Горсад нашего сердца

Двадцатые годы двадцатого столетия

Тарусянин Александр Иванович Андреев (р. 1912) помнит, что горсад был огорожен и центральный вход в него находился между почтой (в 1969 году на ее месте было построено здание Тарусского райкома партии, где сейчас размещаются администрации района и города) и Петропавловским собором. На колокольне собора он, пятнадцатилетний парнишка, помогал приводить в движение 210-пудовый колокол звонарям Николаю Ивановичу Чемисову и Токареву (имя и отчество он не помнит). На звоннице собора было семь колоколов.

Собор от горсада отделял красивый забор из кирпича метровой высоты, отделанный ажурной металлической решеткой. Внутри ограды находились захоронения священнослужителей в окружении плодовых деревьев, кустов сирени.

Предположительно в 1925 году в центре городского сада был построен летний театр, где тарусские самодеятельные артисты ставили спектакли с помощью Поленовых и Вульфов. Внизу у сцены были сделаны приспособления для струнного и духового оркестра, а лавочки для зрителей установлены в форме амфитеатра. Духовым оркестром профессионально руководил Иван Петрович Назаров, находившийся в штате городского клуба им. Володарского. Духовой оркестр состоял из двух десятков молодых людей и был очень сыгранным. Два раза в неделю Иван Петрович проводил репетиции. Исполняли марши, вальсы, русские народные песни. А на месте, где сейчас стоит памятник Цветаевой, находилась игровая площадка для игры в кегли, городки, крокет… Спортинвентарь брали в клубе им. Володарского.

В конце дорожки, что шла от центральных ворот к Оке, находилась навесная терраска под железной крышей, откуда можно было любоваться рекой и красотами окских далей. Сторож горсада, глухонемой Позняков, внимательно следил за порядком. Ухаживал за деревьями, кустарниками, сажал цветы, привозил с Оки песок и посыпал им дорожки — ровным слоем каждую неделю перед выходными. Гулянья в саду проходили еженедельно по субботам и воскресеньям. Гулявшие горожане, степенным шагом проходили по этим дорожкам. Старожилы не помнят здесь случаев озорства со стороны молодежи. Стояли скамеечки для отдыха в виде диванов. И молодежь тех лет (в отличие от нынешней) не имела дикой привычки сидеть на их спинках, оставляя на сиденьях грязные следы от подошв.. 

Тридцатые годы двадцатого столетия

Прасковья Степановна Глухоченкова, моя мама, рассказывала, как девчонкой бегала вместе с Шурой Бреевой на танцы в горсад босиком с начищенными зубным порошком или мелом тапочками-парусинками под мышкой. Достатка в доме не было, но юность брала свое. Сполоснув ноги в Оке и надев белоснежные тапочки, довоенные девчонки кружились под духовой оркестр в вальсе, танцевали польку, краковяк, падеспань, фокстрот, танго. Мама вспоминала, что приезжие на отдых из Москвы дачники несколько чурались городских и ходили на танцы в дом отдыха им. Куйбышева (он до войны принадлежал ЦК союза финансово-банковских работников).

Надежда Федоровна Векшина рассказывает: «Тарусяне не занимались огородничеством, а в основном разводили сады и продавали яблоки в Серпухове. А большие огороды держало всего несколько семей, в том числе Анна Подставкина, Стыриха… Выращиваемые овощи они продавали тарусянам. Но скотину в Тарусе держали почти все.

В летнее время духовой оркестр играл ежедневно и собирал горожан в горсад. Поэтому до вечерней дойки коров можно было выкроить время для отдыха. Взявшись под руки по четверо, заняв по ширине всю дорожку, жители гуляли чинно по кругу, обходя горсад в одном направлении с севера на юг. Встречного движения не было, поскольку гуляющие могли не разойтись — столько было народа! Слушали музыку, танцевали, с террасы любовались Окой. А над головами серебристыми кронами качались осины, которым уже в ту пору было не меньше ста лет…

Учащиеся старших классов Володя Сахаров и Василий Сарычев соорудили за собором между старыми липами приспособление в виде канатной дороги с подвесной деревянной люлькой и по вечерам катали по очереди детишек.

