Верил в телевизор, в бархатный голос диктора, обещающего заботу о пенсионерах, и в лотерею, где, по его расчётам, однажды система обязана была отдать его выигрыш. А здесь ему предлагали сдать общий и биохимический анализ крови, заплатить за МРТ, которое стоило как полмесяца его «лотерейных инвестиций». «На хрена мне ваши платные снимки, — думал он, глядя на облезлую табличку «Кабинет 312». — Выиграю — тогда и полечусь. А пока организм сам разберётся». Он знал, что сигарета и вечерняя сотка воруют кислород у мозга, что сердце стучит неровно, а глаза мутнеют, как стекло в старом холодильнике. Но признать это значило признать поражение. А Семёныч привык терпеть.

Мужик вздохнул. Лицо его было обветренным, руки с грубой кожей нервно теребили ключи от машины. «Дети довели, — бормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Старший на машине разъезжает по курортам, а мне тут кровь сливают. Семеныч слушал с закрытыми глазами, чувствуя недомогание от шалящего давления. Сами-то дойдёте до дома?» — мужик понял, что соседу по скамье плохо. Он повернулся к Семёнычу, и в его глазах мелькнула узнаваемая солидарность стариков, которым нечего делить, кроме боли и времени. Семёныч кивнул, чувствуя, как в груди щемит. «Дойду, — ответил он, и голос прозвучал глуше, чем хотелось. — У меня дело». Мужик усмехнулся и дальше продолжать свои жалобы на жизнь не стал

Когда из кабинета высунулась медсестра с папкой и назвала фамилию Семеныча, он не поднялся. Просто помотал головой. «Скажи терапевту — в другой раз, — пробормотал он. — Записи поменяю». Медсестра вздохнула, привыкшая к таким «записям», и захлопнула дверь. Он остался на скамье ещё минут на десять. Потом медленно поднялся, цепляясь за спинку. Выходя на улицу, он вдохнул полной грудью — воздух был холодным, но живым. Врачи, анализы, платные снимки — всё это откладывалось на потом. На то самое «потом», которое должно наступить вместе с джекпотом.

Часть III. Ночной разговор

Шёл третий час откровенных разговоров отца и сына. Часы на микроволновке светились цифрами 02:47, но для Витьки и Семеныча время уже текло по другим законам. Три телевизора давно замолчали — Ирина Николаевна ушла в свою комнату, оставив дверь приоткрытой на щель, а в прихожей, свернувшись рыжим калачом, посапывал кот Мурзик. Под китайской люстрой с потускневшими лампочками сидели они вдвоём. Салаты и мясные деликатесы, которыми мать потчевала сына с самого приезда, уже исчезли, уступив место пустым тарелкам и бутылке пятизвёздочного коньяка. Витька, поморщившись от очередного отцовского слова, снова тянулся к лимону. Резал дольки неровно, старательно посыпал корицей — получалось кустарно, но запах перебивал даже спиртовую резкость. Лучшей закуски для долгих разговоров, когда сын приезжал всего раз в год и надо успеть выговорить всё, что копилось за двенадцать месяцев, трудно было найти.

- Витя, я всегда жутко страдал от того, что я толстый, и мечтал похудеть, — сказал Семёныч. На его лице легла знакомая страдальческая мина. — Мысли о похудении меня просто изматывают, да ещё вдобавок окружающие люди так и норовят уколоть в это больное место. Будто в жизни других тем больше нет, кроме моего живота. Семеныч, ты всё худеешь и худеешь! — передразнил он соседей, но тут же поморщился. — Щёки у меня давно покраснели от этого, понимаешь? Нервы треплют.

Витька слушал, сосредоточенно разглядывая проступившую на отцовских щеках сосудистую сетку. Коньяк обычно не тянул старика на откровения, но тема полноты действовала на него как открытый нерв.

- Папа, да не слушай ты идиотов, — пробормотал сын, хотя и понимал: совет тут бессилен. Витьке самому стукнуло почти сорок, за годы спокойной жизни бок и живот тоже обзавелись собственной гравитацией, но он не драматизировал.

- Иду по улице, задыхаюсь, приходится останавливаться и отдыхать, — продолжал Семёныч. — Однажды приехал на рыбалку, упал со стульчика и долго не мог встать! Здоровье уходит прямо на глазах. А силы воли нет, Витя. Признаю. Хожу от кровати до холодильника, покурю, да бутербродик с колбаской скушаю. А если есть, то и соточку бахну. Знаю, что пить и курить вредно. Но зачем такая жизнь, если не есть и не пить?

- Надо что-то делать, Папа, бороться с проблемой-то, — осторожно вставил Витька.

- Вот только два раза в неделю выхожу до рынка. Лотереи купить. — Семёныч ткнул пальцем в сторону коридора. — А ты говоришь, бесполезная трата. Ни хрена ты не понимаешь, сынок. Лотереи пользу приносят. Спорт развивают. И людям шанс дают.

- На каком канале тебе эту сказку напели? — усмехнулся Витька, но спорить не стал.

Разговор плавно перетёк в старые обиды. — Я вижу, ты начал полнеть, не следишь за собой, а надо бы! — вспомнил отец одноклассника. — Ко мне Санька приезжал, весёлый парень. Покутили денёк. Всё бы хорошо, да не давал покоя ему мой живот. Злорадствовал: «Ты всё худеешь, мол». Жму ему руку на вокзале, а он: «Что, Семёныч, готовь закусь, через месяц приеду». А я ему: «Не приезжай». Улыбка с Саши спала. Ты чё, Семёныч, почему не приезжать? — А зачем, — сказал я и заторопился покинуть перрон. Дружба прекратилась.

Витька хлопал глазами, подбирая слова, чтобы не задеть, но раздражение уже копилось под рёбрами. — Папа, давай завязывать.

- Ладно, ещё по одной — и спать, — согласился Семёныч, чувствуя, как тепло разливается по костям. — Завтра день хороший. Погуляю по улице, с Галей встречусь.

- Это с какой Галей? — улыбнулся Витька.

Семёныч прищурился, и в его усталых глазах на мгновение вспыхнул мальчишеский азарт игрока. — А тебе скажу — и ты захочешь.

На кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да сопением кота. Завтра. Опять завтра.

Перед отъездом Витька достал свой рабочий ноутбук. Тонкий, матовый, с наклейками от профильных конференций. Он занимался программированием, жил в цифровом потоке, понимал, как работают алгоритмы, аналитика и трафик. Открыл вкладку со статьёй о вероятностях, запустил демо-версию приложения для контроля давления и пульса. «Пап, смотри, тут всё прозрачно, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Интернет открыл завесу на многие вещи. Да, помойка там тоже есть, но если пользоваться умело, всё легко фильтруется. Лотерея — это чистая математика, а не удача. А здоровье… программа сама подскажет, когда к врачу идти, а не ждать, пока прижмёт».

Семёныч даже не стал вглядываться в экран. Махнул рукой, отворачиваясь к окну, где серело утро. «Интернет — помойка, — бросил он глухо. — Там каждый пишет что хочет. А телевизор — государство говорит. Ему верить можно». Витька замер. Он мог бы объяснить про то, как телеэфир давно стал частью той же машины, про алгоритмы удержания внимания. Но вдруг чётко осознал: отцу нужна не правда. Ему нужна опора. Цифры разрушают миф, а миф — единственный костыль, на котором тот держится. Витька медленно закрыл крышку ноутбука. Щелчок прозвучал как точка в споре, которого так и не случилось. Он не стал настаивать. Просто собрал вещи, поцеловал мать, пожал отцу руку. Уезжал с тяжёлым, но ясным чувством: в их мире, где реальность давно разошлась с верой, иногда честнее отступить, чем ломать хрупкий мост из иллюзий.

Часть IV. Праздник и ожидание

Декабрь в квартиру заходил не через дверь, а через щели в рамах и сквозняки из подъезда. Но на кухне уже пахло мандаринами, старой хвоей и тем самым праздничным ожиданием, которое в последние годы заменяло Семёнычу все остальные календарные ориентиры. Ирина Николаевна сидела за столом, перебирая в руках ёлочные игрушки: потускневшие стеклянные шары, пожелтевший дождик, фигурку Деда Мороза с отбитым носом. Делала это молча, привычно, как делала всё в их браке уже сорок лет. Семёныч стоял у окна. В голове крутилась одна мысль: «На Новый год брать побольше». Не привычную восьмую часть пенсии, а всё, что останется после коммуналки. Праздничный тираж — он особый. В нём, по телевизору, всегда звучали слова про «сказку», «чудо» и «подарок судьбы». А Семёныч в сказки верил.

Номера на билетах давно перестали быть случайными. Семёныч выбирал их сам, привязывая к вехам, которые казались ему опорными точками жизни. Двадцать третье июня — день свадьбы с Ирой, когда они стояли под мелким дождём у загса, мокрые, но смеющиеся, а он держал её руку так крепко, что побелели костяшки. Двенадцатое сентября — рождение Витьки, крошечного, крикливого, с тугими кулачками, от которых пахло молоком и больничным спиртом. Пятое октября — выход на пенсию, когда он в последний раз закрыл бокс автосервиса, повесил ключи на гвоздь и почувствовал странную, звенящую пустоту в груди. Каждая бумажка была не просто комбинацией цифр. Это был якорь. Попытка удержать время, которое утекало сквозь пальцы, как песок через решето.

Бывало, он перебирал их вечерами, и цифры оживали. Всплывал тот пасмурный октябрь, когда Витьку сбил мотоциклист на переходе. Семёныч тогда несся в больницу, задыхаясь, ругая всех святых, а в голове билась одна, леденящая мысль: «Господи, только не сейчас». Обошлось. Перелом ключицы, сотрясение, но живой. Он купил тогда тридцать билетов с датой выписки сына. А потом — другой день: защита диплома. Витька в чёрном костюме, Ира плачет от гордости, а он стоит в стороне, пряча дрожащие руки в карманы, и шепчет: «Мой. Мой пацан». Под тот день тоже были куплены билеты. Он верил, что если закрепить удачу цифрами, она запомнит дорогу и вернётся.

