Для тех, кто живет своей жизнью

Медлителен, уныл, уединен,
От дружеского круга удален,
В краях, где Шельда плещется лениво
Иль По в лугах петляет прихотливо.

Никогда не найти мне лучшего места или расположения духа, чтобы написать на эту тему. На ужин готовится куропатка, огонь весело полыхает в камине, погода для этого времени года стоит приятная, со мной сегодня случился только легкий приступ несварения желудка (единственное, что вызывает у меня отвращение к себе), впереди добрых три часа — попробую написать! Лучше справиться с этим сразу, чем потом тянуть целую неделю. Писать об этом трудно, но осуществить, бесспорно, еще труднее. Нужны немалые усилия, чтобы добиться чужого восхищения, и еще большие, чтобы найти удовлетворение в собственных мыслях.

Когда я смотрю из окна на простирающуюся предо мною широкую нагую пустошь, когда сквозь подернутый туманом мерцающий лунный свет вижу леса, колышущиеся над вершиной Уинтерслоу, Покуда свод небес дождем заволокло, — в уме начинает мелькать длинная вереница лет, когда меня поддерживали лишь терпение и тайное стремление к истине и добру, и мне нетрудно воссоздать чувство, о котором я собираюсь писать, но не знаю, смогу ли передать его так, чтобы доставить удовольствие читателю. В письме к мисс Гарриэт Байрон леди Г. уверяет ее, что брат ее сэр Чарлз живет сам по себе; и леди Л. вскоре повторяет (Ричардсону никогда не надоедали собственные словесные удачи) это замечание, к которому мисс Байрон так часто возвращается в письмах к обеим сестрам: «Ведь вы знаете, сэр Чарлз живет сам по себе», — что в конце концов оно становится поговоркой в переписке прекрасных героинь романа.

Тем не менее я не так понимаю выражение «сам по себе», ибо, хотя сэр Чарлз Грандисон действительно постоянно думал о себе, но для меня эта фраза означает как раз, что человек никогда не думает о себе, а ведет себя так, будто такой личности вообще на свете нет. Человек того типа, о котором я говорю, менее всего сосредоточен на себе, меж тем как любимец Ричардсона целиком предан собственной особе.

Некий насмешливый критик изобразил, как этот персонаж склоняется в раю над увядшей рукою леди Грандисон (бывшей мисс Байрон); однако лучше бы он изобразил, как тот склоняется над собственной рукой, ибо сэр Чарлз никогда никем не восхищался, кроме как самим собой, и был для себя единственным предметом поклонения. «Жить своей жизнью» — это, по-моему, не значит ни удалиться в пустыню, где бы вас, как святых и мучеников в давние времена, сожрали дикие звери, ни спуститься в пещеру, чтобы прослыть отшельником, ни взобраться на вершину столба или скалы и предаться отчаянному раскаянию на виду у всего света.

«Жить своей жизнью» — это, на мой взгляд, означает жить в мире, но словно вне его, как если бы никто не знал, что есть такой человек, а вы бы и не хотели, чтоб узнали; это означает быть молчаливым зрителем великого спектакля жизни и, не будучи предметом внимания или любопытства, созерцать с живым интересом и волнением все происходящее на свете, не испытывая ни малейшего желания вершить судьбы мира или вмешиваться в его дела.

Такую жизнь может вести лишь чистый духом, и только он способен проявить подлинное внимание к делам людским: внимание спокойное, созерцательное, пассивное, отстраненное, проникнутое жалостью к страданиям людей и озаренное лишенной горечи улыбкой по поводу их безумств, внимание, сочетающееся с умением разделять их привязанности, не поддаваясь их страстям, не добиваясь их внимания, не завладевая их помыслами. Тот, кто мудро живет сам по себе, по законам собственного сердца, смотрит на суетный мир из уединения и не хочет участвовать в сражении — «тревоге света мол
ча внемлет», но не властен поправить его дела. Вокруг слишком много занимательного, чтобы побудить такого человека выступить вперед и постараться обратить на себя всеобщее внимание.

Такие попытки обречены на неудачу. Он разглядывает облака, изучает звезды, следит за сменой времен года, за осенним листопадом, за ароматным дыханием весны; вздрагивает от восторга, заслыша пение дрозда в роще неподалеку; сидит у огня, внимая стону ветра; задумывается над книгой и то старается беседами скрасить застывшие в неподвижности часы, то, уносясь в радостных мыслях, обращает часы в минуты. И все это время он, в сущности, занят чем угодно, но не самим собой. Он восхищается стилем читаемого автора, но сам и не думает браться за перо. Он любит смотреть на копию со старинной картины, но ему и в голову не придет заняться ее воспроизведением.

Он не терзает себя до смерти попытками перестать быть самим собой и начать совершать невозможное. Он едва ли знает пределы своих способностей, и ему совершенно безразлично, займет ли он важное место в этом мире.

Он чувствует правдивость строк:

И тот,
Чей взгляд самим собой лишь поглощен, —
Всех меньше, худший из живых существ.
У мудреца он мог бы вызвать то
Презрение, что мудростью самой
Считается запретным.

Он из своего внутреннего мира видит всю ширь природы и, выходя за пределы своих ограниченных интересов, с любопытством наблюдает человечество. Он свободен, как воздух, и независим, как ветер. Горе ему, если он начнет думать о том, что говорят о нем другие! Пока человек доволен собою и тем, что ему отпущено, все идет прекрасно. Как только он берется играть роль на сцене и стремится убедить всех вокруг думать о нем больше, чем они думают о себе, он попадает в колею, где не найдет ничего, кроме бурьяна и терновника, досады и разочарования. Об этом мне есть что сказать. Много лет я только и делал, что размышлял. У меня не было другого дела в жизни, как решать замысловатые задачи, или погружаться в чтение мудреного писателя, или глядеть в небо, или бродить по каменистому берегу морскому,

Смотреть, как дети бегают на берегу
И как волна вдогонку шлет волну.

Мне все было нипочем. Я ничего не хотел. Не спеша я обдумывал все, что мне приходило в голову, и не торопился на всякий вопрос дать изощренный ответ — меня ведь не ждал наборщик! Я тогда писал страницу или две за полгода и, помню, от души посмеялся над знаменитым экспериментатором Николсоном, который уверял меня, что из написанного им за двадцать лет получилось бы триста томов среднего размера. Я не был великим писателем, но зато с вечно новым наслаждением читал, «никогда не кончая и вечно начиная», и не считал своим долгом писать критическую статью о прочитанном. Пусть я и не умел рисовать, как Клод, однако мог во время прогулки восхищаться «волшебством нежно-голубого неба» и радоваться испьпъшаемому удовольствию. Если мне было скучно, я не очень этим тяготился; если становилось весело, веселился вовсю. Я желал всему миру только добра и старался дать ему самую благоприятную оценку.

Подобно иностранцу в чужой земле, я осматривался вокруг с изумлением, любопъггством и восторгом, не ожидая ответного внимания. Я не имел никакого отношения к государству, у меня не было никаких обязанностей и никаких связей с окружающими. Я тогда не завел ни друга, ни любовницы, ни жены, ни ребенка, я сохранял преданность не действию, а созерцанию. Что может быть лучше, чем подобная жизнь в мечтах? Тот, кто покидает ее в поисках реальности, меняет, как правило, отдохновение на множество разочарований и тщетных сожалений.

Он не распоряжается ни временем своим, ни мыслями, ни чувствами. Отныне природные явления не предстают перед ним в своем истинном свете — он прищурясь смотрит на них, прикидывая, как бы обратить их в орудия своего честолюбия, корысти или удовольствия; он утрачивает искренность, бесхитростность, простодушие и становится желчным, мрачным, двуличным; великие общественные потрясения занимают его лишь в той ничтожной мере, в какой он принимает в них участие; вместо того чтобы открыть свои чувства, разум, сердце навстречу великолепию вселенной, он ставит перед собой кривое зеркало, дабы восхищаться только собой и собственными притязаниями, и только поглядывает искоса, разделяют ли другие его восхищение.