Вечером горсад наполнялся ароматом душистого табака и резеды. И ухаживал за ними все тот же бессменный сторож Позняков. До войны в горсаду был построен навесной павильон, обращенный «лицом» к Оке. В зимний период на Оке, недалеко от горсада, обычно расчищали место под каток, обозначив его бортики еловыми веточками. 

Сороковые годы двадцатого столетия

Во время войны в декабре 1941 года в горсаду был захоронен коммун ист-партизан Филипп Григорьевич Шумилин. В период перестройки, в 1996 году, останки партизана перенесены на старое городское кладбище.

Часть деревьев в горсаду была вырублена, так как на баржах по Оке сплавляли поленницы дров, лес. Все это складировали на берегу, начиная от паромной переправы до Воскресенской горы. Работу эту производили «пэфээловцы» (люди, смалодушничавшие в годы войны либо по каким-то другим причинам попавшие в фильтрационный лагерь).

После войны тарусяне занялись восстановлением своего горсада с помощью работников горкомхоза, руководил которым с 1946 года Михаил Варламович Огребков. В подчинении последнего находился уж очень почтенного возраста сторож горсада Крылов. Благодаря его повседневному труду стал оживать горсад. Были подсажены тополь, жасмин, сирень. Вновь зацвели цветы. 

Пятидесятые годы двадцатого столетия

Я родилась уже после войны, и наш горсад мне запомнился в последний день августа 1954 года, когда мы с мамой ходили туда за букетом для меня, первоклашки. Горсад был огорожен. В нем было два входа — центральный и боковой, со стороны пристани. Планировка сада была та же, что и теперь: те же три длинные аллеи и две поперечные. Только в конце первой аллеи, за Петропавловским собором (тогда это был Дом пионеров) находились пар-нички для цветочной рассады, а чуть подальше — площадка для танцев. По всему периметру горсад был обсажен желтой акацией. Росли липы и тополя. На круглой клумбе, обсаженный цветами, возвышался памятник Сталину. Много было флоксов.

А в стороне, ближе к боковому входу, находился торговый павильон, прозванный «Голубым Дунаем». Там был буфет, две небольшие комнаты и большая открытая веранда. Из «Голубого Дуная» всегда вкусно пахло воблой и совсем невкусно — бочковым пивом и дешевой махоркой… Здесь было место отдыха тарусских мужчин, любивших «пофилософствовать» за кружкой пива, обсудить успехи футбольных команд (их было в городе две), да и не только. И конечно, завсегдатай «Голубого Дуная» Алексей Боголюбов, брат поэта Николая Тарусского, читал стихи…

Горсад тех лет был ухоженным и цветущим. В пятидесятые годы это делалось стараниями Андрея Кузьмича Кондрашова. Открывался горсад в 6 часов утра, а в 23 часа сторож обходил его с колокольчиком, оповещая влюбленных и задержавшихся о его закрытии. Дорожки чистились и посыпались известковой мучкой, привезенной из карьера. Лавочки для отдыха мирно ждали нового дня и новых впечатлений…

А вот моей закадычной подруге Антонине Ивановне Никифоровой (Ершовой) запомнилось ежегодное открытие городского сада, которое проходило в первых числах мая. На большой деревянной площадке под духовой оркестр кружились пары: девушки в красивых платьях и парни в брюках-клеш и белых рубашках с откладны-ми на пиджаки воротниками. Тарусские модницы могли появиться на танцплощадке в платьях одинаковой расцветки: ну уж это — что в раймаг завезли!.. Духовым оркестром руководил Александр Георгиевич Шеин.

Мы с Тоняшей, когда окончили школу, бегали на танцы, теперь уже больше в дом отдыха. Там была очень уютная небольшая танцплощадка. Это уже потом, когда снесли дряхлый дом, бывший в XIX веке городской дачей, а затем жильем для обслуживающего персонала дома отдыха, на этом месте построили новую большую танцплощадку, которая вмещала и отдыхающих, и тарусян. Нас привлекало туда то, что культмассовик Нина разучивала с молодежью новые танцы: летку-енку, хали-гали и др. Теперь здесь частный дом отдыха «Серебряный век».

Шестидесятые годы двадцатого столетия

После разоблачения культа личности, в начале шестидесятых годов, памятник И. В. Сталину демонтировали и убрали. Было очень неуютно, идя мимо, видеть клумбу, поперек которой некоторое время лежала скульптура вождя. В это время сторожем горсада был Андрей Швец (отчество не помню).