Но жизнь шла своим чередом, а бумажки копились. Со временем они желтели, края начинали крошиться от частых прикосновений, как его собственные зубы, как кожа на костяшках, как зрение, которое медленно затягивалось мутной пеленой. Коробка из-под «Принцессы Нури» превратилась не в копилку надежды, а в архив непрожитых дней. Каждый пожелтевший квадратик хранил не шанс на миллион, а тишину после ссоры с сыном, пропущенный звонок от внука, вечер, когда он мог бы выйти во двор и просто посидеть на скамейке, но остался дома, боясь пропустить прямой эфир. Он думал, что копит выигрыш. На самом деле копил отсрочку. Отсрочку от старости, от болезней, от необходимости признать, что дом у воды так и останется картинкой в журнале, а Витька давно живёт своей жизнью, где нет места отцовским цифрам. Но пока пальцы касались шершавой поверхности, пока цифры складывались в знакомый узор, было спокойно. Завтра снова можно будет поверить. Завтра снова можно будет жить.

- Ты опять всё на бумажки пустишь? — спросила Ирина Николаевна, не поднимая глаз. Голос был ровным, без упрёка, скорее — констатация. — Внук звонил, спрашивал, привезти ли оливье. А у нас в холодильнике… пусто.

- Пусто — это временно, — отозвался Семёныч, разворачиваясь. — Выиграю на Новый год — и оливье будет каждый день. И дом тот, у воды. Помнишь, обещал?

Ирина лишь вздохнула, поправляя дождик на ветке. Она не спорила. За сорок лет научилась: его надежда — это не глупость, а способ дышать. Если отнять у него билеты, отнимут и воздух.

Он подошёл к буфету, достал жестяную коробку. Внутри лежали сотни билетов — архив его упорства. Каждый с теми же цифрами: дни рождения, годовщины, числа, которые казались ему счастливыми ещё в автосервисе. «Один и тот же вариант должен выстрелить», — повторял он себе, как мантру. Дневная сонливость наваливалась тяжёлым одеялом на плечи, глаза мутнели, а в груди снова начинал бить глухой, неровный ритм. Но он не обращал внимания. Завтра — поход к Гале. Завтра — праздничный тираж. Мечты грели лучше любого обогревателя, заставляя забывать о том, как предательски дрожат колени.

- Ладно, бери свои билеты, — тихо сказала Ирина. — Только на стол хоть скатерть постели. И коньяк не прячь.

Семёныч улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то мальчишеское, почти наивное. Он кивнул, чувствуя, как по спине разливается тепло, не от алкоголя, а от простой, бытовой близости. В кармане шуршали купюры, отложенные на завтра. За окном падал снег, телевизор говорил о будущем, а он верил. Верил так крепко, что даже одышка отступала.

Как скоротать очередной день пенсионера, у Семёныча сомнений не вызывало. Это была отлаженная логистика, где каждая мелочь имела значение. В холодильнике ждали своего часа стратегические запасы: банка хрустящих помидоров с огурцами, отменное сальце с фермерского рынка и покупной холодец в пластиковом лотке с аппетитной картинкой. Семёныч верил этикеткам. Если на них писали «премиум», «фермерский», «по ГОСТу» — значит, так и есть. Этот наивный реализм распространялся на всё: от состава колбасы до обещаний в рекламе, от честности лотереи до качества жизни.

- Вовка, жду тебя уже час! — кричал он в телефон соседу. — Опоздал, прохвост!

- Павел Семёныч, еду! — оправдывался Вовка.

- Давай, Вовка. День заканчивается, а я даже не накатил. — Семёныч бросил телефон и поморщился от боли. Спортивный костюм врезался в бок тугой резинкой. Дневная сонливость сменилась тяжёлым, вязким оживлением. Он налил себе соточку «для аппетита», хотя аппетит давно перестал нуждаться в стимуляции. Он нуждался в анестезии.

Вовка ввалился через двадцать минут, запыхавшийся, с полиэтиленовым пакетом. Из пакета торчало горлышко бутылки с вычурной этикеткой: «Выдержанный», «Дубовая бочка». Семёныч одобрительно кивнул. То, что в районе ходили слухи о подпольном разливе, он отмахивался: «Сам гнал, сам знаю, не травят своих». Вовка молча разлил янтарную жидкость, пахнущую чем-то резким, аптечно-сладким.

- За здоровье, Павлыч.

- За то, чтобы не болело, — поправил Семёныч. Жжение пошло вниз, но быстро сменилось теплом. Закусили огурцом, потом сальцем. Холодец остался нетронутым — он был «для красоты». Разговор потёк лениво. Вовка жаловался на радикулит, Семёныч поддакивал, жалуясь на одышку. Но в их жалобах не было отчаяния — только привычное, почти уютное ворчание.

- Ты бы, Павлыч, полегче с этим, — кивнул Вовка на бутылку.

- А на кой мне печёнка, если не пить? — усмехнулся Семёныч. — Вот выиграю — тогда и врачей вызову. Всю бригаду. А пока… — он махнул рукой. — Пока система проверяет на прочность. Надо терпеть.

Вовка промолчал. Он знал про эту «систему». Знал про жестяную коробку, про то, как Семёныч тратит часть пенсии на бумажные квадратики. Но спорить не стал. Зачем? В их возрасте споры уже не меняют реальность. Они лишь создают иллюзию контроля. А пока в стопке плескалась «выдержанная» жидкость, пока на столе лежало сальце, а за окном темнело, было тепло. И завтра, как всегда, обещало быть лучше.

Часть V. Жжение

Жжение появилось незаметно, как сквозняк из щели в старой раме. Сначала — просто тепло за грудиной, будто он проглотил слишком крепкий чай. Семёныч списал на изжогу, на вечерний коньяк Вовки, на ту самую колбасу. Пошёл в магазин у дома, купил мороженое в вафельном стаканчике. Съел жадно, почти глотая холод, будто пытаясь залить пожар внутри. Помогло на час. Потом вернулось. Сильнее. Глубже.

В тот вечер жжение стало невыносимым. Он сел на край дивана, потом лёг, потом полусидя, подложив под спину две подушки и одеяло. Менял положение, как менял каналы на телевизоре, но ни в какой позе не становилось легче. Грудь давило, будто на неё положили ту самую жестяную коробку, доверху набитую билетами. «Потерпеть, — думал он, стискивая зубы, чувствуя, как по спине катится холодный пот. — Организм разберётся. Завтра пройдёт». Но завтра не приходило. Становилось только хуже. Дыхание рвалось на короткие, обрывистые всхлипы, в ушах нарастал гул, заглушающий даже привычное бубнёж ток-шоу из зала. Руки стали ватными, пальцы не слушались, а в голове билась одна, отточенная за годы мысль: надо просто дотерпеть.

- Павел, — голос Ирины Николаевны дрогнул. Она стояла в дверном проёме, сжимая в руке телефон. Глаза были широкими, испуганными, но голос оставался ровным, как всегда. — Скорую вызывать?

Он хотел отмахнуться, сказать привычное «само уляжется», но слова застряли в горле, сдавленные новым спазмом. Жжение ударило волной, скрутив живот и грудь в тугой, неумолимый узел. Он кивнул, не разжимая губ.

- Вызывай, — выдохнул он. И впервые за много лет в этом слове не было упрямства. Только глухая, окончательная усталость.

Приехали быстро. Четверо в белых, пахнущих хлоркой, резиной и морозным воздухом. Они молча, без суеты, подхватили его под руки и под колени. Он был тяжёлым, неживым, как мешок с отсыревшим зерном. Несли осторожно, стараясь не задевать косяки, спускаясь по лестнице, где он когда-то отдыхал на каждой площадке. Семёныч смотрел в потолок, мелькающий за стеклянным козырьком подъезда. В голове не было ни дома у воды, ни ключей от машин, ни цифр на билетах. Была только тишина. И странное, почти детское желание, чтобы просто перестало давить. Он угасал, не слыша, как захлопывается дверь квартиры, как Ирина остаётся одна посреди кухни с остывшим чаем и раскрытой банкой огурцов.

Часть VI. Завтра не наступит

В машине скорой, под мерный гул дизеля и сухой писк кардиомонитора, сознание Семёныча начало медленно отступать, как вода от берега. И вдруг, сквозь пелену жжения и липкого холода, пришла странная, почти детская ясность. Завтра. Сколько раз он произносил это слово? Завтра запишусь к терапевту. Завтра честно поговорю с Витькой. Завтра откажусь от бутерброда, от стопки, от тяжёлого, врезавшегося в бока костюма. Завтра выпадет та самая комбинация. Завтра заживу.

Но завтра никогда не было датой в календаре. Это было место. Тихое, безветренное убежище, куда он годами складывал всё, на что сегодня не хватало сил, смелости или воли. Куда прятал страх перед диагнозами, неловкость перед сыном, усталость от собственного тела, которое давно перестало слушаться. Он кормил это «завтра» билетами, коньяком, бубнёжом трёх телевизоров, обещаниями, данными себе в зеркале. А оно росло, пухло, становилось тяжёлым, как та самая жестяная коробка на кухонном столе. И он носил его с собой, думая, что копит выигрыш. А на самом деле — откладывал жизнь.

Сейчас, когда дыхание обрывалось на коротких всхлипах, а пальцы уже не чувствовали грубой ткани носилок, он понял: завтра не наступит. Не потому что сердце откажет. А потому что завтра — это не время. Это способ не встречаться с сегодня. Он прикрыл глаза. В темноте не осталось ни цифр, ни лототронов, ни дома у воды. Только тишина. И в этой тишине впервые за много лет не было ожидания. Только покой.

Через час позвонили. Коротко, по-деловому, без лишних слов. «Не довезли. Сердце не выдержало. Остановилось в машине. Примите соболезнования». Ирина Николаевна положила трубку. Не заплакала. Просто медленно опустилась на стул, провела ладонью по клеёнке. Рядом стояла жёсткая коробка из-под «Принцессы Нури». Она открыла крышку. Внутри — сотни билетов, аккуратно сложенных веером. Цифры, дни рождения, годовщины. Всё, во что он верил. Всё, чем откупался от завтрашнего дня.