Он живет не приглушенными и несколько подавленными привычным созерцанием впечатлениями от «прекрасного разнообразия вселенной», но характерным для выскочек лихорадочным ощущением собственной значимости. Стремясь к определенности, он превращается в раба господствующих мнений. Он инструмент, деталь никогда не останавливающейся машины и испытывает тошноту и головокружение от вечного ее движения. Ничто не удовлетворяет его, кроме отражения его облика в глазах или повторения звуков его имени в ушах общества.

При этом он во все вмешивается и все портит. Неужели Бонапарту не надоедала буква N, изображенная повсюду на стенах Лувра и по всей Франции? Известно, что Голдсмит, будучи в Голландии, вышел на балкон с красивыми англичанками и в ответ на раздавшиеся аплодисменты обернулся и брюзгливо заметил: «И мною коегде восхищаются». Жадное писательское тщеславие никогда, ни на день не покидало его. Я однажды видел, как один из самых блестящих ораторов нашего времени побледнел и вышел из комнаты, когда вошла эффектная девушка и на мгновение отвлекла внимание его слушателей. Бесконечны огорчения, вызванные попытками выйти из мрака неизвестности, бесчисленны неудачи — но еще сильнее и больнее злоключения и муки, сопровождающие успех.

Путь к славе — путь к паденью;
Так скользок он, что страх упасть страшней
Паденья самого!

Когда Оливеру Кромвелю досаждал парламент, он нередко восклицал: «Боже, да лучше б мне было остаться в краю лесов и пасти овец, чем править тут в такой обстановке!» А когда Бонапарт садился в карету, отправляясь в поход в Россию, он небрежно вертел перчатку и напевал: «Мальбрук в поход собрался», не думая о том, что ему предстоит пережить ошеломляющее падение, после которого, кроме него, никто бы не оправился. Чаще всего мы слышим рассказы о любимцах фортуны и муз: великих полководцах, первоклассных актерах, знаменитых поэтах.

Они всюду первые: мы поражены блеском и заметностью их положения и жаждем успеха им под стать. И не думаем при этом, сколько унылых, бедных лейтенантов всю жизнь тщетно ждут продвижения по службе и вынуждены терпеть «заносчивость властей и оскорбленья, чинимые безропотной заслуге»;20 сколько голодных странствующих актеров обречены в нищете, в лохмотьях прозябать в провинции, мечтая до последнего о приглашении в Лондон; сколько жалких пачкунов дрожат и трепещут в лихорадке надежд, сменяющихся страхами, тоскуют и изнывают от осознания того, что талант сходит на нет — или же превращаются в учителей рисования, в чистильщиков картин или газетных критиков; сколько несчастных стихотворцев вотще взывали к музе, не находя своим излияниям иного места, кроме «Уголка поэта» в сельской газете, и жадным, печальным взором все глядели и глядели на завистливый горизонт, зажимающий их славу пределами провинции!

Предположим, что, к примеру, актер, переживший «тоску и тысячу природных мук, наследье плоти», на самом деле достигнет вершин — он не может терпеть соперника у трона; быть вторым или даже равным кому бы то ни было — значит быть ничем; он вздрагивает при мысли о преемнике и судорожно хватается за бутафорский скипетр: быть может, в ту самую минуту, когда он приготовится захватить первое место, которого так долго домогался, откуда ни возьмись, его опередит неведомый соперник и утащит добычу, предоставляя бедняге начать свой нудный путь сначала.

Он впадает в тревогу при появлении или даже слухе о появлении нового актера: даже «мышка, что в кошачьем ухе поселится»", и та по сравнению с ним живет в мире и спокойствии; он страшится малейшего намека на возражение и менее всего склонен извинить похвалу, смешанную с крити кой: сомнение оскорбляет, выделение достоинств и недостатков унижает; он не решается заглянуть в рецензии, если только кто-нибудь не убедился заранее, что в них нет ничего обидного.

Если его спектакли не собирают каждый вечер полный зал, он теряет сон и аппетит; а если все эти бедствия преодолены и он «вкусить свой ужин мирно может», он быстро пресыщается аплодисментами и чувствует, как мало удовлетворен своей профессией: он стремится к чему-то другому, к известности писателя, коллекционера, ученого, человека осведомленного; он взвешивает каждое свое слово и готов отказаться от него, еще не произнеся ни звука, — из страха, как бы малейшая оговорка не дала повода для пересудов, что мистер-годится только в актеры. Если тщеславие доставляет человеку больше радости, чем страдания, говорит Руссо, этот человек всего-навсего дурак.

Некий джентльмен из Тонтона всю жизнь извел на изготовление сотен жалких копий второразрядных картин; после его смерти их приобрел один из соседей, баронет, которому «шепнул злой демон — ты купи их, Летбридж». Маленькая картина Уилсона в темном углу ускользнула от внимания этого ценителя искусства, и ее купил за три гинеи один бристольский делец, тогда как жалкие копии хозяина дома (вместе с рамами) принесли по тридцать, сорок, шестьдесят, сто монет за штуку. Один мой приятель нашел чудесную картину Каналетто в ужасном состоянии: верхний край неба был замазан и нелепо перекрыт чисто английскими облаками.

Когда он спросил владельца, не трогал ли кто эту картину, тот ответил, что один господин, великий художник, живший по соседству, частично переписал ее на свой лад. Вот уж поистине увлекся! Однако из этого кандидата в мастера кисти мог бы наверняка получиться веселый охотник или почтенный мировой судья, если бы он только шел по пути, предназначенному ему судьбой и природой. Никто не может убедить мисс-покинуть сцену театра в Солсбери, небольшого городка на западе Англии. Ее жалованье сократили, ее высмеивают, игру объявили негодной, но ей все нипочем: она твердо решила быть актрисой и презрела прежнее ремесло — модистки. Стоит ли продолжать?

У одного из актеров той же труппы случился сильный припадок, и когда пришедший к нему лекарь спросил его хозяйку, каков образ жизни больного, та ответила, что бедный джентльмен очень тихий, никогда никого не беспокоит, на обед, как правило, съедает тарелку картофельного пюре и почти всегда лежит в постели, разучивая роль. Молодые влюбленные, очень милые и порядочные, собирались вступить в брак, и офицеры расквартированного в городке полка заказали в местном театре спектакль, доходы от которого должны были возместить цену брачной лицензии и обручальных колец; однако расчеты не оправдались, денег оказалось слишком мало, и, я боюсь, влюбленные «сохранили девственность».

Ах, если бы Хогарт или Уилки взялись изобразить комический дар актеров в, как они стоят, выстроившись в ряд, в пьесе «Тайный брак»; при этом надо еще бросить coup d’ceil* на партер, ложи, галерку — и тем излечиться навек от пристрастия к идеалу, от желания сиять и блистать в глазах других и вместо этого уйти в себя и таить внутри свои желания и мысли! Даже в обычных бытовых делах, в любви, дружбе, браке, какой опасности мы подвергаемся, когда доверяем свое счастье другим! В большинстве случаев друзья, как я наблюдал, превращались в злейших врагов или холодных знакомых, испытывающих при встрече неловкость. Старые приятели подобны слишком часто подаваемым кушаньям, не доставляющим ни удовольствия, ни пользы.

Тот, кто взирает на красоту с восхищением и обожанием, кто читает о ее чудотворной силе в романах, поэмах, пьесах, тот не лишен мудрости; но мужчина ни в коем случае не должен влюбляться, ибо тогда он становится «игрушкою девчонки».

Я люблю повторять такие строки
из пьесы «Мирандола»:

С такой свободою она идет
По коридору. Как похожа на оленя!
Но величавей. Чу! Ни звука, даже тихого,
Ни эха отклика, когда она ступает,
Но каждое движение ее как будто
Молчанием освящено.

Однако, как ни прекрасно описание, сохрани меня Боже от встречи с оригиналом!

Мухи от патоки
Враз погибнут;
Познавшие женщин
Смерть повстречают.

Это песенка Гэя, а не моя, и она полна сладкой горечи. Как мало из бесчисленного множества тех, кто женится и выходит замуж, венчаются с теми,
кто им дороже всего на свете! Гораздо больше тех, кого соединяет расчет, случай, совет друзей и даже нередко — сам страх перед браком, отвращение
или какое-то роковое притяжение. И, однако, узы эти вечны, разорвать их
может лишь позор или смерть; человек живет уже не сам по себе, но превращается в тело (и сознание), прикованное к другому, вопреки себе самому —
Как жизнь и смерть, они несовместимы.