С 1967 года, когда вновь организовали район, в Тарусском комбинате коммунальных предприятий мастером зеленого хозяйства работала Зинаида Ивановна Барначинская. В ее подчинении находились трое рабочих: Александра Николаевна Лихоманова, Александра Семеновна Виноградова, Александра Антоновна Попова. Убирали город, сажали деревья, кустарники, цветы. Помогали сторожу высаживать цветы на большой клумбе — бархатцы, цинии, астры, ухаживали вместе с родственниками за могилой Ф. Г. Шумилина, окашивали траву. С помощью «суточников», которых выделяла милиция, производили обрезку постаревших деревьев и кустарников. Для полива цветов подвозил воду на поливочной машине Николай Владимирович Комаров.

На танцплощадке проходили репетиции танцевального и гимнастического кружков перед майскими праздниками. Затем ее огородили и пропускали по билетам контролеры Маргарита Павловна Федосова и Тамара Васильевна Никитина. Молодежь танцевала уже другие танцы: твист, шейк, за что люди постарше прозвали танцплощадку «зверинцем»… В 1969 году центральный вход в гор-сад был закрыт… районной Доской почета.

Семидесятые годы двадцатого столетия

В этот период дорожки горсада заасфальтировали. От центральной поперечной аллеи сделали спуск-лестницу к Оке. На крытой сцене танцплощадки, где проводились летние мероприятия, играл вокально-инструментальный ансамбль. Первого июня, в День защиты детей, из всех городских детских садов приводили воспитанников, устраивали для них различные игры, конкурсы, концерты детской самодеятельности, организовывали продажу книг и игрушек. День молодежи проводил райком комсомола. По Оке спускали небольшие плотики с кострами и устраивали салют, который все ждали с нетерпением и интересом. Со временем летний павильончик пришел в негодность и его снесли. 

Восьмидесятые годы двадцатого столетия

В 1980 году на месте базарчика построили кафе «Ока» с выходом в горсад. В это десятилетие горсад превратился в солидный старый парк, с уютными тенистыми уголками. Весной его помогали приводить в порядок школьники, работники райкома комсомола и ближайших организаций. Горсад оставался местом встреч, свиданий, уединений, прогулок с детьми. 

Девяностые годы двадцатого столетия

Горсад вконец зарос. В годы перестройки ему не уделяли должного внимания. Кучки мусора сжигались прямо на газонах, после чего черные круги от кострищ не зарастали все лето…

Ну, а что Ока? Течет себе, течет… С 1918 года переправа через нее осуществлялась на паромах. Спустя 10 лет был установлен 16-плашкоутный понтонный мост, привезенный из Серпухова. Он простоял до весны 1935 года, когда во время половодья плашкоуты были раздавлены льдом и унесены водой. Переправа транспорта и скота стала вновь осуществляться паромом, а людей на пляж, в Поленово возили на лодках. А сколько фильмов было снято на нашей переправе и на Оке!

В 1945 году на Игнатовской горе был открыт Тарусский карьер Мосакадемстроя (сейчас на этом месте садоводческое товарищество «Ока»), Добывался известняк для строительства в Москве, сначала ручным способом, но постепенно добыча была механизирована. Примерно в одно и то же время (около полудня) в карьере ежедневно производились взрывы. Стекла дрожали у нас в доме (на Воскресенской горе) от ударной волны. А для некоторых отдыхающих в доме отдыха взрывы напоминали войну. И по Оке плыли баржи не только с лесом для строительства, но и с «тарусским мрамором».

Затем пароходы «Алексин», «Дмитрий Донской», «Труженик», «Донбасс» сменили речные «трамвайчики», которые возили пассажиров по водной трассе Серпухов — Таруса — Алексин и дальше до Калуги. Ведь до 60-х годов не было постоянного автобусного сообщения до Серпухова. Добирались на перекладных. Катера отчаливали от пристани. Затем эту пристань передали, если не ошибаюсь, в Велегож.