Она провела пальцем по краю бумажки. Бумага была шершавой, почти живой. Она вспомнила, как он приносил ей тюльпаны весной, как смеялся, когда внук ругал его за траты, как шептал во сне: «Завтра повезёт». Ирина поняла, что это никогда не было про деньги. Это был способ не сдаваться. Способ верить, что у него ещё есть выбор. Она тихо закрыла крышку.

Щелчок прозвучал отчётливо, как эхо его утренних шагов. За окном темнело. В зале, оставленный без присмотра, продолжал бубнить телевизор. И где-то в глубине квартиры, в нарастающей тишине, казалось, всё ещё звучал его голос: «Завтра новый тираж».

Но завтра уже не наступит. А жестяная коробка так и останется стоять на столе, полная непрожитой жизни.

Рассказ – это один из самых увлекательных и интересных жанров литературы. Написание рассказа может быть как хобби, так и профессиональной деятельностью. Но как же написать рассказ, который захватит внимание читателя и оставит яркие впечатления?

Первый шаг к написанию рассказа – это выбор темы. Тема должна быть интересной и актуальной. Она может быть взята из жизни, личного опыта или вымышленной. Важно, чтобы тема была близка автору, чтобы он мог передать свои эмоции и чувства через главных героев.

После выбора темы необходимо определиться с героями рассказа. Герой должен быть ярким и запоминающимся, чтобы читатель мог сопереживать ему и переживать вместе с ним. Главный герой должен иметь свои цели, мечты и проблемы, которые он должен решить в течение рассказа.

Далее необходимо создать сюжет рассказа. Сюжет – это основное действие, которое происходит в рассказе. Он должен быть логичным и последовательным, чтобы читатель мог следить за развитием событий. Важно не перегружать рассказ деталями и лишней информацией, чтобы не утомлять читателя.

Один из важных элементов рассказа – это описание. Описание помогает создать атмосферу, передать настроение и создать образ героя. Важно использовать яркие и красочные слова, чтобы читатель мог представить себе все происходящее на страницах рассказа.

Не менее важным является финал рассказа. Финал должен быть неожиданным и запоминающимся, чтобы читатель остался доволен прочитанным и запомнил рассказ надолго. Важно не забывать о главной цели рассказа – передать свои эмоции и чувства.

Итак, как написать рассказ? Выберите интересную тему, создайте ярких героев, разработайте логичный сюжет, используйте описание для создания атмосферы и не забудьте про неожиданный финал. Не бойтесь экспериментировать и выражать свои мысли и чувства через героев рассказа. Желаем вам удачи в написании рассказов!

Уже с самого утра Монах почувствовал беспокойство. Его обычно неторопливые хозяева засуетились что-то, засобирались. Спокойная жизнь с двумя кормежками закончилась еще раньше – с исчезновением дней за пять до этого Рыжего. На его, Монаха, веку всякое бывало: сначала, года четыре назад, исчезла младшая мама, а через год – и старшая. Он так и не понял, куда они подевались. А последние три года они жили вдвоем с Рыжим, если не считать хозяев. Теперь вот и Рыжий запропал. Не сказать, чтобы Монах трусливо отмалчивался и не ставил перед своими господами вопроса о Рыжем. Он задавал его и день и ночь: «где он, куда вы подевали моего папу?» На что обыкновенно получал от Самого старым шлепанцем. Кое-что у Монаха и раньше уже отложилось в памяти на Самого, а новые сведения продолжали поступать и откладываться. Все это требовало времени и серьезного обдумывания. Но для начала следовало признать, что и у таких людей бывают достоинства. Монах признавал, например, у Самого его очень умную и ловкую правую руку.

А все эти выкрики Самого, типа того, что с годами из Монаха вырастет настоящий Артист, потому, де, что против факта способностей не попрешь, или еще короче: «Немедленно к Куклачеву!», – все это, так обнадеживавшее вначале, принесло одни разочарования. Хозяйка была основательней Самого, надежней, но и ее приходилось сторожить день и ночь. Стражу эту когдато, еще в незапамятные времена, придумал Рыжий. Как только свет гасили, Он укладывался у Самой в ногах, так он когда-то раз и навсегда решил. Монаху же досталась гладкая, всегда хорошо пахнущая голова. Слегка пародируя черную котиковую шапку, Монах выглядел никак не слабее ее. Служить человеку – это и было ее, шапкино назначение, своей собственной нужды садиться кому-то на голову она не имела. Монах же был напрямую заинтересован Саму не упустить.

Два стража – в головах и в ногах – так было надежней. В рассуждении здорового крепкого сна это не очень удобно, но ведь выспаться можно и потом – на вешалке, а кормежку пропускать не резон. И без того Сами не очень пунктуальны, и сколько уж лет не могут отвести строго определенного времени для кормления. Они, шут их знает, когда и сами-то кормятся. Но что интересно, едят что-то совсем другое и всегда разное. Это неприятно и вызывает естественную брезгливость, как и любая нестабильность, вечно ведущая к анархии. Взять хотя бы такой вопрос, куда они каждое утро сломя голову убегают? Вот он, например, Монах, благодаря Бога, уже целых семь лет живет на этом свете, и что же? Хоть раз выходил он за порог? То есть выходил конечно, но только до лифта, когда уж очень ждал возвращения Самой. Нет, тревожно все это, все эти их нынешние хлопоты. Как бы не завезли куда-нибудь, откуда и дороги обратной нет. Вселенная ведь устроена вполне разумно и просто: большая комната и маленькая, кухня и балкон. А что там за границами этого замечательного мира, того и знать не хотелось.

А то еще свихнешься и станешь говорить такие же глупости, как Сам после шестой бутылки «Старого мельника». Когда-то, во дни своей юности был Монах игрив и резов и носился по квартире, пока язык не вывалится. Было у Монаха и вполне официальное имя, которым его нарекли при рождении. Но сплошь черный, без единого просвета, окрас и как-то вдруг открывшееся пристрастие к лампадному маслу (Сама доглядела) навели на имя Монах. Потому и еще, что в свои семь лет он ни разу не испытал настоящей нежности к какой-нибудь хвостатой симпатяге. Скажем прямей. Он даже не догадывался об их существовании и потому жил, дышал и возрастал, словно наперекор взбесившемуся именно на этом пункте миру в совершеннейшем целомудрии. Наконец, закончив сборы, Сам изловил Монаха и посадил его в новую пластмассовую клетку.

Тот хотел возразить: «вот еще новости!» и вырваться, но сверху опустилась крышка и серьезно щелкнула щеколда. Кот пробовал жаловаться самым детским, самым берущим за душу голосом, но тщетно. Клетку с сидящим в ней Монахом вынесли на лестничную площадку. «Нет, точно завезут» – с большой жалостью к себе подумало животное. «Завезут и бросят». Самое страшное, что на вопрос «куда?» у Монаха не было никакого ответа, потому что не было никакого представления о какой-либо другой реальности. Куда? – это пропасть, неизвестная жуть, место погибели. Было с чего загрустить. Когда этому симпатяге, этому, как когда-то выразился о нем Сам, выставочному коту было всего полгода, произошло ужасное. К Самому приехал очень большой и шумный человек и прямо-таки варварски грубо покидал в огромный черный мешок пятерых братьев и сестер Монаха. Того спасла только необыкновенная в его возрасте сообразительность. Он спрятался за холодильник ровно посредине его задней стенки, так что ни слева, ни справа его никак нельзя было достать. «А, хрен с ним!» – сказал, тяжело отдуваясь, большой человек и уехал на лифте вниз.

Он ухнул вниз с ужасным, кошмарным мешком, откуда доносились такие душераздирающие «мяу!», что впору было заводить международный скандал – дело о киднепинге или… чего уж там мелочиться – о геноциде кошачьего племени. С той поры у Монаха вошло в обычай при появлении в доме любого незнакомца прятаться на антресоль или куда подальше, понадежней. Иной истории, кроме этой трагической, Монах не имел, и потому приготовился насмерть стать за свои права, орать во все горло и что есть мочи и изо всех сил. В давние годы, если верить Самому, жил где-то в германских землях ученый кот Мурр. Он тем и славен был, что, несколько зная грамоте, написал свои «Ученые записки». Но ведь не изобрел же отдельную котячью иероглифику, нет, подлец, писал вполне по-человечьи, немного, правда, путаясь в артиклях. Ну, и почерк подгадил, отдавал чемто, знаете ли, этаким… Сразу видно – не человек писал. Так вот он-то, этот самый Мурр, как кот ученый, может быть, и мог бы составить нужную бумагу, скажем, в «Интернешнл-Эмнисти» или там в какой-нибудь эдакий, Гаагский, простите, трибунал. Что-нибудь в этом роде. Его, кота Мурра, разящее перо и его, пера, язвящее жало, может быть, и смогло бы начертать или оттиснуть те кровавые письмена теми кровавыми чернилами, которыми уже захлебывалось буквально и дословно хвостатое племя. Может быть, и смогло бы. А, впрочем, надежды мало.

Это уж обычное дело – стоит им только выучиться и чуть-чуть приподняться, как они тотчас же забывают, откуда и зачем вышли, кому обещались служить до последнего дыхания и, нисколько не смущаясь, в ту же минуту переходят на службу правящему классу. «Ведь я этого достоин!» Однако столь испугавшее Монаха падение в лифте оказалось просто микроскопической кучкой воробьиного дерьма, не больше, в сравнении с железным лязгом и грохотом электрички. «Неужели стучать и лязгать – это надолго?» – в ужасе думал Монах. Эта мысль толкнула другую, еще более страшную: «А может быть, еще хуже? Может быть, отныне это вообще наш новый дом? Но какой странный! Никак не угадаешь, где тут кухня, где холодильник?» Сам щелкнул щеколдой и, прихватив кота своей умной правой рукой, приподнял его к окну, утешая и одновременно показывая, где они и что происходит. Но за окном так мелькало и неслось, как никогда в длинной монаховой жизни. Очень скоро разбирать натиск всех этих новых образов не стало никаких сил. Спасая разум, котик задремал. И как же хорошо сделал! За то время, что он, накрыв голову лапой, спал, Сам, приняв не то семь, не то восемь бутылок «Велкопоповицкого козела», вышел покурить в тамбур.