Так Милтон, быть может на основании собственного опыта, вкладывает следующее восклицание в уста обуреваемого отчаянием Адама:

Подругу подходящую вовек
Не обретет, довольствуясь женой,
Которую просчет и неуспех
Ему дадут; желанную добыть
Ему удастся редко, по вине
Ее непостоянства; узрит он,
Что легкомысленница предпочла
Не столь достойного; а если даже

Взаимностью ответит на любовь, — Ей воспрепятствуют отец и мать; Иль поздно он избранницу найдет, Цепями брака скованный с другой, Жестокой, ненавистной и позор Навлекшей на него. Отсюда жизнь Людская будет горестей полна Несметных и разбит семейный мир!

Если бы любовь с первого взгляда была взаимной или могла стать ответом на добрые деяния; если бы за самую нежную привязанность не платили и не обдавали так часто равнодушием и презрением; если бы столь многие воздыхатели до и после Дон-Кихота «не боготворили статую, не гонялись за ветром и не издавали вопли в пустьше»;39 если бы дружба не угасала; если бы заслуги даровали признание, а признание влекло за собой здоровье, богатство и долголетие; если бы свет уважал действительные ценности и истинное стремление к совершенству, а не его ярко намалеванные внешние приметы — тогда, быть может, я и поверил бы, что лучше жить для других, а не ради самого себя. Однако по тому, как обстоит дело сейчас, я склоняюсь к отрицательному мнению по этому вопросу*.

Как мир — со мной, так враждовал я с миром,
Вниманье черни светской не ловил,
Не возносил хвалы ее кумирам,
Не слушал светских бардов и сивилл,
В улыбке льстивой губы не кривил,
Не раз бывал в толпе, но не с толпою,
Всеобщих мнений эхом не служил,
И так бы жил — но, примирясь с судьбою,
Мой разум одержал победу над собою.
Я с миром враждовал, как мир — со мной.
Но, несмотря на опыт, верю снова,
Простясь, как добрый враг, с моей страной,
Что Правда есть, Надежда держит слово,
Что Добродетель не всегда сурова,
Не уловленьем слабых занята,
Что кто-то может пожалеть другого,

Что есть нелицемерные уста,
И Доброта — не миф, и Счастье — не мечта40.

Мелодичные стихи смягчают дух мрачной мизантропии, но горе низкому прозаику, который посмеет таким образом противопоставить себя миру или резко обличать его фальшь и лицемерие. Если бы у меня был серьезный повод для нападок на публику, подобных тем, что позволяет себе в прологах к своим пьесам Бен Джонсон, думаю, я нашел бы для этого четкие слова вроде следующих. Публика — вот самое подлое, глупое, трусливое, жалкое, эгоистическое, злобное, завистливое, неблагодарное животное на свете. Нет трусливей ее, потому что она боится самой себя. Несмотря на свои колоссальные размеры, она страшится любого сопрагивления и дрожит, как желатин, при малейшем прикосновении.

Она пугается собственной тени, как человек в горах Гарца, и вскидывается при одном упоминании собственного имени. У нее львиная пасть, заячье сердце, настороженные уши и бессонные глаза. Она «прислушивается к собственным страхам». Она до того трепещет перед собственным мнением, что вообще ни к какому не приходит и хватается за первые попавшиеся праздные слухи из опасения запоздать со своей оценкой — и повторяет эти слухи на все лады, пока не глохнет от звуков собственного голоса. Мысль о том, что подумает публика, начисто лишает публику умения думать и парализует частное суждение. В результате уши публики оказываются во власти первого попавшегося наглого претендента, которому заблагорассудится набить их громогласными утверждениями, лживыми домыслами или тайным нашептыванием. Что сказано одним, слышат все; одно предположение, будто весь мир знает это, заставляет весь мир в это верить, и гулкое повторение смутных слухов заглушает «тихий, спокойный голос» разума.

Мы можем считать или даже знать, как далеко от истины то, что все твердят, но мы знаем (или воображаем), что другие верят в это, и не смеем противоречить им или же ленимся спорить, а потому отказываемся от своего внутреннего и, как кажется, нам одним свойственного убеждения ради пустых звуков, ничем не доказанных и часто бессмысленных.

Более того, мы можем полагать и знать не только, что то или иное утверждение ложно, но что и другие знают об этом, что они, так же как и мы, посвящены в тайну подлога и видят пляску марионеток, понимают природу действующего механизма, но тем не менее если кто-то окажется настолько ловок или силен, чтобы добраться до управления этим механизмом, он завладеет ухом публики, придумав какое-нибудь ходячее словцо или прозвище, и, действуя с упорной наглостью, заставит весь мир поверить в то, что все почитают за ложь, и повторять ее. Слух проворнее способности рассуждать.

Мы знаем о том, что говорят, знаем, что это само по себе воздействует на воображение других; и мы, просто сочувствуя им и ничего больше, из-за отсутствия смелости, необходимой для того, чтобы пойти наперекор мнению большинства, угождаем предрассудкам публики. Общественное мнение отнюдь не покоится на широкой и прочной основе, которую составляла бы совокупность бытующих в обществе чувств и мыслей, а потому отличается ничтожностью, мелочностью, чрезвычайной изменчивостью и напоминает мыльный пузырь; поэтому мы с уверенностью можем сказать, что публика не рождает общественное мнение, а становится его жертвой. Публика труслива и малодушна, ибо слаба.

Она отлично сознает собственную глупость и собственную податливость чужим мнениям. Однако она не хочет предстать идущей на поводу, а, напротив, желает, чтобы ее решения считались мудрыми и вескими. Она спешит избрать себе любимцев и еще более спешит отвергнуть их, чтобы ее не заподозрили в недальновидности. Она обычно делится на две могущественные партии, каждая из которых отказывает другой в здравом смысле и порядочности. Она читает как «Эдинбургское», так и «Ежеквартальное обозрение», и верит обоим, а в случае сомнения склоняется к тому, какое сильнее злобствует. Тейлор и Хесси говорили мне, что за три месяца распродали почти два издания «Героев шекспировского театра», но после рецензии на книгу в «Ежеквартальном обозрении» не продали ни одного экземпляра.

Просвещенная публика, вероятно, понимала смысл нападок на книгу не хуже тех, от кого они исходили. Стало быть, не невежество толкнуло публику отказаться от собственного мнения, а трусость. Команда злобных критиков из Эдинбурга закрепила эпитет «кокни» за одним-двумя писателями, родившимися в столице44, и все жители Лондона перестали даже заглядывать в их произведения из страха, как бы и их не обвинили в принадлежности к кокни. О, доблестная публика! Этот эпитет буквально погубил одного из заклейменных писателей и пронзил его сердце, как острая стрела. Бедный Ките! Город веселился, а он умирал. Молодой, чувствительный, тонкий, он был

Как червяком прокушенная почка,
Которая не выгонит листа
И солнцу не откроет сердцевины.

Не в силах вынести гнусных воплей и дурацкого смеха, он испустил последний вздох в чужих краях4*’. Публика столь же завистлива и неблагодарна, сколь невежественна, глупа и малодушна —
Неблагодарности чудовище огромное.

Она читает, восхищается, хвалит вовсе не из интереса к теме и не из любви к автору, а следуя моде. Она возвеличивает или уничтожает вас исключительно по прихоти или легкомыслию. Если вы угодили ей, то даже ее собственное
невольное признание ваших достоинств вызывает у нее ревность, и она хватается за первый попавшийся ничтожный предлог, лишь бы поссориться и разделаться с вами. Каждого жалкого буквоеда она возводит в судьи, каждому сплетнику верит без доказательств. Каждое ничтожество, которое вслед за окружающими с изумлением пялило на вас глаза, радуется, когда вы, как ему представляется, оказываетесь с ним на одном уровне. Ведь это значит, что в конечном счете писатель — отнюдь не существо высшего порядка. Восхищение публика выражает через силу — оно противно ее натуре; а поношение с ее стороны искренне и неподдельно: всякий ощущает свою причастность к нему.