А в Тарусе появилась стационарная пристань, рядом с горсадом, за маленьким повседневным базарчиком, где тарусяне продавали излишки своей огородной продукции: молоко, творог, сметану, яйца, лесные ягоды и грибы. До 1961 года пучок зелени стоил 5 копеек, а ягоды от 10 до 20 копеек. До 1962 года начальником пристани был Иван Егорович Коленов. После его кончины на это место был назначен Степан Григорьевич Червяков, проработавший здесь порядка 20 лет (до 82-летнего возраста). Его внучка Маргарита Петровна Володина вспоминает: «Вся жизнь дедушки была связана с Окой. В молодости он работал шкипером, водил баржи по Оке. Затем был матросом, начальником пристани. Занимался не только пассажирскими, но и грузовыми перевозками. В его обязанности входил учет барж с гравием, песком, камнем и отчет перед Серпуховским Окским карьероуправлением. Помощником у него был матрос дядя Вася, кассиром — Наталья Михеевна Егорова. Зимой дед проверял, не побили ли стекла, все ли цело на пристани. А в сезон судоходства уходил на работу в шесть часов утра. Встречал и провожал каждый катер по расписанию. Рабочий день его заканчивался с уходом последнего катера».

В годы перестройки пристань приспособили под коммерческий магазинчик, а потом она сгорела…

Вот такими были наши тарусские горсад и Ока в двадцатом столетии. 

Первое десятилетие двадцать первого столетия

В середине первого десятилетия двадцать первого века горсад преобразился, посветлел. На средства Благотворительного фонда Надежды Брежневой, с помощью гастарбайтеров он был очищен от старых насаждений и благоустроен (на дорожках уложена плитка, обновлено освещение). Вход в него теперь оформлен ступеньками с металлическими перилами. Слева от собора Св. апостолов Петра и Павла, ближе к Оке, горсад ограничен невысоким металлическим ограждением.

Близится к завершению реставрация собора. Простой по дизайну высокий забор из металла теперь отделяет от горсада административное и жилое здания. Со стороны реки он сейчас «гол как коленка» и продувается окскими ветрами, но зато открыта прекрасная панорама заокских далей.

А на месте, где раньше была игровая площадка, а затем танцевальная площадка, установлен памятник М. Цветаевой. В длинном платье, босая, с прижатой к сердцу рукой Марина скорбно стоит на своем постаменте… По поводу установки памятника велись дискуссии, собирались подписи. Считаю, и многие тарусяне со мной солидарны, что дань поэту уже была отдана, а пожелание ее выполнено: на берегу Оки установлен камень со словами: «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева». И этого для Тарусы с ее достопримечательностями, полагаю, достаточно. Но деньги фонда и громкие имена помогли открыть 7 октября 2006 года еще один памятник поэту.

Из городского бюджета были отпущены деньги на дальнейшее обустройство горсада. На скамейках вновь появились влюбленные парочки, а на дорожках мамы и бабушки с колясками, посетители картинной галереи, отдыхающие и гости города. Горсад вступил в пору своей второй молодости, и только две серебристые осины, посаженные здесь еще в 1855 году, помнят все его перипетии, и далекие и близкие.

Как сейчас живет Ока? В 1972 году участковый государственный инспектор рыбоохраны А. Ткаченко поднимал вопрос о чистоте рек, так как большой ущерб рыбным запасам нанесло Тарусское карьероуправление (в то время оно было уже два года закрыто): «Смытые полой водой отходы мелкой мучки, песка заволокли и заилили беховское нерестилище и нагульные места леща. Если в 1969 году рыболовецкая бригада промысловую добычу рыбы вела до Митинского переката и выловила рыбы 26,7 тонны, то в 1971 году промысел вела на ограниченном количестве тоней, только под Тарусой и добыла рыбы 5,5 тонны. Участок Оки между двумя карьерами на протяжении пяти километров фактически потерял свое промысловое значение».

В настоящее время поднимается экологический вопрос: «Будет ли жива Ока в XXI веке?»

Р.И. Палчук

Престижная награда «Экономический приз Вольфсона» недавно была вручена Дейвиду Радли, сотруднику организации «Урбанизм. Экология. Дизайн» (Urbanism Environment Design, сокращённо URBED), который сумел ответить на вопрос: «Как создать проект нового города-сада, который будет концептуальным, экономически эффективным и привлекательным для масс»? Министр финансов Великобритании Джордж Осборн объявил в 2014 году, что первый за столетие город-сад, состоящий из 15000 домов, будет построен в долине Еббсфлит, графство Кент. Изначальная концепция такого города, принадлежащая Эбенизеру Говарду, по-прежнему держит в своей власти англо- саксонских урбанистов. Даже беглое ознакомление с современными предложениями и дискуссиями на эту тему позволяет отметить, что в них не много нового, в отличие от изначально предложенной Говардом радикально новой комбинации места работы и проживания внутри чего-то среднего между садом и сельской местностью.