Обычное дело. Но там, чего котик не видел, к нему жестко приклеился какой-то очень неприятный тип. Приклеился, пристал, прилип, как банный лист, со своими все понимающими улыбочками и ядовитым осклабом. Вдруг котик проснулся в большой тревоге и огляделся. Сама дремала на скамейке напротив, но Самого не было. Монах, легко подняв головой плохо закрытую крышку, освободился из клетки и грациознобесшумно прошествовал в тамбур. Увидев Самого, он стал привычно завивать вокруг его ног восьмерки, и невольно стал свидетелем разговора. – Чего ты до меня доскребся? – спросил Сам, и, словно отзываясь на угрозу в его голосе, где-то в глубине вагона заплакал грудной ребенок. – А ты еще не понял? Это русская электричка, а в ней ты единственный, – ядовитый недобро усмехнулся, – с такой формой носа. – А что-нибудь не так с нашим носом? – Сам потрогал свой нос, как бы проверяя его форму. – Ты – один не русский в русской электричке. – А-а-а, теперь понял, ты – что-то вроде эксперта? Так? – Ты правильно понял. – Я все могу понять кроме одного, – как бы задумчиво, почти мечтательно сказал Сам, – как там у вас на роль экспертов в такой деликатной области берут людей… вроде тебя? Хорошо зная Самого, Монах сразу почувствовал в этих словах какой-то подвох.

Монах, но не его собеседник. – Что же здесь странного? – Видишь ли, для стопроцентного славянина у тебя слишком вросшие мочки ушей. Монах, вообще-то неплохо понимавший человеческую речь, пока не понимал ничего кроме гаденьких интонаций с обеих сторон. Но шерсть на нем по инстинкту начала ерошиться. Две-три искры с треском слетели со шкуры. Парень был нахрапист, но вдвое моложе Самого. Он еще не родился, когда лет сорок назад, а, может, и больше, с самого-самого верха пошел этот едкий дым. – Сильно-больно умный? По роже захотел? – спросил, ядовито осклабляясь, тот тип. Хотя это была только запоздалая реакция на вросшие мочки, Монах понял фразу как объявление войны и вдруг заорал на парня таким грозным голосом, какого Сам никогда у него не слышал. Так ночью во дворе орут друг на друга битые с рваными ушами бойцы. – Останови своего, чего он орет! – немного струхнул парень. – Порода такая. Кот черный, московский, сторожевой. В данном случае защищает хозяина, – сказал Сам и продолжил, – а вот чего действительно очень хочется, так это пос…ть. – Вот так все вы юлите и хитрожопите. – Ну это ты зря. После пива сильное желание оправиться, я бы сказал, при – ссуще человеку. А потом кто эти, как ты говоришь, все вы? – Я по-моему отчетливо сказал, кто эти все вы. – Скажи, я правильно понимаю, что ты испытываешь неприязнь к инородцам определенной национальности?

– Чего ты дурака валяешь? Я же сказал, какой национальности. – Но обыкновенная политкорректность не позволяет… – Брось! Мы здесь в тамбуре, а не в телевизоре. – Это – как посмотреть… Буквально еще несколько минут назад мы действительно были в тамбуре, но сейчас это уже не тамбур, а страница моего рассказа. И здесь не металл под нами лязгает и грохочет, а только слова об этом. – Что? Может быть, я уже и в рожу тебе не могу дать? – Исключено. Ни один редактор не пропустит. – Ну, вы ловко устроились… – Мы-то устроились, а ты-то, ты-то знаешь, для чего пиво пьют? Чтобы по-бла-го-душествовать. Но с тобой не закайфуешь. – Так ты что, пьющее лицо определенной национальности? Не смеши. Они же не пьют, – сказал он с гордостью за себя. Ему понравилось, что эти с ним никогда не закайфуют. – Почему ж? Я с пяток лет ехал на такой русской электричке, на какой ты со своими мочками вряд ли катался. Станколит называется. Там научат. – Догадываюсь кем ты там был, снабженцем, наверно… – Не угадал – станочником. На Станколите было всего два лица такой национальности – начальник финансовосбытового отдела, что как бы естественно, и я – фрезеровщик. – Рассказать своим – не поверят, что я попал в такую переделку, или, как ты говоришь, в рассказ. А этот? – показал он глазами на кота. – И этот из рассказа.

Точнее даже так, рассказ-то не о нас с тобой, а о нем. – Опять обычные ваши увертки, – сказал парень. – Короче так, – он поплевал на свою сигаретку, – молись своему Богу определенной национальности, что я тут схожу и заодно навсегда выхожу из твоего поганого рассказа. Догадываюсь, как ты все это подашь. Тут вы – умельцы. – И он мужественно сжал губы, давая понять об окончании разговора, чтобы и тень подозрения о возможном между ними компромиссе к нему не пристала. Может быть, вспомнились в этот момент товарищи по борьбе?.. А Сам погладил кота и сказал: – Хвалю! Ты мне очень помог. Да-а-а! Если бы Черный, то бишь Монах, весь этот бредовый разговор мог уразуметь, – а коты надо, пора это признать, не просто сообразительны, а прямо умны и даже глубокомысленны, – то, возможно, он и прозрел бы тянущийся за Самим шлейф, да что там шлейф, целую тяжело груженную арбу вечной гонимости, ровно бы тот был не больше не меньше, чем и сам Монах – всегда, вечно подозреваемый во всех тяжких черный кот. Не более черного кота. Откуда, спрошу, у обоих эта горькая складка ума, эти горестно тяжелые веки (поднимите, поднимите мне их!), эта вечная во взгляде и нерастворимая никакими, даже и самыми лучшими сортами пива печаль? А «Хольстен» пробовали? Неужели даже «Хайнекен» бессилен? Пожалуй, что так. Горечь горечью не зальешь. Как сказал поэт:

Пиво горькое на солоде
Затопило мой покой.
Все хорошие, веселые,
Один я – плохой…

Скоро ли сказка сказывается, не знаем, но только в конце концов перестало лязгать и мелькать, и все пассажиры благополучно до чего-то доехали: и Монах, и Сам, и Сама. И сразу пересели с гремящего на шуршащий. Эта поездка была значительно тише и приятней. И приятней еще тем, что по сегодняшним меркам быстро закончилась. Оставалось только немного пройтись. В незнакомом дворе, где его сразу же выпустили, Монаха ожидала приятная неожиданность – кто-то очень знакомый, едва ли не оплаканный уже им его рыжий Папа? Но в этом еще не было полной уверенности, пока тот, подойдя, не начал привычно облизывать Монаха, как бы прописывая его по новому месту жительства. Однако монахова рана была не наружной, а внутренней. И битый месяц он шершаво страдал и притирался, и, как рассказывают, не всегда был адекватен, и жил на чердаке, и всего и вся пугался. Пока не подружился с совсем юным и маленьким, но страшно опытным Белым,

с тяжело провисающим от вечного обжорства, а может быть, и рахита, – животом. Но таким веселым, стремительным, снующим. И Белый, как вполне бездомный, и никаким воспитанием неискалеченный, к счастью, совершенно ничего не знал о том, что черные – какие-то не такие, что черных следует избегать. Если конечно не хочешь себе несчастья. И по этой ли, по другой ли какой причине Белый постепенно сблизился и подружился с Черным. То-то они напрыгались и набегались по дорожкам запущенного сада. И Черный не сразу, конечно, но перестал удивляться тому, что устройство Вселенной противоречивей, сложнее его ранних, теперь с высоты опыта, таких смешных представлений. И перестал удивляться тому, что на этой, не такой уж маленькой Земле, есть странные места, где зелень растет не в горшках, а прямо из пола. И тому – что Сама этих полов никогда не моет, как дома, а моют их теплые дожди и ливни. А яблоки по ночам падают и падают в траву и на дорожки сада и на тебя и пребольно бьют иногда по темени.

Тому, наконец, что его кормилица Сама – это сама доброта, а Сам – абсолютно непьющий и вполне терпимый мужик. Целый день, не разгибаясь, сидит на лавочке и обрабатывает яблоки. Не сразу, ох, не сразу, но пошло дело, вошло в колею. С умилением взирал Сам, как Монах, обратившись мордой к иконам, смиренно выслушивает утренние молитвы. «Они закона Божьего никогда не нарушают, не то что мы, – еретичествовал Сам в своей душе, – кому бы и спасаться и спастись, как не им? «В дому моем обителей много», – говорит и Господь». Глядя на скачки и пробежки Белого и Черного, Сам иногда говорил, со свойственным ему несколько неуклюжим юмором: «Вот вам прекрасная и полная иллюстрация к стихотворению Маяковского «Блэк энд Уайт».

В целом же, глядя на него, Черный мог бы заключить, если бы оставалось на то время: Сам спокоен и счастлив, что живет в самом сердце русской глубинки, в стороне от больших дорог, и вокруг – хорошие все, русские люди. Определенной национальности. Те самые, что никогда ни словом, ни взглядом не оцарапали его: не свой, мол, ты брат. Более или менее приличные мысли приходили в голову Самому между двумя затяжками. Так он и подумал однажды о котах: «Почему они так скоро сдружились? Происхождение, возраст и опыт – совершенно разные. Но должны были сойтись и сошлись. Альбинос и Черный всегда сойдутся, потому что Черный – то же выпадение из нормы, что и Белый, так сказать, негатив белой вороны. И, может быть, та же ворона, что и я сам».