Связанным по рукам и ногам вас отдают во власть ваших обвинителей. Попытка самозащиты рассматривается как нарушение закона, проступок, неуважение к суду, высшая наглость. Даже если вы докажете безосновательность всех обвинений, публика никогда не подумает исправить свои ошибки и не попытается загладить несправедливость. Она считает, что это унизит ее достоинство; она себя самое считает оскорбленной и в вашей невинности видит пятно на своей репутации непофешимого судьи. Когда знаменитый Бебб Доддингтон утратил расположение суда, он сказал, что не будет оправдываться перед своим государем: недовольство — дело Его Величества, а его — признать себя неправым.

Публика теперь такой скромностью не отличается. Уже начинают поговаривать, что шотландские романы перехвалили. Разве обыкновенные писатели могут в таком случае долго оставаться на плаву? Как правило, все те, кто живет за счет публики, голодают и к тому же превращаются в притчу во языцех, в предмет ходячих шуток. Потомки нисколько не лучше (ничуть не более образованны и свободны от предрассудков); разница только в том, что вы уже не в их власти, а сложившееся общественное мнение спасает их от необходимости определить справедливость ваших претензий.

Ньшешняя публика состоит из потомков Шекспира и Милтона. Наши потомки станут публикой для будущих поколений. Когда писатель умирает, в фоб ему кладут деньги, в честь него возводят памятники и отмечают годовщину его рождения положенными речами. А обратили бы они на него внимание, ежели бы он был жив? Нет! Я пожаловался на такой порядок вещей шотландцу, участвовавшему в торжественном обеде, где вспоминали Бёрнса, и в

подписке на памятник поэту. Он ответил, что охотнее пожертвовал бы двадцать фунтов на памятник, чем дал бы Бёрнсу эти деньги при жизни, так что, если бы поэт вдруг воскрес, он обращался бы с ним точно так же, как с ним обращались в его время. Это был честный шотландец. Как он сказал, так бы поступили и все его друзья. Однако довольно: душа моя, отвратись от них. Позволь мне вновь обрести милую моему сердцу безвестность и покой «вдали от шумных и позорных сцен» в каком-нибудь потаенном уголке или в далекой стране.

В последнем случае я бы взял с собой в утешение то место из Болингброковых «Размышлений об изгнании», где автор в ярких красках изображает свойственные каждому и от него неотъемлемые внутренние возможности: Поверьте мне, Провидение установило такой порядок вещей, при котором только наименее ценное в нашей душе может пасть жертвой чужой воли.

Все лучшее в нас — в полнейшей безопасности, лежит за пределами власти человеческой и не может быть ни подарено, ни отобрано. Таков наш мир, великое и прекрасное творение природы. Таково наше сознание, созерцающее мир, восторгающееся миром, благороднейшей частью которого оно является. Мир вокруг нас и осознание его неразлучны, и, пока мы пребываем в одном, будем наслаждаться и другим.

Так пойдемте же отважно, куда поведет нас случай. Куда бы ни увлек он нас, в какие бы края ни привел, мы не окажемся там совершенными чужестранцами. Мы будем ощущать ту же смену времен года, и те же солнце и луна будут вести нас круглый год. Тот же лазурный свод, усеянный звездами, будет расстилаться над нашей головой.

Нет такого уголка света, откуда мы не могли бы наблюдать планеты, подобно нашей, движущиеся по разным орбитам вокруг единого солнца; откуда не могли бы поглядеть на еще более ошеломляющее зрелище — легион неподвижных звезд, повисших в необозримых пространствах вселенной, бесчисленные солнца, чьи лучи освещают и лелеют непознанные миры, вращающиеся вокруг них. И покуда я восторгаюсь созерцанием их, покуда душа моя тем самым возвышается до небес, что за дело мне до того, по какой земле я ступаю.

У. Хэзлитт

Курортный роман способен наполнить Вас уверенностью в себе, энергией и вдохновением. Он позволит Вам примерить на себя новую социальную роль. Даст попробовать на вкус другую историю и жизненный стиль. Вы сможете экспериментирповать, интриговать и решиться на то, на что бы никогда не решились в обычной жизни.

Курортный роман может стать для вас приключением, но в то же время вы можете попасть в лапы тяжёлой эмоциональной зависимости, лишиться денег, здоровья и душевного равновесия. Если вы всё-таки решите рискнуть, то эти советы для вас.

Совет №1. «Всё, что Было в Вегасе, должно остаться в Вегасе» © Наслаждайтесь тем временем, что у вас есть, и не рассчитывайте на продолжение. Особенно это касается женщин По мнению психологов, женщины, едущие в отпуск, чаще мужчин видят своей целью не столько отдых, сколько любовные приключения. И при этом надеются, что курортный роман будет прелюдией к браку. Так уж устроена прекрасная половина человечества. В большинстве случаев милых дам не устраивают краткосрочные и тем более одноразовые встречи, женщинам хочется большой и чистой любви навсегда, до гробовой доски. Такой психологический механизм сложился исторически, прошедшие сто лет эмансипации и раскрепощения мало изменили глубинные подсознательные мотивы женского поведения.

Совет №2. Заранее продумайте образ идеального партнёра Подумайте о том, с каким типом мужчины или женщины вам бы хотелось завести роман. Чего вы ожидаете от отношений, как далеко готовы зайти? Что приемлемо для вас, а что будет нарушением ваших границ? Продумайте ответы заранее, пока вы не попали в сети своих пробуждённых эмоций. Продумайте, запишите и не соглашайтесь на компромиссы.

Совет №3. Не давайте в долг Заранее обозначьте для себя ту сумму, которую вы готовы потратить на отдых, и не выходите за рамки бюджета ни при каких обстоятельствах. Находясь в изменённом страстью состоянии сознания, Он может так легко покупать совершенно необходимые Ей прямо сейчас бриллианты, а Она — спонсировать лечение Его умирающего дедушки.

Совет №4. Не посвящайте в это друЗей Хорошо, если ваши друзья из тех, на кого можно положиться. Но всё-таки не надо посвящать их в подробности вашего курортного романа. Помимо возбуждения в них простого человеческого желания посплетничать, вы ставите их в неудобное положение. Особенно, если они знакомы с вашей «законной» половиной. Или их личные морально-этические ценности расходятся с вашими. Да и много ещё почему. Просто не делайте этого, не ройте яму вашей дружбе.

Совет №5. Не оставляйте фотои видео следов Ох уж эти «Фэйсбук», «Инстаграмм» и «Ютьюб»! Если хоть одно фото или видео из вашего отпуска попадёт в социальные сети, вам будет больно об этом вспоминать, но ничего уже не изменишь.

Совет №6. Не пейте много и не употребляйте другие вещества, изменяющие сознание, иначе вы рискуете нарушить не только все предыдущее пункты, но и не заметить сам роман.

Совет №7. Долгие проводы — лишние слёзы Продумайте прощание и не превращайте его в мучение. Самый популярный сценарий — «спасаться бегством». Уезжайте на день раньше. Таинственно, внезапно, без слов и прощаний, увозя все эмоции с собой. Чаще всего этот способ практикуют женщины… «Спасибо тебе за всё!» Если с самого начала всё было оговорено, то день отъезда — это финал «любви». Немного грустно, но так уж сложилась жизнь. Этот вариант приемлем и для женщин, и для мужчин — семейных, взрослых, реально мыслящих и благополучных.

Совет №8. А если сердце всё-таки оказалось разбито? Что делать, если сердце ноет от неразделённого чувства, а забыть героя вашего летнего романа не так просто, как казалось? Да и не хочется… Как быть? Самый надёжный и проверенный способ — клин клином. Заведите новый роман в привычных декорациях, возможно, он станет судьбоносным. Ещё один ответ на больной вопрос — начните писать свой собственный роман, опишите ваши любовные впечатления в любом доступном для вас варианте: письма «в стол», рассказ, роман и т. д. Как знать, может, из-под вашего пера выйдет бестселлер, вы издадите его, получите Букеровскую премию, прославитесь, и тогда тот, о котором вы недавно вздыхали, будет в отчаянии «кусать локти» от безвозвратной потери! Или просто ныряйте с головой в работу. Работа всё лечит!!!

