Тоталитарные режимы XX века, власть которых связана с конструированием идеологического пространства, в процессе своего становления и функционирования неизбежно прибегали к террору. Насилие над политическими оппонентами – это классический метод борьбы с конкурентами, но в случае с тоталитаризмом репрессии имеют и онтологические основания. Как писала Х. Арендт, целью террора в условиях тоталитарного режима является не благо реальных людей, а интересы выдуманного, в рамках внутренней доктрины, человечества.

Борьба, которую подобный режим ведет против врагов «истории», или «природы», нацелена не столько на устранение противников действующей политики, сколько на укоренение новых значений в общественном сознании. Так, слова «история» и «природа» в условиях тоталитарной пропаганды становятся выражением самого принципа движения: движения к вымышленной реальности, понимаемой как «будущее». Таким образом, страх и насилие становятся методом конструирования гиперреальности внутри отдельно взятого государства. Но корни подобной методологии уходят вглубь человеческой истории, что позволяет говорить о смыслообразующем аспекте терорра как о проблеме, требующей философской рефлексии. М. Вебер квалифицирует понятие «государство» как союз людей, получивший монополию на легитимное насилие.

Такая трактовка не является общепризнанной (та же Х. Арендт писала о противоположности насилия и власти), но она достаточно функциональна, чтобы быть принятой на вооружение при анализе масштабных кровопролитий, сопровождающих человечество на пути его бурного развития. История изобилуют примерами массовых вспышек насилия, причины которых сегодня могут трактоваться как политические: резня на Авентинском холме в 121 г. до н. э., резня в День святого Брайса в 1002 г., «Варфоломеевская ночь» 1572 г. и пр. Но, поскольку нас интересует непосредственная попытка насильственного вмешательства в поле символической реальности, то особое внимание стоит обратить на события во Франции конца XVIII в. Генезис понятия «террор», в его современном значении, связывают с Великой французской революцией. Под ним понимается не просто ряд массовых насильственных актов, но особая форма политического контроля. Как пишет Ю. С. Горбунов: «Во Франции террор, потерявший экономическую мотивацию, впервые возводится в ранг

государственной политики постфеодального и постмонархического обществ» [2, c. 34]. Об этом позволяет говорить серийный и официально декларируемый характер репрессий в период la Terreur. Х. Арендт разделяет понятия «насилие» и «террор», характеризуя последнее следующим образом: «Форма правления, возникающая, когда насилие, разрушив всякую власть, не уходит со сцены, но, напротив, сохраняет за собой полный контроль» [1, с. 65]. Х. Арендт утверждает, что если вчерашний палач уже на следующей день выступает в роли новой жертвы, то ни о какой власти не может быть и речи. Но что тогда является целью систематического насилия, если выстраиваемая им структура не дает реализоваться «воле к власти»? Касаясь темы террора и Великой французской революции в эссе «Литература и право на смерть» М. Бланшо указывает на отправную точку этих феноменов, описывая момент личного переживания «революции»: «Человек знает, что он не покидал истории, но эта история опустела, стала пустотой в становлении, абсолютной свободой, превращенной в событие» [3, с. 30]. Это переживание трансформируется в революционное действие, осознаваемое как последнее свершение. Единственным возможным выбором является выбор между свободой и небытием. Смыслом террора, в такой интерпретации, является стирание всяких различий, как физических, так и духовных.

Люди, выступающие в качестве медиаторов террора, не мыслят себя иначе как чистую абстракцию – воплощенную идею абсолютной свободы, оказавшуюся по ту сторону истории. Их желание свободы сопряжено с тягой к смерти, вследствие чего автор заключает, что Сен-Жюст и Робеспьер воплощали террор не посредством той смерти, на которую отправили толпы людей, а через ту, на которую обрекли себя. Вышесказанное позволяет говорить о ключевой особенности террора – его идеологичности. Террор не может быть лишен символического содержания, трансляторами которого и мыслят себя его исполнители. Более того, он является непосредственной реакцией на нарастающий антагонизм господствующей и вытесненной в область маргинального символических моделей. Направление насилия, идет ли оно от официальной власти или против нее, не существенно. Вместо этого, определяющей для террора является системность насилия. Выделенные характеристики создают определенную сложность в разделении понятий «террор» и «терроризм», по поводу которого у исследователей нет явного консенсуса. Так, А. К. Сафонов отмечает, что: «Понятие «террор» чаще всего подразумевает применение насилия со стороны «сильного», в частности, государства как политической силы, а термин «терроризм», напротив, обозначает проявление насилия со стороны оппозиции» [4, с. 65].