Владимир ГЛЯНЦ

– Проходите, проходите! Рад вас видеть, проходите, не стесняйтесь, – искренне, вежливо говорил Николай Александрович своему гостю, будущему партнёру по одному предприятию, который всё нерешительно мялся на пороге. – Дорогой уважаемый глубоко Николай Александрович, здравствуйте, здравствуйте вам! – отвечал ему гость с дикой смесью уважения и пренебрежения в голосе. Видно было, что он чувствовал себя чужим, но своей отчуждённостью он скорее гордился, нежели чем стыдился её. Посетитель проследовал в гостиную и принялся изучать убранство дома, не вынимая рук из карманов брюк. Он был в приталенном, дурно пошитом чёрном пиджачишке, в малиновой рубашке на выпуск с воротником, походившим на ослиные уши, с аляповатыми, не в тон, пуговицами. Его босые ноги были обуты в мягкие туфли, намазанные для шика кремом так обильно, что оставляли чёрные маслянистые следы на белом ворсистом паласе.

Гость внимательно изучал комнату, оценивая её содержимое; роскошь и дурновкусие были понятны ему, изящество и стиль – нет. Всем своим видом он пытался доказать, что он тоже европеец, впрочем, это ему удавалось не особенно хорошо. Цвету его кожи соответствовал каштановый цвет глаз, а цвету глаз, в свою очередь, соответствовала желтизна склер; и в самом деле, малиновая сорочка навыпуск подходила ко всему его образу. – Что скажете об нашем деле? – с места в карьер рванул своим вопросом гость. Николай Иванович похлопал его по плечу с добродушной улыбкой, неподдельной и чистой. – Ну что ж вы так сразу… Спешу вас успокоить, всё разрешилось благополучно. Это мы с вами позже обсудим, не торопитесь так. Мы должны как следует познакомиться. Должен же я знать, что на уме и в душе у моего будущего делового партнёра! – сказал Николай Александрович.

Он был в хорошем расположении духа, приветливость его была натуральной, отнюдь не наигранной. У Николая Александровича было открытое лицо с ясными чертами, высокий лоб и аккуратная борода. Во всём его образе чувствовалось хорошее происхождение, манерность без претензий, благородство. Всё это было естественно для него. – Вы подождите, дорогой гость. Сейчас накроют на стол, отобедаем вместе. Если у вас какие-то пожелания будут относительно блюд, то говорите. Со всей своей семьёй вас сейчас познакомлю! – сказал хозяин дома. Гость, словно не услышав хозяина, спросил, указательным пальцем тыча в икону на стене: – Рублёв? – Простите, не понял… – Это Рублёв? – О, нет, что вы! Просто икона, неизвестного автора. Это Николай Угодник. У меня сын, Алёша, болел, вот и повесили. – А, Николай, как и вы, понятно, – улыбнулся гость. Николай Александрович сделал вид, что ему понравилась шутка его знакомца, хотя он, конечно, остался после такого оборота в недоумении.

Две кроткие домработницы продолжали накрывать на стол, поправляли скатерть, несли уже салфетки и приборы. – А это Шишкин? – спросил гость, теперь скосившись на картину в рамке из светлого, почти белого дерева на палевой стене, поодаль от иконы Николая Угодника. – Простите… – Это рисунок Шишкина? – спросил о картине гость. – Ох нет, ну что вы! Просто картина. Жена купила в подземном переходе, что у Центрального дома художника… Мы даже автора не знаем! Жена у меня человек чуткий, и вкус у неё хороший, так что картина приличная, и тон комнате задаёт, хоть и автор неизвестный. – Я об Шишкине книгу читал, – сказал гость, поясняя причину своего интереса. – Две книги об Шишкине читал, и одну об Рублёве, – добавил посетитель для важности. – Сейчас моя жена придёт и вас встретит, вместе сядём за стол, когда всё будет готово. Она помогает поварихе сейчас. А дети переодеваются к столу, детей у меня пятеро, господь наградил-то! – с умилением при мысли о своих детях проговорил Николай Александрович.

– А у вас-то самого дети есть? – спросил он ещё. – У меня? У меня нет пока, – ответил гость, – Но у меня братьев только пять, и сёстры ещё. – Хорошо, когда семья большая! – Да. Пять братьев, и трое уже здесь, – сказал гость с гордостью и с ударением на последнее слово. – Мой дед был важным человеком там, – сказал ещё посетитель и грозно поднял свой указательный палец. – Что ж, это достойно уважения. Из дверного проёма показалась женщина, стройная, русая, вся, как и Николай Александрович, в белом. Что-то одухотворённое было в её глазах, чувствовалась в ней и вера и долг, всё как и должно быть в женщине семейной. – А это моя супруга, Александра Фёдоровна, познакомьтесь, – сказал сразу весь подобревший и воссиявший при виде супруги Николай Александрович. – Здравствуйте, очень приятно! – сказала, мило и честно улыбнувшись, Александра. – Здрасте вам, приятно! – ответил гость, попытавшись изобразить незнакомую ему приветливость.

Натянутая улыбка его походила больше на оскал. Из дверного проёма выпорхнули, как пташки, дети, три девочки и мальчик, самый маленький среди них, все чистые, ухоженные и добрые на вид. Александра подняла руки, и под левую руку к ней, что под крыло к голубке в своём гнезде, спрятались две девочки, а под правую – ещё девочка и мальчик. Семейство было самое благообразное, какое в наши дни и не встретишь-то. Яркие солнечные лучи вырывались из-под белых гардин и падали погнутыми спицами на палас, осеняя комнату светлых тонов. – Это мои дочки, Таня, Машенька и Настенька, и сын мой – Алёша. Дети, поздоровайтесь с дядей, – представил своих детей Николай Александрович. Дети приветливо, но с незаметным детским испугом при виде нового, да ещё и необычного на вид, человека, замахали руками. – Старшая, Оля, к сожалению, не может быть сейчас с нами… Она у нас уже институтка, биологом скоро станет. Нездоровится ей. Сейчас держит экзамен по генетике, всякие там аллели, знаете ли. Сложная дисциплина. Перенапряглась, вот и заболела.

– Я знаю, знаю, – с неожиданным лукавством сказал неизвестный гость, и жёлтые его склеры зловеще сверкнули. Все расселись за длинным столом. Одна из домработницкухарок разливала густой суп. – Bon appétit, – пожелал всем Николай Александрович. – Что? – переспросил его гость, – Что вы сказали? – Приятного всем аппетита. – А. Приятного. Семья Николая Александровича приступила к обеду, дети сидели тихо и спокойно ели, даже самый маленький Алёша кушал аккуратно, со взрослой деловитостью закусывая суп кусочками белого хлеба. Гость ел жадно, обжигаясь, дуя на каждую подносимую ко рту ложку так, что расплёскивалось.

Капусту из супа посетитель оставлял на скатерти. Когда на дне тарелки оставалось совсем ничего, этот неприятный человек поднял тарелку, и отпил из неё. Пальцы его с короткими плоскими ногтями оказались в супе, он решил их вытереть о скатерть. Стоявшая рядом домработница протянула ему салфетку; гость посмотрел на неё озлобленно, почти с силой вырвал у неё из рук салфетку, с нелепой озлобленностью вытер руки и швырнул её на скатерть. Дети Николая Александровича, казалось, были испуганны поведением гостя, но они были хорошо воспитанными детьми и виду не подали. Николай Александрович был очень добрым, наверное, человеком – на дурную воспитанность своего посетителя он не обращал внимания.

В первую очередь, этот посетитель был для него будущим важным партнёром, может даже что и соратником, от их совместного дела могло зависеть дело Николая, которому он давно был предан… Николай сразу преобразился, как только его супруга вошла, и если бы его гость был бы человеком чутким, он не мог бы не заметить, с какой нежностью Николай глядит на свою супругу. Николай Александрович может и был волевым человеком в своих личных делах и будучи на работе, да не в семье: в своём обожании к семье и детям Николай передал все «бразды правления» своей супруге. Жена его Александра, видя поведение гостя, его манеры, точнее отсутствие каких-либо манер, не стремилась возмущаться, сохраняла спокойствие, ведь была человеком хорошего такта: знала, что этот гость – будущий сорат-

ник её мужа; так уж вышло, что этот посетитель – представитель важного клана, он торговых решений которого многое зависит… Подали второе. Гость встал из-за стола, скинул свой дурно пошитый пиджачишко, и повесил его на спинку стула с белой обивкой. Покуда он снимал свой пиджак, рубашка его задралась и показались густые чёрные волоса на мускулистом и смуглом торсе. – Папа, папа, смотри! – неожиданно сказал кроткий Алёша, – дядя вилку и нож неправильно взял. – Алёша, нехорошо взрослых поправлять, – смущённо сказал Николай Александрович. – А это я вашего сына проверял, знает ли он, – ответил, совершенно не смутившись, гость, энергично перекладывая приборы из руки в руку. Не допилив до конца ростбиф и уронив нож в тарелку с таким звоном, что домработницы обе вздрогнули, гость заговорил. – Николай Александрович, что скажете об нашем деле. – Дорогой гость, – даже рассмеялся немного Николай, – я же говорил вам, всё решено, решено положительно, положительно в вашу пользу. Давайте спокойно пообедаем, вы у нас почётный гость…

Не стоит так переживать из-за деловых вопросов, тем более всё действительно разрешилось хорошо. – Ясно, понятно, – малость обиженно сказал посетитель. – Скажите лучше, как вам обед, – спросил кротко Николай Александрович. – Мясо мне понятно. Мясо я люблю, – ответил посетитель, совершенно игнорирующий гарнир и салаты, продолжавший рубить ростбиф ножом и вилкой так, что белая фарфоровая тарелка скрипела. И семья Николая, и гость, продолжили спокойно обедать. Домработницы принесли два кувшина с чем-то красным, разлили по стаканам. – Это что? – спросил обиженно гость. – Это алкоголь? Мне нельзя: религия, – добавил он и вновь поднял указательный палец. – О нет, ну что вы, это домашний морс, очень вкусный, попробуйте, – сказала Александра Фёдоровна. Поморщившись, гость жадно, в три глотка, осушил стакан, поставил его на стол. Посетитель уж было думал вы-

тереть губы снова скатертью, даже потянул на себя угол ткани, но вдруг одумался, вспомнил о салфетке и вытерся ею. Красные следы морса на белой ткани зловеще походили на кровь. Алёшенька вдруг проявил удивительный интерес к неприятному гостю. – Папа, а папа. Скажи, почему дядя так себя ведёт? Он непослушный? – спросил мальчик.