Совет №9. Никогда не признавайтесь! «Я всё прощу!» В своих курортных грехах можно признаться супруге(у) только в одном случае: если документы на развод уже поданы по вашей инициативе и совместное будущее невозможно. Да и то не стоит омрачать и осложнять процедуру развода. Во всех остальных случаях не надо радеть за честность, снимать с себя ответственность, облегчая душу объяснениями. Не признавайтесь ни за что, даже если ходят слухи и есть фото. Всё вранье и «фотошоп»! Люблю только тебя!

Курортные романы оставляют глубокие следы в нашей памяти, позитивными будут воспоминания или негативными — целиком зависит от вашего отношения. Если вас мучают сомнения, испытываете чувство стыда, чего-то боитесь, то лучше просто наслаждаться отдыхом и не искать приключений. Если же беспокойство не входит в ваши привычки, смело поддавайтесь соблазну, получайте удовольствие, но помните о мерах предосторожности. Нескучного вам путешествия!

Ю.Дерко

Лев Николаевич Толстой

Роман “Война и мир” является исторической эпопеей доблести и мужества русского народа — победителя в войне 1812 года. Как и в “Севастопольских рассказах”, так и в этом романе Толстой реалистически рисует войну в “крови, в страданиях, в смерти”. Толстой говорит нам о тяжести войны, о ее ужасах, горе (уход населения из Смоленска и Москвы, голод), смерти (умирает после ранения Андрей Болконский, погибает Петя Ростов). Война от каждого требует предельного напряжения моральных и физических сил. Россия в период Отечественной войны, в период грабежа, насилия и зверств, учиненных захватчиками, несет огромные материальные жертвы. Это сожжение и опустошение городов.

Большое значение в ходе военных событий имеет общее настроение солдат, партизан и других защитников Родины. Война 1805-1807 гг. велась за пределами России и была чужда русскому народу. Когда же французы вторглись на территорию России, то весь русский народ от мала до велика поднялся на защиту своего Отечества.

В романе “Война и мир” Толстой разделяет людей по нравственному принципу, особенно выделяя отношение к патриотическому долгу. Писатель изображает патриотизм истинный и патриотизм ложный, который даже нельзя назвать патриотизмом. Настоящий патриотизм — это прежде всего патриотизм долга, поступка во имя Отечества, умение в решающую для Родины минуту подняться над личным, проникнуться чувством ответственности за судьбу народа. По мнению Толстого, русский народ глубоко патриотичен. При занятии французами Смоленска крестьяне сжигали сено, чтобы не продавать его своим врагам. Каждый по-своему старался причинить боль врагу, чтобы они почувствовали ненависть истинных хозяев земли. Купец Ферапонтов сжег собственную лавку, чтобы она не досталась французам. Истинными патриотами показаны жители Москвы, которые уходя из родного города, покидают жилища, так как считают невозможным остаться под властью самозванцев.

Бородинское сражение

Настоящими патриотами являются русские солдаты. Роман насыщен многочисленными эпизодами, рисующими разнообразное проявление патриотизма русскими людьми. Мы видим истинный патриотизм и героизм народа в изображении классических сцен под Шенграбеном, Аустерлицем, Смоленском, Бородиным. Конечно, любовь к отечеству, готовность пожертвовать ради него своей жизнью наиболее ярко проявляется на поле боя, в прямом столкновении с врагом. Именно в Бородинском сражении с особой проявилась необычайная стойкость и мужество русских солдат. Описывая ночь перед Бородинским сражением, Толстой обращает внимание на серьезность и сосредоточенность солдат, которые чистят оружие, готовясь к бою. Они отказываются от водки, потому что готовы осознанно вступить в битву с мощным противником. Их чувство любви к Родине не допускает бесшабашной пьяной отваги. Понимая, что этот бой для каждого из них может оказаться последним, солдаты надевают чистые рубахи, готовясь к смерти, но не к отступлению. Мужественно сражаясь с врагом, русские солдаты не стараются выглядеть героями. Им чужды рисовка и поза, в их простой и искренней любви к Родине нет ничего показного. Когда во время Бородинского сражения “одно ядро взрыло землю в двух шагах от Пьера”, широкий краснорожий солдат простодушно признается ему в своем страхе. “Ведь она не помилует. Она шмякнет, так кишки вон. Нельзя не бояться”, — сказал он смеясь”. Но солдат, вовсе не старавшийся быть храбрым, погиб вскоре после этого короткого диалога, как десятки тысяч других, но не сдался и не отступил.

Героями и истинными патриотами у Толстого становятся внешне ничем не примечательные люди. Таков капитан Тушин, оказавшийся перед лицом начальства в комическом положении без сапог, конфузящийся, спотыкающийся и вместе с тем в самый критический момент делающий именно то, что надо.

Сила народного духа родит выдающихся полководцев. Таких как Михаил Кутузов. Кутузов в романе — выразитель идеи патриотизма, он был назначен командующим вопреки воле царя и царского двора. Андрей объясняет это Пьеру так: “Пока Россия была здорова, хорош был Барклай де Толли… Когда Россия больна, ей нужен свой человек”. Кутузов живет одними чувствами, мыслями, интересами солдат, прекрасно понимает их настроение, по-отцовски заботится о них. Он твердо верит, что исход сражения определяет “неуловимая сила, называемая духом войска” и всеми силами стремится поддержать в армии эту скрытую теплоту патриотизма.

Важен эпизод в Филях. Кутузов берет на себя тягчайшую ответственность и приказывает отступить. В этом приказе — подлинный патриотизм Кутузова. Отступая из Москвы, Кутузов сохранил армию, которая пока не могла сравниться по численности с наполеоновской. Защищать Москву значило бы потерять армию, а это привело бы к потере и Москвы и России. После того как Наполеона вытеснили за русские границы, Кутузов отказывается воевать за пределами России. Он считает, что русский народ выполнил свою миссию, изгнав захватчика, и незачем более проливать народную кровь.

Патриотизм русских людей проявляется не только в бою. Ведь в борьбе с захватчиками участвовала не только та часть народа, которая была мобилизована в армию.

Андрей Болконский. Кадр из фильма «Война и мир» (1965 год)

Лев Николаевич показывает, что патриотические чувства охватывают людей различных политических взглядов: передовую интеллигенцию (Пьер, Андрей), фрондирующего старого князя Болконского, консервативно настроенного Николая Ростова, кроткую княжну Марью. Патриотический порыв проникает и в сердца людей, казалось бы далеких от войны — Пети, Наташи Ростовых. Но это только казалось бы. Настоящий человек, по мысли Толстого, не может не быть патриотом своего Отечества. Всех этих людей объединяет чувство, которое есть в душе каждого русского человека. (Семья Ростовых, покидая город, отдает все подводы раненым, тем самым лишаясь своего имущества. После смерти отца Мария Болконская уезжает из имения, не желая жить на занятой врагами территории. Пьер Безухов думает убить Наполеона, прекрасно понимая, чем это может кончиться.)

Большое значение писатель придает партизанскому движению. Вот как Толстой описывает его стихийный рост: ”Прежде чем партизанская война была официально принята нашим правительством, уже тысячи людей неприятельской армии — отсталые мародеры, фуражиры — были истреблены казаками и мужиками, побивавшими этих людей также бессознательно, как бессознательно собаки загрызают бешеную собаку”. Толстой характеризует партизанскую “войну не по правилам” как стихийную, сравнивая ее с дубиной, “поднявшейся со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил … гвоздившей французов … пока не погибло все нашествие”.

Истинному патриотизму основной массы русских людей Толстой противопоставляет ложный патриотизм высшего дворянского света, отталкивающим своей фальшью, эгоизмом и лицемерием. Это люди фальшивые, патриотические слова и дела которых становятся средством достижения низменных целей. Беспощадно срывает Толстой маску патриотизма с немецких и полунемецких генералов на русской службе, “золотой молодежи” типа Анатолия Курагина, карьеристов вроде Бориса Друбецкого. Толстой гневно обличает ту часть высшего штабного офицерства, которая не принимала участия в боях, а старалась устроиться при штабах и просто так получать награды.