Данная статья, отталкиваясь от традиции Говарда с его радикальным подходом, описывает сочетание техник экологического планирования и традиционной разбивки садов для выработки методологии планирования, позволяющей продвинуть концепцию нового города-сада. Статью иллюстрируют два конкретных примера проектов, созданных автором: проект курорта в провинции Гуандун в КНР, и микрорайона в Окленде в Новой Зеландии. Программа «карта ГИС» (GIS mapping) используется в качестве инструмента для анализа местности, картографирования природной растительности и путей схода дождевых потоков, характерных для Окленда. Разрабатывается схема сложного диалогического взаимодействия между совершенствованием исходной экологии за счет сохранения и улучшения исходной гидрологии, сохранения и посадкой растений, сообщающих местности ее экологическую идентичность.

В то же время подобно литературным приёмам вводятся приёмы разбивки садов, подсадка экзотических видов и искусственное манипулирование топографией. Архитектурная программа вводится в сложную пейзажную полифонию не как набор типов застройки, но как набор социально- детерминированных пожеланий, причём при переходе от приватного к публичному пространству ландшафт выступает в качестве посредника. Результатом является новый тип города-сада, создающего для горожан новаторскую среду обитания, в которой внутренние связи и осознание устойчивого развития являются основными для нового города-сада.

Мэтью Брэдбери

История имения Трубецкое

Продолжаем путешествовать по Тарусе и ее окрестностям. В десяти километрах к югу от Тарусы среди живописных приокских пейзажей расположено село Трубецкое. Почему мы предлагаем побывать в нем? Во-первых, история его достаточно подробно изучена. Во-вторых, здесь еще сохранилась церковь Рождества Христова, которая подлежит восстановлению.

И здесь же, рядом с церковью, находится бывшая помещичья усадьба с парком, созданным по всем канонам садово-паркового искусства. Сама усадьба упоминается в архивных документах, датированных еще 1628 годом, как владение князя Ивана Петровича Засекина. Затем ею владел Василий Владимирович Долгоруков, от которого Трубецкое по купчей перешло к его племяннику Василию Михайловичу Долгорукому.

С большой долей уверенности мы можем говорить, что регулярный парк в усадьбе заложил именно он, так как XVIII век явился временем расцвета паркового строительства в России. Парк был необычайно хорош. Мы, жители села, имели счастье не только видеть и любоваться его красотой, но и детьми проводить в нем все свое свободное время, затем гулять в нем уже со своими детьми и друзьями. В этом парке было такое разнообразие деревьев, кустарников и цветов, что можно было изучать ботанику.

В конце XIX и в начале XX века к разведению разных видов растений в парке усадьбы Трубецкое приложили свои знания и умения два дипломированных ботаника Зинаида Александровна фон Минквиц и Ольга Эвертовна фон Кнорринг. Имена этих замечательных и мужественных женщин-путешественниц, ученых и в обычной жизни кузин были широко известны в научных кругах России и за рубежом. Они занимались изучением флоры Средней Азии и Западной Сибири, не забывая при этом свой родной Калужский край. Зинаида и Ольга — внучки помещиков имения Трубецкое Николая Егоровича Шабишева и Екатерины Никитичны Ша-бишевой, в девичестве Крупенниковой.

Имение Трубецкое Шабишевы купили у графа Василия Валентиновича Мусина-Пушкина Брюс, после смерти его матери Прасковьи Васильевны, урожденной Долгоруковой. Помещики Шабишевы и их потомки владели имением почти сто лет, вплоть до их изгнания из него в 1918 году.

Разорение усадьбы происходило постепенно. Сначала были уничтожены два помещичьих дома. Затем снесены все хозяйственные постройки.

Несколько слов о том, какой была усадьба. Усадьба в результате семейных наследственных дел была поделена на две неравные части. Одна треть ее была отдана Суворовым, потомкам Софьи Николаевны Шабишевой в замужестве Суворовой. Две трети — фон Минквицам, потомкам ее брата Арсения Николаевича Шабишева.