Гость быстро взглянул на Алёшу взглядом кошки у миски, ожидающей, что ей наступят вот-вот на хвост. – Алёша, не хорошо так при госте говорить, – поправил Николай Александрович своего сына. – Все люди разные, Алёша, – сказала Александра Фёдоровна. – Папа, а папа. Скажи, почему у гостя глаза такие жёлтые? – Алёша! – назидательно сказала его мать. – Алёша, не надо, – сказал его отец. Гость оглядел всё обедающее семейство злобным взглядом. И хотя он уже пережевал очередную не в меру большую порцию мяса, желваки его продолжали шевелиться. – Папа, а папа.

Скажи, почему у него такие уши, такая кожа, не как у нас? Любопытство Алёши продолжало нарастать. – Алёша, прекрати немедленно! Так не хорошо себя вести, – сказала Александра Федоровна. – Алёша, все люди разные, – добавил Николай Александрович. – Папа, а папа. А тот дядя – тоже человек, просто нерусский? Терпение гостя лопнуло. Он резко вскочил со своего места, аршинным шагом подскочил к Алёше и ударил по светлой мальчишкиной щеке наотмашь тыльной стороной своей смуглой ладони. Прямая чёлка светло-русых волос спала Алёше на лоб, и из светлых глаз закапали по лицу славянских черт чистые, ясные слёзы. Мальчик от боли, от неожиданности, от обиды заплакал. Кухарки в испуге закудахтали. – Я никому никогда не позволять оскорблять меня, мой народ! – скалясь, произнёс гость, от злости позабывший грамматику.

– Пошли, пошли, мой мальчик! – сказала Александра Фёдоровна, и, обняв вставшего из-за стола плачущего Алёшеньку за спину, повела его в детскую комнату. Вслед за ними последовали и покорные кроткие девочки. Николай Александрович решительно встал из-за стола, и силы этого жеста было достаточно, чтобы гость застыл неподвижно. – Уходите сейчас же, прошу вас! И не думайте, что после такого отношения к детям, к моему сыну, между нами может быть хоть что-то. И совместного дела у нас не будет, – строго сказал Николай посетителю. – Что же у вас у всех за манера такая – лезть в наши дела! Только приедете к нам – и лезете, лезете, лезете!

Почему, почему вы вечно вмешиваетесь в наши дела, в наши жизни? – думал Николай Александрович, прекрасно понимая, что никто не даст ему ответов на собственные вопросы, и что не в его силах ситуацию исправить. Гость тем временем складывал свой пиджачишко и собирался уйти. Гость ушёл, не позабыв плюнуть на порог, когда его уже никто не видел… Кто знает, быть может этому неприятному человеку суждено будет ещё раз, и не один, переступить порог того дома…

Кто знает, быть может «недомогание» Ольги, старшей дочери Николая, было связано с тем, что она зналась уже ранее с этим посетителем… Кто знает, быть может, Николаю Александровичу придётся своих будущих внуков воспитывать уже вместе с этим неприятным гостем и с учётом его мнения… Кто знает, кто знает, каковы они – тёмные аллели современных династий, современных семей и современных детей…

Иван РОЗАНОВ

Высадка десанта

Даже спустя тридцать лет, он не любит говорить об Афгане. Для Майорова, как, впрочем, и для других знакомых мне бывших воинов-интернационалистов, эта тема болезненно тяжела.

В Навлинском районе его знает, как говорится, старый и малый. Николай родился 4 декабря 1959 года, учился в средней школе имени Горького. Играл в хоккей, волейбол, пел в вокально-инструментальном ансамбле… Ну прямо душа школы! До призыва успел закончить машиностроительный техникум, стал одним из первых парней района, направленных исполнять интернациональный воинский долг.

Призывался Навлинским райвоенкоматом в 1980-м. О том, куда направят, узнал на призывном пункте в Брянске. Один из «покупателей»,сержант, объявил во всеуслышание: «Служить будете в ВДВ и, скорее всего, в Афганистане».

Так и вышло: сначала отправили в Фергану на двухмесячный карантин, после чего почти полгода усиленной военной подготовки. И – на войну. В письмах домой сообщал, что находится то в длительной командировке, то на учениях. Мол, все хорошо – не служба, а курорт. Красивая природа: горы, множество тюльпанов. Конечно, знающие люди, едва взглянув на конверт, сразу бы распознали обман: «полевая почта» — значит, письмо пришло из-за границы. Но мать-то об этом не знала.

За время службы дважды ранило. Первый раз-в сентябре. Преследуя банду, прочесывали кишлак. На дома поставили два гранатомета. Дома в кишлаке друг к другу впритык стоят, крыши плоские, обзор хороший.

-Только все вроде было тихо, и вдруг как начали по нам лупить! – рассказывает мне о том памятном для него дне Николай Николаевич. – Открыли ответный огонь. Но бандитов много, а в нашем расчете всего трое – командир, оператор, который стреляет, и подносчик, который несет только одну ленту. Ну, еще каждому пехотинцу в нагрузку давали гранаты. 12 гранат – 12 килограммов веса. Вот и весь боезапас.

Патроны и гранаты у нас скоро кончились. Оператора Колю Гудкова ранило: пуля, благодаря бронежилету, прошла насквозь, но через мягкие ткани. И тут чувствую – руку обожгло, а по лицу точно со всего размаха голой веткой стегануло. Спас меня тогда пустой цинковый короб для гранат: пуля шла точно в лоб, да в короб ударила и угодила в руку.

Второе ранение «заработал» весной. Ехали на БТР, ротный пристроился на башне, а старшина и комсорг роты Майоров высунулся из люка. Взрыв накрыл их оглушающе. На дороге взорвались сразу две противопехотные мины. Осколок ударил в башню и, рикошетом, задел голову. Потерял сознание. Их тогда подорвалось девять человек, но самое тяжелое ранение получил ротный. А Николай с тех пор носит в себе осколок – он застрял в переносице, и хирурги посоветовали его не трогать.

Ему, награжденному орденом Красной Звезды, до сих пор снится душман, в которого стрелял впервые да еще с близкого, метров 25 было, расстояния. Тот первый выстрел в живого человека запомнился на всю жизнь.

Майоров Николай Николаевич

И все-таки чем дальше во времени уходит от него та война, тяжелые воспоминания вытесняются добрыми, хорошими. Нет, я не оговорилась: именно хорошими – об армейском братстве, афганских ребятишках, которым наши солдаты отдавали свой паек. О жительнице какого-то кишлака – многодетной матери, которая, может быть, из последней муки напекла русским «шурави» кукурузных лепешек. О старике, что привел за собой целую толпу соседей, каждый из которых нес с собой «плошку» риса для наших бойцов.

Самым радостным днем армейской службы стал день возвращения из Афганистана. В самолете их было десять дембелей. Когда летчик объявил: «Все, ребята! Пересекли границу, мы – в Союзе!», эти парни, не один раз смотревшие смерти в лицо, начали обниматься и целоваться.

А когда вышли из самолета, никак не могли надышаться запахом листьев на деревьях. До чего же хорош был этот родной запах свежей зелени, и деревья непередаваемо красивы…

Всего этого не увидели навлинские ребята Саша Артеменков, Сережа Казаков, Володя Поселянинов, Сережа Соболев, Слава Титов…

Вместе с другими мужиками, которые прошли обжигающими дорогами Афгана, Николай Николаевич приходит в районную библиотеку на встречи со школьниками. Отвечают на вопросы юных земляков, поют вместе с ними песни и читают стихи о войне, о друзьях-товарищах. Они участвуют в областном автопробеге к могилам павших ребят. Много лет работал в органах внутренних дел, в ГАИ, в звании капитана.

Четыре года назад умерла жена Таня. Его единственная и самая большая радость в жизни – это дети: уже взрослые Максим, Юля. Сын – газоэлектросварщик, работает далеко, за Уралом. Юля пошла по стопам отца: после окончания кадетского милицейского корпуса поступила во Владимирский юридический институт.

– Как и ты, хочу быть военным человеком: носить погоны, прыгать с парашютом, если придется – защищать Родину,-однажды заявила отцу.

Алла СОКОЛОВА

Из дембельского альбома

Всматриваюсь в лицо собеседника, слушаю его и вижу, ощущаю, какой у него богатейший жизненный опыт. Мысленно отмотав несколько десятков лет назад, после беседы понимаешь, откуда он, опыт этот, берет свое начало.

Ученик 1-й Дятьковской средней школы увлекался судомодельным спортом под руководством наставника Геннадия Вячеславовича Лаврова, не раз занимал первые места на областных соревнованиях. Несколько лет тренировался в секции бокса у Александра Ивановича Локтева. И тоже становился победителем.

Воздушно-десантные войска по-праву считаются элитными с начала их образования. Отбор был жесточайший. Юрий Никулин его прошел. Полгода «учебки» в Фергане, изнурительные тренировки. Служил, как тогда писали в газетах, в дружественной республике Афганистан. Только вот приняли там наших ребят совсем не по-дружески… Каждый новый день мог стать последним. Живописные пейзажи гор таили в себе опасность.

Из «учебки» вышел механиком-водителем БТРа. Прикомандировали сразу же после прилета к разведроте. Участвовал – подумать только! – в 26 боевых операциях.

…Передвигаясь по ущелью, попали в засаду. А в горах действует жесткое и даже жестокое правило: кто на высоте, тот и победитель. Два точных выстрела, сделанных Никулиным, решили исход боя, бойцы вырвались из окружения. Его представили к медали «За отвагу».

Из полутора лет, которые пробыл в Афгане, за всю службу наберется не больше двух месяцев жизни в роте. Основную часть времени провел в БТРе.

Из 26 человек только у восьми было по одной медали, все остальные имели две-три награды. Но никто никогда этим не хвалился, все были равны. Особой отметкой врезалось в память: когда спускался или поднимался в горы, то всегда чувствовал, что со спины прикрывают боевые товарищи. Все были, как одна семья.