Таких людей, как лжепатриоты будет много до тех пор, пока люди не осознают, что каждый должен защищать свою страну, и что кроме них этому сделать будет некому. Именно это хотел передать Лев Николаевич Толстой посредством антитезы, противопоставления истинных и ложных патриотов. Но Толстой не впадает в ложно-патриотический тон повествования, а смотрит на события сурово и объективно, как писатель-реалист. Это помогает ему более точно донести до нас всю важность проблемы лжепатриотизма.

Лжепатриотическая атмосфера царит в салоне Анны Павловны Шерер, Элен Безуховой и в других петербургских салонах: «…спокойная, роскошная, озабоченная только призраками, отражениями жизни, петербургская жизнь шла по-старому; и из-за хода этой жизни надо было делать большие усилия, чтобы сознавать опасность и то трудное положение, в котором находился русский народ. Те же были выходы, балы, тот же французский театр, те же интересы дворов, те же интересы службы и интриги. Только в самых высших кругах делались усилия для того, чтобы напоминать трудность настоящего положения». Действительно, этот круг людей был далек от осознания общероссийских проблем, от понимания великой беды и нужды народа в эту войну. Свет продолжал жить своими интересами, и даже в минуту всенародного бедствия здесь царяткорыстолюбие, выдвиженчество, службизм.

Лжепатриотизм проявляет и граф Растопчин, который расклеивает по Москве глупые «афишки», призывает жителей города не оставлять столицы, а затем, спасаясь от народного гнева, сознательно отправляет на смерть безвинного сына купца Верещагина. Подлость и предательство сочетаются с самомнением, надутостью: «Ему не только казалось, что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководит их настроением посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ерническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху».

Показательна для понимания авторского отношения к происходящему и реакция участников сцены на поведение Берга — как прямая, так и не имеющая прямой связи с монологами героя. Прямая реакция заключена в действиях графа: “Граф сморщился и заперхал…”; “Ах, убирайтесь вы все к черту, к черту, к черту и к черту!..” Еще более определенна реакция Наташи Ростовой: “…это такая гадость, такая мерзость, такая… я не знаю! Разве мы немцы какие-нибудь?..” Восклицание Наташи Ростовой несколько оторвано от монологов Берга, фабульно оно связано с рассказом Пети о ссоре родителей из-за подвод. Но очевидно, что Толстой вкладывает эти слова в уста Наташи в том числе и с целью дать окончательную оценку лицемерному бесстыдству Берга (неслучайно упоминание о немцах).

Таков, наконец, Друбецкой, который, подобно другим штабным офицерам, думает о наградах и продвижении по службе, желает «устроить себе наилучшее положение, особенно положение адъютанта при важном лице, казавшееся ему особенно заманчивым в армии». Наверное, не случайно накануне Бородинской битвы Пьер замечает на лицах офицеров это жадное возбуждение, он мысленно сравнивает его с «другим выражением возбуждения», «которое говорило о вопросах не личных, а общих, вопросах жизни и смерти».

Толстой убеждает нас, что истинными патриотами могут быть только те дворяне, которые постигают дух народа, для которых не может быть счастья вне покоя и благоденствия их страны.

Объединяя людей по нравственному принципу, подчеркивая особую важность при оценке человека истинности его патриотического чувства, Толстой сближает самых разных по своему общественному положению людей. Они оказываются близкими по духу, поднимаются до величия народного патриотизма. И недаром в трудный период жизни Пьер Безухов, оказавшись на Бородинском поле приходит к убеждению, что истинное счастье — слияние с простым народом. (“Солдатом быть, просто солдатом. Войти в эту общую жизнь всем существом.”)

Таким образом, истинный патриотизм в понимании Толстого, есть высшее проявление нравственной силы и духа народа. Народный патриотизм является непобедимой силой в борьбе с врагами. Победитель — русский народ.

Кадр из фильма «Несколько дней из жизни Обломова»

Илья Ильич Обломов, герой романа И.А Гончарова «Обломов», — герой русской литературы, истолковавшийся противоречивым образом. Очень широко известна точка зрения Н.А.Добролюбова, которую он выразил в своей статье «Что такое обломовщина?». Именно в ней Обломов трактовался отрицательно, олицетворяя в себе «прямое порождение и воплощение всей крепостнической системы».

В герое романа мы можем заметить два типа — «золотое сердце» и «русскую лень». О «золотом сердце» Обломова говорят такие его качества, как доброта, мягкость, мечтательность и честность, а о «русской лени» — наличие инфантильности, лени, апатии, бездействия и нерешительности.

После прочтения романа можно сразу нарисовать в голове картину, на которой будет изображена жизнь Ильи Ильича: детство героя протекало в сонной Обломовке, в которой царил вечный покой и умиротворение, и как раз с самого детства герой был лишен необходимой ему свободы, он был испорчен и избалован чрезмерным вниманием своих родителей и многочисленных нянек. После он пошел в пансион, который находился рядом с родительской деревней, и его всегда забирали домой. Школьный приятель Андрей Штольц частенько выполнял за Обломова домашнее задание. То есть, с самых юных лет Обломов привык к полному бездействию, привык, что все делают за него и для него. Взрослый Обломов теперь живет в Петербурге на Гороховой улице. И отныне лежание на диване — это его определенный образ жизни.

Вернемся к Андрею Штольцу. Как известно, в произведении он предстает антиподом Обломова. Понятие «антиподы» в литературе означает двух людей в аюсолютно противоположным мировоззрением. Безусловно, Обломов и Штольц — разные, ничем не похожие друг на друга, люди. Штольц — очень активный человек, самостоятеленый, независимый, уверенный в себе. Кажется, он успевает все: зарабатывать деньги, быть в курсе всех новостей, заниматься благотворительностью. Но несмотря на все положительные качества, у Штольца нет того самого «золотого сердца», ему не хватает доброты, нежности и мягкости.

Давайте все же разберемся и ответим на вопрос — «Почему Обломов постоянно лежит на диване?».

Обломов на диване. Иллюстрация.

Первая причина — это, конечно, его социальное положение. Он — помещик, и этот статус позволяет ему быть свободным от множества занятий. Он — барин, и за него всю работу выполняют слуги.

Вторая причина — это воспитание. Личность слабого и неактивного человека сформировалась еще в детстве нашего героя.

Третьей причиной являеется то, что истинную реальность Обломов не приемлет, она его пугает. Ему больше по душе лежать и мечтать,мечтать,мечтать… о той жизни, которую он видел в детстве. Он «пропитывается» обломовщиной, в его сознании сформировался недосягаемый идеал жизни.

Критик Добролюбов назвал обломовщину «гнусной привычкой получать удовлетворение своих желаний не от собственных усилий, а от других». Ведь именно обломовщина помешала главному герою жить полноценно жизнью, полную радостей. 

Дорофеева Александра

Эрих Мария Ремарк

Эрих Пауль Ремарк родился 22 июня 1898 года в немецком городе Оснабрюкке (Вестфалия), в семье переплетчика. Предки Ремарка по отцовской линии бежали в Германию, спасаясь от Великой французской революции, и их фамилия писалась на французский манер: Remarque. Однако и у деда, и у отца будущего писателя фамилия была уже онемеченной: Remark. Отца звали Петер Ференц, мать, коренная немка, носила имя Анна Мария. После ранней смерти горячо любимой матери, в 1921 году он берет ее имя– Мария. Так появляется писательское имя – Эрих Мария Ремарк (Erich Maria Remark). Уже в детстве проявилась художественная одаренность Ремарка, который хорошо рисовал и занимался музыкой.

«С юных лет литературная одаренность Ремарка соперничала у него с талантом художника, и особенно музыканта. Он пел в школьном хоре, хорошо играл на фортепьяно и давал уроки музыки, пробовал свои силы в музыкальной критике». Эстетическое чувство прекрасного было присуще ему от природы и проявилось впоследствии в поэтике его прозы: его образы всегда отмечены чувственной красотой. Он с наслаждением создает образы прекрасного как в портретах своих героинь, так и в описаниях красивых вещей, одежды, цветов, картин природы, архитектурного облика городов, особенно Парижа. Рано зародилось и ощущение своей избранности, не соответствовавшее скромным обстоятельствам реальной жизни его семьи. Он хотел иной жизни, которая удовлетворяла бы его высоким эстетическим и интеллектуальным запросам. Этому способствовал и немаловажный факт личной привлекательности.