Суворовская левая часть была окружена решетчатым деревянным забором и небольшим рвом. Усадьба Минквипей находилась за высоким и очень красивым забором из плитняка. Внутри усадьбы разделение было условным. Такой же забор из плитняка отделял парк от хозяйственных построек. По периметру парка проходили аллеи из липы, ели, сосны, лиственницы. Внутри парка в обеих частях находились фруктовые сады. Через фруктовый сад Минкви-цей проходила аллея из пирамидальных тополей. Внутри парка среди красиво организованных деревьев и кустарников строились беседки, устраивались уголки со скамеечками и другие зоны отдыха. Украшение парка —- три каскадных пруда разных размеров и неровной формы. На нижнем, самом большом пруду катались на лодках. На берегах находились причалы. Помещичьи дома располагались по обеим сторонам этого пруда.

«Садово-парковое искусство — наиболее захватывающее и наиболее воздействующее на человека из всех искусств» — это слова Дмитрия Сергеевича Лихачева. Очень хочется в это верить. Но как показала жизнь, воздействует оно на всех людей по-разному.

В 90-х годах прошлого века, чтобы поставить на берегу среднего пруда коровник, вырубили плодоносящий яблоневый сад. Пруд от присутствия большого количества коров превратился в зловонный омут. Прекрасная Суворовская поляна продана под дачи, и к ней через парк по плотине между прудами ведет линия электропередачи…

Самобытность сельской русской усадьбы, в том числе и Трубецкой, состоит в том, что она находится в гармонии с окружающей природой. Сейчас уже этой гармонии нет. Ее убили. Когда смотришь на разрушенный парк, вспоминаешь слова члена Общества изучения русской усадьбы М. В. Нащокиной: «Вырубая или калеча усадебные парки, люди уничтожают те, чудом существующие нити, связывающие их с историей Отечества, уничтожают красоту, полученную по наследству».

Итак, имение Трубецкое, в состав которого входили: село Трубецкое, деревни Ильенки, Марфино, Алекино, Крюково, Глинищи, Арпыли, Наденки, Протасове, Никольская, Потетино, в 1827—1829 годах приобрел дворянин Орловской губернии, богатый чиновник из С.-Петербурга Николай Егорович Шабишев. В 1829 году С.-Петербургское депутатское дворянское собрание определило признать в дворянском достоинстве Николая Егоровича Шабишева, его жену Екатерину, детей: Сергея, Николая, Егора, Арсения, Елизавету, Екатерину, Варвару, Софью, Веру с внесением рода Шабишевых в третью часть дворянской родословной книги. Их последняя дочь Надежда была внесена в эту книгу в 1832 году.

Потомки Софьи и Арсения Шабишевых найдены. Софья Николаевна Шабишева вышла замуж за военного офицера Андрея Николаевича Суворова. При рождении второго мальчика, Александра, Софья Николаевна скончалась. Детей воспитывала бабушка Екатерина Николаевна. Старший сын Николай, красавец, прекрасный музыкант и тоже военный, женился на Елене Михайловне Бобрищевой-Пушкиной. Их имение Егнышевка находилось напротив Трубецкого на противоположном берегу Оки. Внучка Софьи Николаевны Шабишевой, Софья Николаевна Суворова, вышла замуж за Николая Алексеевича Столпакова. К сожалению, на ее долю выпало изгнание из своей усадьбы в Трубецком в 1918 году и тяжелая участь спецпереселенца в Среднюю Азию. Ее внуки живут в Москве и С.-Петербурге.

У Арсения Николаевича Шабишева и его жены Любови Дмитриевны Добржанской было пятеро дочерей: Варвара, Любовь, Леонида, Анна и Екатерина. Четыре дочери вышли замуж, пятая, Леонида, осталась незамужней. Варвара Арсеньевна Шабишева умерла в Москве в 1919 году после тяжелой болезни. Потомки Варвары Арсеньевны Шабишевой и Александра Юльевича фон Минквица — внуки их сына Леонида — живут сейчас в Москве. Их дочь, Зинаида Александровна фон Минквиц, известный ботаник, умерла в 1918 году от сыпного тифа. Вера Александровна фон Минквиц (в замужестве Лютостанская) умерла в блокадном Ленинграде. Евгения Александровна фон Минквиц эмигрировала с отцом Александром Юльевичем фон Минквицем в Финляндию, где скончалась в 1952 году. Александр Юльевич скончался там же в 1928 году.