Во взводе начинал службу с земляком из Брянска Юрием Романовым. Тот уже был дембелем. Служил еще один наш дятьковец, Сергей Потемкин. Но он погиб за два месяца до увольнения. Парня, который стал «вечным солдатом», наградили орденом Красной Звезды. Увы, посмертно. Не первый год в городском Доме культуры проходит открытый юношеский турнир по боксу памяти Сережи.

По-разному сложились судьбы сослуживцев Юрия после демобилизации. Вернулся из армии в апреле 1987-го. Еще когда служил, скоропостижно скончался отец. Мать, проводившая сына до военкомата, заболела, получила группу по инвалидности и уже больше не вставала с постели…

В 1989 году стал работать во вневедомственной охране водителем. Время было неспокойное. Не раз выручал боевой опыт и бронежилет. Перешел в службу судебных приставов, а через два года устроился в пожарную часть №19 инспектором госпожнадзора. Там проработал почти десять лет ведущим инженером. Пожарное подразделение сейчас входит в структуру МЧС.

Два года назад отметил свое 45-летие. За праздничным столом поздравляли супруга Валентина, с которой вместе более 20 лет, старшая дочь Екатерина, младшая Татьяна. В прошлом году в семье было два других важных события: Катя, студентка БГТУ, вышла замуж, Таня окончила музыкальную школу, учится в 10 классе в 4-й Дятьковской школе.

Сейчас бывший афганец на заслуженном отдыхе, готовится стать дедушкой. По-прежнему бодр и полон сил. Жизнь свою считает удавшейся. Всего, к чему стремился, достиг. И главное — ему постоянно везло на друзей.

Александр КОЛДУНОВ

Боевые друзья

«…Этот боевой опыт, приобретенный нами, очень пригодился сотрудникам, которые продолжили работу в составе отрядов «Кобальт». А таких отрядов было несколько».

Я коренной бежицкий, родился в 1934 году. Судьба распорядилась так, что до того, как стал работать в милиции, попал на флот. По комсомольской путёвке окончил с отличием в Кронштадте школу юнг. Но, уйдя в запас, пошёл по милицейской дороге — был участковым в Белых Верстах, руководил уголовным розыском в Фокинском районе Брянска. Назначили начальником Погарского РОВД, затем довелось возглавлять Севский райотдел.

И думать тогда не мог, что придётся работать в чужой стране, где в упор или в спину стрелял каждый камень…

Я не политик, но для более молодых читателей хочется сделать небольшой исторический экскурс. В конце декабря 1979 года по просьбам молодого правительства Демократической республики Афганистан в эту горную страну был направлен ограниченный контингент советских войск. Однако вскоре вспыхнула война, в которой с одной стороны воевали верные демократическому правительству войска, а с другой — многочисленные отряды вооруженной оппозиции, недовольные преобразованиями.

Надо сказать, что командовали отрядами душманов в основном профессиональные военные, прошедшие в свое время обучение в Союзе. При проведении боевых операций применяли партизанскую тактику ведения войны. Потому наши войска несли большие потери. Встал вопрос об организации агентурной разведки.

Был создан сводный отряд сотрудников органов внутренних дел, имеющих опыт агентурно-оперативной работы. В его задачувходило оказание практической помощи МВД республики в подборе и вербовке агентуры и засылке её в районы, контролируемые оппозицией. Наш сводный отряд получил условное название «Кобальт-1». Командиром назначили полковника милиции Бексултана Бесламовича Дзиова.

Хотя тема моих воспоминаний и в целом книги очень серьезная, все-таки начну с одного несерьезного момента… В жизни ведь веселое и сердитое идут рядом, так ведь: Когда в Севске собирали меня в дорогу дальнюю, секретарь райкома Василий Проскурнин, курирующий органы внутренних дел, подарил … канистру спирта. Зоя, моя жена, зашила ее в мешок так, что все выглядело, как баян в чехле. Командир группы Ерин уговаривал меня поиграть, но я отнекивался, дескать, баян поломался в дороге. Но потом признался. Ерин засмеялся и отдал приказ … подойти ко мне с кружками! Этот «баян» вскоре очень пригодился — «дезинфицировал» наши желудки, в этих условиях не привыкшие к солдатской еде. Да и доставалось-то «лекарства» по граммульке.

Отряд состоял из девяти опергрупп, во главе которых — руководители оперативных подразделений областных и республиканских аппаратов министерств и управлений. В состав шестой группы, которой командовал начальник уголовного розыска МВД Татарии подполковник милиции Виктор Федорович Ерин, вошли посланцы Брянщины: А.И.Мсжуев, И.Т.Михеенко, С.Н. Богданов, В.С.Гудин, М.И.Дейнеко, Н.Ф.Новиков и автор этих строк. Меня назначили замом Ерина. Называли, между прочим, меня «дедом»: было 46 лет, пробивала седина…

Состоящие из 40-50 сотрудников группы направили в девять оперативных зон. В каждой зоне — четыре провинции. Помимо брянских офицеров, в шестую группу вошли сотрудники милиции из Казани, Зеленодольска, Киева, Новгород-Севсрского, Сум. Кроме того, сотрудники оперативных аппаратов управления исправительно-трудовых учреждений Приморского края. В их задачу входила оперативная работа в центральном фильтрационном лагере «Мообад», что находился в административном центре Пули-Чархи.

Нашей группе «достались» город Кабул с провинцией, а также провинции Нарван и Бамиан. Несмотря на большой опыт офицеров-оперативников в работе с информаторами у себя дома, мы сразу же столкнулись с большими трудностями при налаживании агентурной сети в Афганистане. Да оно неудивительно: страну раздирала гражданская война. Пришлось заново «изобретать» методы агентурно-оперативной работы. Потому подбор, изучение и вербовка , методика засылки агентов в районы, контролируемые душманами, организация связи с «источниками» резко отличались от требований инструкций и наставлений, которыми пользовались у себя дома.

Сразу начал работать штаб оперативного отдела, в который вошли из нашей шестой группы М.И.Дейнеко и Н.Ф.Новиков. На меня, как на заместителя командира группы по оперативной работе, была возложена обязанность налаживания агентурной сети в зоне нашего контроля – сбор сведений о месте дислокации, численности и вооружении душманских формирований и передача этих сведений в разведотдел армии. Имея такие данные, армейцы действовали не вслепую. Резко сократились потери. Наши источники информировали о пере-движении караванов с оружием, наркотиками, о случаях дезертирства из Афганской армии.

Свои задачи были у входивших в нашу группу офицеров внутренних войск. Разумеется, вся работа проводилась в тесном сотрудничестве и взаимодействии с подразделениями царандоя. Наши афганские коллеги из Кабула и Парванской провинции оказывали существенную практическую помощь в работе с населением кишлаков, воинскими подразделениями и так называемыми батальонами «защиты революции». Только в зоне нашего контроля было захвачено 210 единиц стрелкового оружия различных систем, десятки тысяч боеприпасов к ним, обнаружен и уничтожен караван, перевозивший взрывчатку, замаскированную под упаковки с мылом, инаркотическое сырье.

Задержали и передали властям 180 афганских дезертиров. Был захвачен Абдуль Баки – полевой командир одного из душманских подразделений, действующих в Панджшерском ущелье.

Приходилось работать и «по своим». Помнится, как один местный информатор сообщил, что в один из дуканов, магазинов, какие-то военные привозят на машине бараний жир в бочках. Ну, мы стали следить за магазином. И когда двое прапорщиков привезли сюда на ГАЗ-63 какие-то бочки и что-то ещё, «накрыли» дукан. Оказывается, прапоры торговали не только жиром, но и патронами и даже… рациями. Прямо в магазин вызвали командира авиаполка. Когда при нём допросили «бизнесменов», он схватился за пистолет: «Постреляю сволочей!»

Фирсов А.Д.

…Вернулся из командировки в свой Севский район. Потом работал начальником отдела управления уголовного розыска УВД Брянского облисполкома. Как и у моих товарищей по боевым будням, есть награды за Афган. Горжусь, что одному из немногих на Брянщине присвоено звание «Заслуженный работник МВД России».

У меня прямо-таки милицейская семья. Зоя Васильевна работала в Севске во вневедомственной охране, а в Брянске – в финотделе УВД. Дочь Лена начинала работать в милиции, окончила Минскую Академию МВД и ее взяли в юридический отдел УВД, она майор. Сейчас работает в Бежицком федеральном суде. С милицией связали свою судьбу трое сыновей. Володя и Саша – выпускники Ленинградского Высшего политического училища МВД СССР, младший Алексей – высшей школы МВД.

Когда ездил на присягу к Александру, до слез тронуло, что старший сын передал младшему свое оружие. Попросили тогда рассказать курсантам об Афгане… Для многих то, что говорил, было неизвестно.

Фирсов Александр Дмитриевич, из книги «Горячими тропами памяти

В зоне охранения

«…Собрав информацию о бандах, а их было немерено, сначала проверяли её через другие спецслужбы и передавали в центр. Как только поступала команда, на вертолётах летели на точку наведения для ударов с воздуха. Была проведена операция по уничтожению банды и захвату большого арсенала оружия…».

-  Это уж точно — не позабыть. Ни дорог Афгана, ни другие. Немного о себе. Родился в тридцать седьмом в Брянске, в семье военного. Отец, Николай Дмитриевич, служил на аэродроме в Сеще, воевал в небе Великой Отечественной, был майором. После войны кочевал с женой Александрой Ильиничной и с двумя детьми (брат Юрий, кстати, тоже, как и я, полковник) по военным городкам закрытого типа.

Решил идти или, если можно так выразиться, лететь отцовским курсом и поступил в авиационное училище в Выборге. Однако через год с авиацией расстался и стал студентом Новгородского пединститута. Учился и Ери года подрабатывал… водолазом на спасательной станции ДОСААФ. Четверокурсником преподавал труд, биологию и химию в сельской школе.

Получил диплом и в 1965 году оказался… в Брянске. По комсомольской путёвке пошёл работать в милицию. Инспектор по делам несовершеннолетних Советского РОВД, сотрудник ОБХСС в этом райотделе, зам начальника Фокинского РОВД — вот мои «доафганские» ступени.