Но все сложилось иначе. Ремарк, как и его сверстники, принадлежит к поколению, отданному в жертву первой мировой войне. Это поколение было чрезвычайно художественно одаренным. Под Верденом погибли многие поэты и художники – экспрессионисты, например, Август Марке. Была искалечена или прервана жизнь многих драматургов немецкого экспрессионизма – Райнгольда Зорге, Вальтера Хазенклевера. Это поколение вошло в историю как «потерянное». Как отмечает Д.В. Затонский:

«Ремарк принадлежал к тому поколению немецких, да и вообще европейских писателей, чье мировоззрение и творчество формировалось под влиянием первой мировой войны».

Спустя пять месяцев после начала войны, прямо со школьной скамьи, Эрих Пауль Ремарк был призван в армию. Поначалу проходил обучение в резервной части. В июне 1917 года он уже на Западном фронте. Получив серьезное ранение, через полтора месяца он оказывается в лазарете. В 1919, в конце войны, Ремарк окончил учительские курсы, открытые правительством Веймарской республики для бывших солдат и следующие два года, преподавал в различных начальных школах в сельской местности. Но карьера преподавателя его не прельщала:

«Школьные программы не согласовывались с его представлениями о жизни, и он не хотел быть воспитателем нового поколения солдат».

В тяжелые годы инфляции Ремарк берется за любую случайную работу. Вот далеко не полный перечень того, чем он занимался в первой половине 1920-х годов: учительствует в школе, трудится в гранитной мастерской, изготовляя надгробья, по воскресеньям играет на органе в доме для умалишенных, пишет заметки для театральной рубрики в прессе, обкатывает автомобили. Его автобиографический роман «Черный Обелиск» (1956) передает атмосферу этого времени. Но постепенно он приобщается к журналистике: его рецензии, путевые заметки, короткие рассказы всё чаще появляются в газетах и журналах.

Осенью 1922, Ремарк оставляет Оснабрюк, переезжает в Ганновер, где поступает на работу в «Континентальную каучуковую и гуттаперчевую компанию» , известную как «Континенталь». Он начал составлять слоганы, сопроводительные тексты и пиарный материал, писать статьи в «домашний» журнал компании «Эхо-Континенталь». Не ограничиваясь журналом компании, он начал печататься в таких журналах, как «Югенд» и ведущий спортивный журнал «Шпорт им Бильд», которые охотно брали его путевые заметки. Статьи в престижном спортивном журнале «Шпорт им Бильд» открыли ему двери в литературу. В 1925 году Ремарк покидает Ганновер и переезжает в Берлин, где становится редактором иллюстраций этого журнала.

Журнал «Шенхайт» опубликовал его стихотворение «Я и ты» и два маленьких рассказа «Женщина с золотыми глазами» и «Из юношеских времен», когда автору было двадцать лет. С тех пор Ремарк не переставал писать и печататься почти до самой смерти.

Через некоторое время он женился на танцовщице Ютте Замбона, которая стала прообразом нескольких его литературных героинь, в том числе Пэт из «Трех товарищей». В 1929 году их брак распался. Э.М. Ремарк дал выход своей тоске по «красивой жизни». Он элегантно одевался, носил монокль, без устали посещал с женой концерты, театры, модные рестораны. Дружил со знаменитыми автогонщиками. Выходит его третий роман «Остановка на горизонте» об автогонщиках, который впервые подписан фамилией Remarque. Отныне он будет подписывать ею все последующие свои произведения. Однако написанный им за шесть недель роман «На Западном фронте без перемен», принёсший ему мировую славу, оказался романом совсем об иной жизни – жизни, наполненной страданиями, кровью, смертью. За год было продано полтора миллионов экземпляров. С 1929 года во всем мире он выдержал 43 издания, переведен на 36 языков. В 1930 году в Голливуде сняли по нему фильм, получивший «Оскара».

Ремарк в молодости

Чем был вызван такой сенсационный успех? Сам автор, предваряя повествование, так объяснил замысел романа: «Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал ее жертвой, даже если спасся от снарядов». Несмотря на подчеркнутую объективность в изложении событий, он все же высказывал свою точку зрения и судил тех, кто принес в жертву молоху войны молодые человеческие жизни. Новизна книги состояла в том, что автор рассказывал не о мировой войне вообще, а о войне с позиции отдельного человека.

«На войне, которую рисует Ремарк, нет ни развевающихся знамен, ни звонких фанфар, ни великолепных подвигов, а только кровь и грязь траншей, да короткие дни передышки в прифронтовой полосе».

Ремарк, как и Анри Барбюс в романах «Огонь» и «Ясность», отрицает войну, как чудовищную несправедливость по отношению к человеку. Но выводы делаются различные. У Барбюса – война имеет выход в революцию. Ремарк сосредоточивает внимание на аспекте человека на войне и доходит до пацифизма, отрицая войну как таковую. Книга вызвала недовольство властей, жаждавших реванша радикальных организаций ветеранов Первой мировой войны, набиравших силу нацистов. По роману был снят фильм в Голливуде, прославивший автора во всем мире, но не на родине. Здесь крепчавший нацизм постарался дискредитировать и произведение, и писателя. В вину ему ставился антипатриотизм и подрыв силы нации.

В декабре 1930 года экспертная кинематографическая комиссия запретила показ фильма в Германии под предлогом «охраны общественного порядка».

Критика романа последовало и из дружеского лагеря, что было особенно неприятно автору. Его упрекали в том, что он «не показывает социальные причины империалистической войны, не видит революционных путей борьбы с милитаризмом, изображает только ужасы войны. Не понравилась книга и выдающимся немецким писателям Стефану Цвейгу и Томасу Манну. С годами их сдержанное отношение к Ремарку как писателю не изменилось, что очень его уязвляло. Споры о Ремарке не утихали и после второй мировой войны.

Через три года Ремарк выпустил свой второй значительный роман — «Возвращение» (Der Weg zuruck). В нём повествуется о проблемах, с которыми столкнулось его поколение – «потерянное поколение» вернувшихся с войны.
Его представители, прошедшие через ураганный огонь, отравляющие газы, грязь траншей, горы трупов, утратили веру в высокие слова, откуда бы они ни исходили. Их идеалы разлетелись в прах. Но у них нет ничего взамен. Они не знают, как им им жить дальше, что делать. Многочисленные издания обоих романов, экранизация первого из них в США принесли Э.М. Ремарку немалые деньги. Он начал коллекционировать живопись импрессионистов и успел собрать неплохую коллекцию

Писатель чувствовал, чем грозит Германии, ему лично приход к власти Гитлера, его партии. То, что это возможно, он понял раньше многих других. В 1931 году, когда фашисты ещё только рвались к власти, он покупает виллу в Порто Ронко (Итальянская Швейцария), в 1932 переезжает туда на постоянное жительство, переводит туда свою художественную коллекцию

Придя в 1933 году к власти, нацисты предают книги Ремарка публичному сожжению. Так как он категорически отказывается от возвращения, его лишают немецкого гражданства. Опасаясь, что фашисты вторгнутся и в Швейцарию, он покидает эту страну, живёт в основном во Франции. Чтобы помочь выбраться из Германии своей бывшей жене Ютте, Э.М. Ремарк снова заключает с ней брак. Однако свою младшую родную сестру Элфриду Шольц, скромную портниху в Дрездене, далекую от политики, он спасти не сумел. Она была гильотинирована, а в 1943 году в берлинской тюрьме «за возмутительно фанатическую пропаганду в пользу врага». На суде ей припомнили брата, его романы, «подрывающие дух нации». А Ремарку был отправлен счет на оплату расходов на ее казнь. Сохранившиеся архивные материалы судебного протокола под председательством Роланда Фрайслера, упоминают и о «грязной книжонке «На западном фронте без перемен», состряпанной братом обвиняемой».