Общим и ключевым остает ся насильственный и политический характер этих явлений. В контексте вышесказанного, логично будет обратиться к стратегиям современного терроризма. В частности, Ж. Бодрийяр, рассуждая об атаке на США 11 сентября 2001 г., утверждает, что существующей системе удается выживать исключительно за счет того, что она ведет все войны в поле реального, где является очевидным гегемоном. Но терроризм нашел способ нивелировать разницу в ресурсах: он перенес борьбу в сферу символической реальности, в рамках которой основными правилом борьбы является не прямой конфликт, а процесс повышения ставок. Таким образом, направленный на подрыв существующей власти террор стремится подчинить реальность символическим жертвоприношением, ведь «на смерть ответить можно только смертью» [5, с. 106]. Следует отметить, что при использовании современных технологий террор так же стремится к воздействию на глубинные психологические установки. Таким образом, описываемая Ж. Бодрийяром «гиперреальность» стала местом борьбы за смыслы, ради победы в которой приносятся не фигуральные, а реальные человеческие жертвы.

Информационные технологии не только дают возможности для обучения и развития, но и позволяют разрабатывать и использовать новые формы насилия. Однако, как отмечала Х. Арендт, степень действенности террора прямо зависит от степени социальной атомизации. Спутниками современного общества стали случайность и риск, но пока оно сохраняет возможность к коммуникативной рефлексии, оно сохраняет силы на отстаивание собственной реальности от насильственных посягательств.

ЛИТЕРАТУРА 1. Арендт, Х. О насилии. / Х. Арендт. М.: Новое издательство, 2014. 148 с. 2. Горбунов, Ю. С. Об определении понятий «террор» и «терроризм» / Ю. С. Горбунов // Журнал российского права. 2010. №. 2 (158). С. 31–40. 3. Бланшо, М. От Кафки к Кафке. / М. Бланшо. М.: Логос, 1998. 438 c. 4. Сафонов, А. К. Понятие и истоки современного терроризма / А. К. Сафонов // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. – 2013. №1 (57). С. 64–66. 5. Бодрийяр, Ж. Дух терроризма. Войны в заливе не было. / Бодрийяр Ж. М.: РИПОЛклассик, 2016. 224 с.

В. О. Сташис, асп. (БГУ, г. Минск)

Используемое в заглавии понятие «реальность» традиционно остается одним из проблемных. На любимые бинарные оппозиции: истинноекажущееся, объективное-субъективное, реальное-воображаемое, внешнее-внутреннее – накладываются структуры, разделяющие уровни бытия по степени осуществленности (потенциальное и актуальное), по способу существования – природные, социальные, духовные, например, и в результате мы получаем невообразимый коктейль, претендующий на объяснение универсума.

На наш взгляд, весьма продуктивна для построения объяснительных схем еще одна дихотомия – структурирование через реальности разделенные и неразделенные. Сам термин «разделенная реальность» вслед за Кастанедой стал достаточно эффективно использоваться в психоаналитических исследованиях в значении некой реальности, в которой аналитик со своим «другим» взглядом участвует наряду с анализандом [1]. Об этом же говорит и Д.В. Винникотт, понимая под разделенной (между людьми) реальностью реальность внешнюю и противопоставляя ее внутренней, психической, индивидуальной [2]. Мы, в свою очередь, полагаем, что под разделенной целесообразно понимать некую общую реальность, имеющую общие объекты, выступающие в качестве реперных точек. Более того, полагаем, что только разделенные реальности рассматриваются как подлинные, претендующие на статус объективных

Понятие «репер» от французского repère – метка, значок, зарубка, ориентир, знак, исходная точка. То есть реперные точки – это точки ориентира и точки отсчета чего-нибудь одновременно. В зависимости от типов объектов, выступающих в качестве реперных, мы можем выделить различные типы реальностей. Так, очевидно, что для физической, природной, объективной реальности как реперные выступают материально-вещественные объекты. Несколько сложнее обстоит дело с разделенными реальностями, реперные объекты которых имею нематериальную природу. Формат тезисов на конференцию не позволяет, к сожалению, остановиться подробнее на этой теме, но позволим себе утверждать, что для социальной реальности в любых ее аспектах, в частности, в плане коммуникации, в качестве важнейших (хоть и не единственных) реперных объектов выступают ценности.

Только функционирование в единой разделенной реальности, определенной единой ценностной структурой, позволяют осуществлять полноценную коммуникацию, более того, принимать человека «за своего», включать в некое поле доверия. Если рассматривать такой важнейший социальный процесс, как воспитание, то оно, по сути своей, есть процесс формирования системы ценностей, приемлемой и желательной для данного социума. Более того, сама социальная реальность – это «мир воплощенных ценностей культуры» [3, С. 79]. С онтологической точки зрения социальная реальность имеет коммуникативную природу, «существует в контексте коммуникации» [3, С.89]. «Понятие "коммуникация" в данном случае рассматривается в достаточно широком смысле как форма связи между объектами, в ходе которой происходит передача информации и устанавливается общность объектов в некотором отношении (само слово "коммуникация" происходит от латинского communicatio – делаю общим, связываю» [3, С.89]. Мы полагаем, что указанная «общность объектов» и есть феномен разделенной реальности. Более того, именно разделенная природа социальной реальности обеспечивает ее устойчивость через постоянное воспроизводство невещественных объектов социальной реальности в повторяющихся актах коммуникации.