Потомки Любови Арсеньевны Шабишевой и Эверта Карловича фон Кнорринга разбросаны по всему миру. Их сын Виктор с женой Александрой Афанасьевной (урожденной Бакушевой) и детьми Олегом и Анатолием эмигрировали в Финляндию. Дети Олега Викторовича фон Кнорринга живут сейчас в Англии, Германии, Испании и Австралии.

Потомки Екатерины Арсеньевны Шабишевой, в замужестве Мельниковой, живут сейчас в С.Петербурге.

Вне усадьбы помещиков на церковной земле стояла дерковь Рождества Христова. Церковь была деревянной, ветхой, постройки 1768 года. И вот в 1894 году священник Знаменский Василий Петрович, служивший в это время, с прихожанами решают построить новый, каменный, храм. Соблюдены при этом все необходимые действия и получено разрешение. Василий Петрович входит в строительную комиссию, занимается большой общественной работой, школами и самое главное своими непосредственными делами священнослужителя. Большая нагрузка отразилась на здоровье Знаменского, и 26 марта 1906 года он скончался в возрасте 53 лет.

На его место определяют нового священника, на долю которого выпадают тяжкие испытания. Имя нового священника — Александр Васильевич Соколов, возраст — 33 года. Отец Александр продолжает дело, начатое Знаменским. В 1904 году здание каменной церкви построено, а в 1909 году — освящено.

Сын приходского дьячка Успенской церкви в селе Барятино, Александр Васильевич, рано узнал, что такое нищета и тяжелый крестьянский труд. Отец умер, когда ему было 3 года и 5 месяцев. Когда сын вырос, мать определила его за казенный счет в Калужскую духовную семинарию.

После окончания семинарии Александр Васильевич был определен диаконом к церкви села Роща, затем во священники к Знаменской церкви села Толмачево Тарусского уезда и, наконец, к церкви села Ильина Лихвинского уезда. Вот такой путь прошел о. Александр, прежде чем был переведен в церковь Рождества Христова села Трубецкое.

Революцию Александр Васильевич встретил спокойно, много читал газет, интересовался преобразованиями в деревне. Прихожанам советовал вступать в колхозы. Сам хотел вступить в артель, но его не приняли как священнослужителя. В 20-х годах начались доносы на о. Александра, его часто вызывали в органы, но клевета не подтверждалась.

Часть церковной сторожки заняли пролеткультовцы и развесили в ней портреты вождей. Однажды, придя в сторожку для совершения таинства крещения, о. Александр обнаружил, что под иконой висит портрет вождя. Александр Васильевич спокойно перевесил портрет в другое место. Естественно, последовал донос. Уже к 1929 году служить в церкви стало очень тяжело. Но о. Александр продолжает выполнять все свои обязанности священника. Ездит по деревням и бесплатно исполняет многие требы.

6 февраля 1930 года по доносу нового дьячка (сотрудника ОШУ) Александра Васильевича Соколова арестовали и приговорили к трем годам лагерей. Жену священника председатель сельсовета сразу же изгнал из их собственного дома без документов, без одежды. Но Лидия Васильевна Соколова хлопочет об освобождении мужа, собирая подписи прихожан, и о. Александра освобождают досрочно. Соколовы поселяются в Моршанске Сызранской области. Но 3 декабря 1937 года парализованного Александра Васильевича снова арестовали, обвинив в «проведении контрреволюционной деятельности против советской власти» в составе «контрреволюционной церковно-монархической группы», и приговорили к высшей мере наказания. 1 февраля 1938 года приговор был приведен в исполнение.

После многочисленных прошений Лидии Васильевны Соколовой и ее детей 5 июня 1957 года Президиум Тамбовского областного суда отменил приговор, и дело прекратили за недоказанностью обвинения. Внуки и правнуки Соколовых живут в Москве, Московской области, Тамбове и Туле. Они мечтают побывать на родине своих родных и увидеть церковь Рождества Христова восстановленной.

Э.М. Логинова

Японский сад Клингендаль

Японцы любят зелень, цветы. Именно из Японии привезены первые камелии, эти замечательные комнатные растения. Особенно большого искусства японские садовники добиваются в деле создания карликовых растений в горшечной культуре. Земли в Японии мало, а населения много. Вот и возникла идея закладывать миниатюрные, как бы кукольные, карликовые сады, которые и получили название японских.