Марлен Дитрих и Эрих Мария Ремарк

В 1939 году Эрих Мария Ремарк прибывает в США, где остаётся до конца войны. Этот период его жизни трудно охарактеризовать однозначно. В отличие от многих других эмигрантов, он не испытывал материальной нужды. Вышли в свет и стали бестселлерами его романы «Три товарища» (1938), «Возлюби ближнего своего» (1941), «Триумфальная арка» (1946). Пять его произведений экранизированы голливудскими киностудиями. Вместе с тем он страдал от одиночества, депрессий, много пил, менял женщин. Его не принимало эмигрантское литературное сообщество во главе с Томасом Манном. Э.М. Ремарка угнетало, что его способность писать книги, пользующиеся успехом у массового читателя, вызывало сомнение в масштабе его литературного таланта. Лишь за два года до смерти Немецкая академия языка и литературы в западногерманском городе Дармштадте избрала его своим действительным членом.
Очень болезненным для него стал роман со знаменитой актрисой кино Марлен Дитрих, с которой он познакомился ещё во Франции и жил в Париж вместе. Только благодаря её протекции знаменитый писатель получил разрешение американских властей на въезд в Соединённые Штаты. Э.М. Ремарк хотел жениться на «Пуме», как он называл Марлен Дитрих. Однако кинозвезда не отличалась верностью. Один роман следовал за другим, в том числе с Жаном Габеном. Ремарк придал Маду из романа «Триумфальная арка» отдельные черты» Марлен Дитрих.

После окончания войны Э.М. Ремарка не торопился с отъездом в Европу. Он и Ютта подали прошение о получении американского гражданства и не без труда, но получили его. И всё же писателя тянуло в Европу. Его имущество в Швейцарии и во Франции полностью сохранилось. Уцелел даже автомобиль, который он оставил в гараже в Париже. В 1947 году он вновь приезжает в Швейцарию. Э.М. Ремарк вёл уединённый образ жизни. Но долго оставаться на месте не мог. Объездил всю Европу, снова побывал в Америке, где жила его возлюбленная Наташа Браун – француженка русского происхождения. Роман с ней, как ранее роман с Марлен, доставлял ему немало огорчений. Встречаясь то в Риме, то в Нью-Йорке, они тут же начинали ссориться. Оставляло желать лучшего и здоровье писателя, которое неуклонно ухудшалось. У него возник синдром Меньера (болезнь внутреннего уха, ведущая к нарушению равновесия). Но хуже всего были душевное смятение и депрессия. Писатель обратился к помощи психоаналитиков. Его небезуспешно лечит знаменитая Карен Хорни, ученица З. Фрейда.

К счастью для него, в 1951 году в жизнь ЭМ. Ремарка вошла известная голливудская киноактриса Полетт Годар, бывшая жена Чарли Чаплина. Он познакомился с ней в один из своих приездов в США. Завязался роман, который перерос в глубокую привязанность. Свой новый роман «Время жить и время умирать» (Zeit zu leben und Zeit zu sterben) он посвятил Полетт. В 1957 году Ремарк официально развелся с Юттой, которая уехала в Монте-Карло, где прожила до своей кончины в 1975 году, и на следующий год в США вступил в брак с Полетт. Вместе с Полетт он решился, наконец, поехать в 1952 году в Германию, где не был 30 лет. В Оснабрюкке встретился с отцом, сестрой Эрной, ее семьей. Но разрыв с родиной был слишком глубок., все казалось чужим. Ещё раз Э.М. Ремарк посетил Германию в 1962 году. В интервью одной из ведущих немецких газет он резко осудил нацизм, напомнил про убийство своей сестры Элфриды, сожжение своих книг и лишение его гражданства. Он вновь подтвердил свою пацифистскую позицию. Немецкое гражданство ему так и не возвратили.

В 1959 году Э.М. Ремарк перенёс инсульт. Он сумел преодолеть недуг, но с тех пор всё реже выезжал из Швейцарии, тогда как Полетт много путешествовала. Тогда супруги обменивались романтическими письмами. Однако назвать их отношения безоблачными было нельзя. Нелёгкий характер Ремарка с годами не улучшался. Сильнее давали себя знать такие его черты, как нетерпимость, эгоизм, упрямство. Он продолжает пить, так как, по его словам, не может трезвым общаться с людьми, даже с самим собой. Ремарк написал еще две книги: «Ночь в Лиссабоне» (Die Nacht von Lissabon) и «Тени в раю» (Schatten im Paradies), значительно уступающие прежним его романам. Но здоровье его ухудшалось. В 1967 году у него случились два тяжелых сердечных приступа.

Две последние зимы своей жизни Ремарк провел с Полетт в Риме. Летом 1970 года у него опять отказало сердце, его положили в больницу в Локарно, где он и скончался 25 сентября. Похоронен в Швейцарии.

Наташа Ростова. Кадр из фильма

Первая встреча с Наташей Ростовой на страницах романа оставляет впечатление свежей молодости и неукротимого движения. Юная Наташа — это «некрасивая, черноглазая девочка с большим ртом». Однако Л.Н.Толстой противопоставляет внешнюю непривлекательность богатству ее внутреннего мира. Действительно, героиня изнутри излучает любовь, которую дарит всем вокруг. Она искренне радуется за своих родных, всячески их поддерживает. Для Наташи очень важно, чтобы не только она, но и все вокруг были счастливы. Ее мир очень тесно связан с миром других людей.

Одним из важнейших эпизодов в жизни девушки была ее встреча с Андреем Болконским. Рядом с ней князь Андрей почувствовал себя «ожившим» и «омолодевшим». Андрей Болконский намного старше Наташи, помимо всего этого он женат и его жена Лиза Болконская ожидает ребенка. Перед Наташей Ростовой он предстал мужественным, холодным; ему не нравились все эти светские мероприятия, поэтому он с нетерпением ожидал окончания вечера. Наташа же, наоборот, с огромной радостью и бесконечной энергией бегала по дому, танцевала, играла гостям на пианино. При первой встрече Наташи и Андрея можно заметить, что эти герои абсолютная противоположность друг другу.

Наташа бережно хранила свою любовь к Болконскому и относилась к нему с большим трепетом. Чуть позже жена Болконского умирает при родах, так и не узнав, что муж, прежде холодный и равнодушный к ней, спешил извиниться и отдать должное своей супруге. Андрей опечалился еще больше прежнего, решил полностью посвятить себя службе, но друг его Пьер Безухов сказал: «Главное жить, главное любить, главное верить». Эти слова поменяли жизнь Болконского и стали практически его жизненным девизом.

Первый бал Наташи Ростовой. Кадр из фильма

Толстого привлекает и открытость Наташи, ее чувство в мир природы. Героиня несет в себе удивительную свежесть чувств, родниковую чистоту детского взгляда на вещи. Для нее действительно «все впервые». Она беспрерывно открывает для себя очарование и прелесть мира.

В романе слова «Наташа» и «любовь» неразделимы. Любовь – это часть ее души. Любовь к отцу и матери, к Андрею и Пьеру, к Николаю и Соне… Каждое чувство отличается от другого, но все они глубоки и правдивы. 

Но настоящая любовь к мужчине проснулась в душе Наташи намного позже. Она поняла, что тот, кого она боготворила, кем восхищалась, кто был ей дорог, жил в ее сердце все это время. Этим человеком был Пьер. Его «детская душа» была близка Наташе. И он был единственным, кто вносил радость и свет в дом Ростовых, когда ей было плохо, когда она мучилась угрызениями совести, страдала, ненавидела себя за все случившееся. Она не видела в глазах Пьера упрека и негодования. Он боготворил ее, а Наташа была благодарна ему только за то, что он есть на свете и что он для нее единственное утешение. Поэтому она становится его женой.

Дети, как и Пьер, составляют главный смысл жизни Наташи, которая пополнела и поширела, так что трудно было узнать в этой сильной матери прежнюю тонкую, подвижную Наташу. Черты лица ее определились и имели выражение спокойной мягкости и ясности. В ее лице не было, как прежде, этого непрестанного горевшего огня оживления, составлявшего ее прелесть. Теперь часто видно было одно ее лицо и тело, а души вовсе не было видно. Героиня стала хозяйкой домашнего очага, любящей женой и заботливой матерью.

Любовь красной нитью прошла через всю жизнь Наташи Ростовой. С самого детства она любила мир, который ее окружал: родителей, братьев, сестру Соню, друзей, природу и музыку. Жизнь без любви для нее не имела смысла. Вот поэтому можно смело сказать, что «сущность Наташи — это любовь».