Август 1980 года. Небольшую группу сотрудников милиции из райотделов Брянска и области — Н.Ф.Новикова, А.Д.Фирсова, И.Т.Михсснко, А.И.Мсжусва, В.С.Гудина, М.И.Дейнско и автора этих строк шифрограммой вызвали в Москву. Для решения служебных вопросов. Узнали, что формируется специальный отряд милиции для отправки в Афганистан. «Подробности — в Ташкенте…».

В учебном центре под Ташкентом проходили в жуткую жару военную подготовку-основатсльно обучали обращению с оружием и взрывчатыми веществами. Нам читали лекции о положении в соседней стране, а оно было очень напряжённым. Ходили в военной форме без знаков отличия. Для конспирации считались офицерами запаса, прибывшими на обыкновенные сборы.

Первым командиром «Кобальта» (такое кодовое название было дано отряду) стал Бексултан Дзиов, генерал-майор милиции.

…И вот-Кабул. Столица чужой страны с необычным укладом жизни. Мы уже знали, что ситуация в Афганистане вовсе не такая благостная, как уверяли газеты в Союзе. Без переводчиков очень тяжело. А проконтролировать, что именно нам говорят местные толмачи, при том словарном минимуме, полученном в Ташкенте при формировании «Кобальта-1», было почти невозможно.

…Николай Новиков и Михаил Дейнеко стали работать в штабе, Иван Михеенко улетел в провинцию Баграм, Александра Фирсова назначили командиром группы по оперативной ра-боте, меня опредилили в группу оперативной разведки. Василий Гудин из-за тяжёлой болезни был вынужден вскоре уехать домой.

С местными оперативниками из царандоя (народной милиции), которых надо было обучать азам трудной и опасной работы, искали точки, где душманы хранили боеприпасы, наркоту. В этом помогали (конечно, не за спасибо) афганцы. Но таких надо было найти и «сагитировать» на сотрудничество. Эти люди каждую минуту рисковали жизнью. Ну а про нас что и говорить-холодок частенько по спине бежал…

Помню, как много информации о бандах давал начальник уголовного розыска МВД республики. Сам он эти важные сведения реализовать, увы, не мог… Однажды, придя на работу, узнали, что он погиб: подорвали машину. Но вскоре объявился-оказалось, машина просто поломалась. А через два дня его сразила пулемётная очередь.

Год, месяц и два дня длилась командировка в страну, где, наверное, ни часа не обходилось без взрывов, пулемётных очередей, рёва самолетов и вертолётов…

…Прошёл год после возвращения из Афгана, и нас с Николаем Долбенкиным, тогда начальником отдела по охране общественного порядка УВД, вызвали в Москву и направили в Ташкент в высшую школу милиции. Здесь собралась группа в 150 человек, все сотрудники МВД. Перед нами поставили задачу: за 10 месяцев изучить дари – основной язык, на котором говорят в Афганистане.

Мне, прошедшему через 1-й «Кобальт», не показалось излишним тратить столько времени на изучение языка. Так надо было делать и год назад, но очень уж поджимало время… Довольно-таки сносно научились говорить, сдали экзамены, осваивали методы оперативной работы по выявлению бандформирований, чтобы затем учить сотрудников уголовного розыска царандоя. Преподавали лучшие специалисты с многолетним опытом работы не только в Афганистане, но и в Пакистане, Иране… Из нас готовили советников для оказания конкретной помощи местным властям. По разным направлениям –организационном, военном, строительном и даже аграрном…

Главной задачей была борьба с вооруженными до зубов бандформированиями. Их активно снабжали западные страны и китайцы. Из Кабула направили командиром зоны, в которую входили провинции Газни, Кундуз, Тахор. Сообщение было только вертолётами. Бывало, пользовались радиоволной советнической связи. Собрав информацию о бандах, а их было немерено, сначала проверяли её через другие спецслужбы и передавали в центр. Как только поступала команда, мчались на вертолётах на точку наведения для ударов с воздуха. Была проведена операция по уничтожению банды и захвату большого арсенала оружия. В Газни тогда прилетали журналисты…В Тахоре очень плохо было с водой. Её привозили от пограничников в бочках после специальной очистки. С проходивших мимо колонн машин нам сбрасывали консервы.

…Однажды в Тахоре проходил мусульманский праздник. Как полагалось, в этот день проводятся состязания среди джигитов. Перед тем, как дать сигнал этому увлекательному соревнованию, самый сильный и ловкий должен был поднять на ходу тушу козла, пробиться через других всадников и бросить тушу в круг в конце поля. Зрелище захватывающее!

Перед началом ко мне неожиданно подошёл один из самых влиятельных и богатых людей провинции. Молодой человек, видимо, слуга, вел под уздцы великолепного коня. Сбруя скакуна, седло и стремена были отделаны золотом и серебром. После приветствий богач предложил на его коне принять участие в соревнованиях. Объяснил ему, что не хочу своим неумением в этом сложном соревновании стать заведомо слабаком. Пусть, мол, в ловкости и отваге померятся самые достойные. Но он стал настаивать, чтобы я хотя бы прокатился на его скакуне.

Ну какой из меня наездник? Пока эти мысли роем пронеслись в голове, в руках оказались поводья. Делать нечего. Следуя правилам, как и положено, зашел с левой стороны. Поставил ногу в стремя и оказался в седле. Мгновение – и конь понесся вскачь! Первые секунды молил бога, чтобы помог не упасть. К счастью, дорога была ровной, как ладонь. Промчавшись с километр, начал приходить в себя. Потихоньку начал поворачивать. Скакун слушался поводьев. И пары минут не прошло, как я уже был в окружении своих сотрудников. Богатей смотрел на меня не то с удивлением, не то с уважением. И вдруг снял с себя ярко-алый парчовый халат и протянул в подарок.

Что делать? Брать презент не хотелось, но отказываться тоже нельзя. Выход из положения нашел, предложив вручить халат победителю в состязаниях джигитов. Получилось все очень достойно и торжественно.

Даже не думал, какие последствия будет иметь для нас вроде ни к чему не обязывающий случай. С каким уважением и почтением стали к нам относиться местные жители! Покажется странным, но значительно возросла активность нашей работы. Иногда помогали афганцам дровами. Благодарить приходили целыми делегациями. Вот уже по-истине: «Восток – дело тонкое».

…По праздникам, как и другие ветераны МВД, чьи судьбы обжег Афган, надеваю парадный мундир. Рядом с наградами российскими –орденом Красной Звезды, в одном, как говорится, строю, афганский орден «Звезда», медали «За охрану границы», «Воину-интернационалисту от благодарного афганского народа».

Уже много лет в областном Совете ветеранов органов внутренних дел и внутренних войск возглавляю секцию ветеранов боевых действий. И не устаю от этой нагрузки! Да, всего не расскажешь. Потому, встречаясь со своими однополчанами Н.Я.Долбенкиным, И.Е.Глазуновым, И.Т.Михеенко, В.В.Кашликовым, вспоминаем те дни. Хотелось бы повидаться с Е.М. Виноградовым из Новосибирска, Н.Ф.Будруевым из Москвы, А.Г.Драко из Гомеля, А.Г.Малаховским из Могилевской области, А.П. Артюшенко из Симферополя

Есть поговорка: «Всякая могила травой зарастает».

Богданов Станислав Николаевич

Иллюстрация к рассказу И.А.Бунина «Солнечный удар»

В творчестве Ивана Алексеевича Бунина любовь всегда трагична, и порой она не спасает, а ведёт к гибели. Герои его известных произведений не познают семейного и тихого счастья, чтобы не разбить любовную лодку о быт. 

Рассказ «Солнечный удар» по-своему удивителен и разнообразен. Писатель анализирует в нем серьезную проблему личностного характера: выбор, который несет за собой последствия. Герои делают свой выбор, и оказываются вдалеке друг от друга, без надежды на воссоединение.

Это произведение повествует о неожиданной любви, которая вспыхнула между главными героями — поручиком и прекрасной незнакомкой. Иван Бунин не дает им имена, дабы показать, что они — обычные люди, а история их вовсе не уникальна. Пара не готова к большому и светлому чувству, и у них совершенно нет времени разбираться в нем, так как у них есть всего одна ночь, которую они проводят, наслаждаясь друг другом. Когда наступает время прощаться, поручик не задумывается о том, какая нападет на него смертельная тоска после того, как его возлюбленная навсегда покинет корабль. Точно перед глазами у него проходит вся жизнь, которая и измеряется, оценивается теперь с высоты нежного чувства, которое заключило его в цепи.

Встреча поручика и незнакомки стала для них обоих «солнечным ударом»: ослепила страстью, а потом опустошила их души. И.А.Бунин показывает нам, что у каждого человека есть потребность любить и быть любимым, но в его рассказе эта любовь лишена иллюзий. Не каждый человек может принять на себя такую большую ответственность — любить. Для героев этой истории любовь оказалась необъятным счастьем, которого они себе не смогли позволить.

«Прекрасная незнакомка…»

Очевидно, что этим произведением автор хотел показать драматичный исход любви. Бунин никогда не писал о счастливой любви. По его мнению, воссоединение и родство душ – это совсем иное чувство, не имеющее ничего общего со страстью, которая возвышается до небес. Настоящая любовь, как уже было сказано, приходит и уходит внезапно, как солнечный удар.

Между тем, каждый из нас волен выбирать, как поступить в той или иной ситуации. Встреча героев была попыткой заглушить в себе тревожный голос тоскующего сердца.

Любовь, которую осознал поручик слишком поздно, почти губит его, лишает радости жизни; он чувствует себя «постаревшим на десять лет». Точно ища спасения от нахлынувшей нежности, он бросается в город, бродит по рынку, проходит мимо людей и чувствует себя страшно одиноким. Это горько-сладкое чувство мешает ему думать и трезво смотреть на мир. Он точно знает, что он больше никогда не встретится со своей незнакомкой.

У любви, которую описывает в своих произведениях Бунин, отсутствует будущее. Его герои никогда не смогут обрести счастья, они обречены страдать. «Солнечный удар» еще раз раскрывает бунинскую концепцию любви: «Полюбив, мы умираем…». 

Дорофеева Александра