Но речь сейчас не об этом. Нам хотелось бы озвучить тезис, позволяющий ответить на вопрос о том, почему же ложь, вездесущая и необоримая, более того, являющаяся неотъемлемой, органической формой человеческой активности [4], не является социально одобряемым феноменом. Даже «ложь во благо» оставляет в сознании как отдельного субъекта, так и в общественном, осадок неправильности, постыдности и вызывает немалые дискуссии. Различные определения лжи, акцентируя внимание на ее различных аспектах, в целом не противоречат: так, например, для И. Канта ложь «умышленно неверное показание против другого человека» [5, С. 293]. Согласно П. Экману ложь можно рассматривать как действие, которым один человек вводит в заблуждение другого, делая это умышленно, без предварительного уведомления о своих целях и без отчетливо выраженной со стороны жертвы просьбы не раскрывать правды [6]. Для Б.С. Шалютина ложь – не просто коммуникативный акт, а специфическое воздействие из числа осуществляемых через коммуникацию, и оно направлено непосредственно – на адресата лжи [4]. В наше случае важно только то, что ложь есть коммуникативный акт, и, как было отмечено, в основе коммуникативных актов лежат некие общие объекты и структуры, в том числе ценностные, формирующие разделенную реальность.

Лгущий, вводя в заблуждение, намеренно транслируя нерелевантную информацию, создает некую структурную подсистему реальности, иную для адресата лжи, чем для лгущего. Если рассматривать феномен лжи именно с позиции разделения реальностей, то реальность лжи будет иной для адресата, нежели для лгущего. Таким образом, возникает система не-разделенных реальностей. Другими словами, ложь создает альтернативные миры, в которых должен функционировать тот, к которому эта ложь обращена. «Другой мир» есть мир объектов, потерявших общность, переставших выполнять функцию реперных, в пределе – утративших ценность. Мы полагаем, что умножение реальностей в процессе лжи прямо связано с искажением ценностной структуры исходной разделенной реальности. В ситуации лжи страдают именно опорные точки, реперные ценностные объекты. В частности, используя ложь, мы исключаем другого из общей разделенной реальности, отказывая ему в праве на общность важных (для него) объектов.

Если следовать идеям М. Бахтина, «… обманутого превращают в вещь. Это один из способов насилия и овеществления человека» [7, С. 239]. Таким образом, на наш взгляд, причина социального неприемлемости феномена лжи не в моральных оценках факта лжи, не в деструктивных целях лгущего, а в не-разделении реальности, в нарушении общности реперных точек (будь то факты, ценностные системы, социальные институты и пр.). Если полагать стабильность реперных объектов базовым показателем нормального функционирования, «здоровья» сложных систем, и если учесть, что человек – зверь общественный, и разделение реальностей для него является базовой необходимостью, то акты лжи есть, по сути, угроза самому существованию как индивида, так и социума в целом. Особенно эффектно это проявляется, если ложь масштабна, затрагивает саму систему институционализации образцов и норм деятель-ности, базовую для социальной реальности, очевидно деформирует ценностные системы, идеалы и смыслы. Окончательно переходя на публицистику, можно с полной ответственностью заявить, что отношения, построенные на лжи, пусть и благой, обречены, и общество, в котором ложь становится идеологической нормой, не сможет существовать. … Однажды нам скажут правду, а мы уже не поверим…

Список литературы

1 Стафкенс А. Психоаналитические концепции реальности и некоторые спорные идеи нового подхода // Журнал практической психологии и психоанализа. 2002. №3.

2 Винникотт Д. В. Игра и Реальность. М., 2002.

3 Мартишина Н. И. Реальность и ее конструирование. Сибирский гос.ун-т путей сообщения. Новосибирск, 2009.

4 Шалютин Б. С. Человек лгущий // Человек. 1996. № 5.

5 Кант И. О мнимом праве лгать из человеколюбия // Трактаты и письма / ред. А.В. Гулыга. М. : Наука, 1980.

6 Экман П. Психология лжи. СПб. : Питер, 1999. 7 Бахтин М. М. Риторика в меру своей лживости / Автор и герой: К философским основам гуманитарных наук. СПб. : Азбука, 2000

Т.А. Кирик, г. Курган