В этих садах можно увидеть в миниатюре целый ландшафт местности. Японские садики своеобразны, они иногда изящны, оригинальны, интересны, но от них всегда веет какой-то вычурностью.

По сравнению с нашими садами, в которых пейзажи предстают во всей красоте и грандиозности природы, там природа кажется изуродованной, втиснутой в прокрустово ложе маленького местечка. Первые хорошие описания такого садика дал Хюбнер еще в 1871 г. в своем «Путешествии вокруг света». Он видел в Японии маленький садик, где шумели мелкие каскады воды, скатываясь по миниатюрным камешкам, а в ярусах располагались маленькие деревья дуба и кедра.

Красовался мостик, перекинутый через расщелину. Создавалась полная гармония частей. Глядя с балкона, вы видите как бы отдаленный пейзаж. По дорожке идет женщина. Она кажется Гулливером среди карликов. Если такой садик — игрушка, то игрушка восхитительна. Она напоминает прекрасные диорамы садов на ВДНХ в Москве.

Культуры в таком садике создаются искусным воздействием на растения. Их заставляют расти в стесненных условиях, в горшках.

Известно, что как только корешки растений доходят до дна горшочка, у них сразу же резко замедляется рост стеблей. Мы наблюдали это даже у осины. Посеянная в ящике осина отстала в четыре раза по высоте от посеянной на грядках уже в первый год. Кроме того, для получения карликовых форм, предназначенных для этого растений постоянно укорачивают корневую систему и крону, вставляют камешки в расщепление корешка. Таким образом в горшках выращивают кедры, лиственницы, дубы в течение столетий. И тогда какая-нибудь лиственница или настоящий кедр, прожившие почти четыре века, оказываются высотой менее одного метра. Благодаря искусству садовника растения имеют внешний вид взрослых деревьев, только все здесь представлено в миниатюре. Виден корявый маленький ствол, своеобразная крона. Получаются деревья-карлики.

Такие оригинальные экземпляры деревьев можно видеть в садике карликовых растений в Ботаническом саду Московского ордена Ленина государственного университета имени Ломоносова, в Батумском ботаническом саду и других местах. И совсем неплохо вырастить в кадках карликовые хвойные деревья для озеленения квартир, клубов, учреждений! Еще интереснее вырастить карликовые плодовые, технические и лекарственные растения. Для этой цели можно использовать прививки, употребляя низкорослые подвои, например японскую айву (хеномелес).

Б.В. Гроздов

Таруса. 9 марта 2013 года

Без семьи Виноградовых культурная жизнь Тарусы намного бы обеднела. Об известном писателе Анатолии Корнельевиче Виноградове вспоминает его дочь Надежда Анатольевна, почетный академик Российской академии художеств, известный историк искусства, тонкий знаток стран Дальнего Востока, автор более двадцати книг.

Надежда Анатольевна родилась, росла и училась в Тарусе,которая присутствует в ее московском доме в родных тарусских пейзажах — чудесных акварелях и пастелях Василия Алексеевича Ватагина, «доброго гения нашей семьи», как о нем отзывается Надежда Анатольевна. Великолепен пастельный портрет молодого Анатолия Корнельевича, также выполненный Ватагиным и никогда не публиковавшийся. И с особым трепетом написан портрет сестры писателя — певицы Нины Корнельевны за роялем. Дочь Надежды Анатольевны — Татьяна Владимировна Толстая — пошла по стопам матери: она специалист по древнерусскому искусству, недаром в древнерусском храме ее крестил Константин Георгиевич Паустовский.

Отец мой, писатель Анатолий Корнельевич Виноградов, принадлежал к плеяде тех целеустремленных, искренних и активных интеллигентов, которые так много сделали для возрождения нашей отечественной культуры XX столетия.

Жизнь его не была легкой. Насыщенная неустанным трудом, почти непрерывным преодолением препятствий, она протекала бурно и напряженно. Анатолия Корнельевича Виноградова больше знают как писателя, автора исторических романов «Три цвета времени», «Осуждение Паганини», «Стендаль и его время».

Менее известен он как ученый-исследователь, литературовед, переводчик, собиратель, организатор библиотечного дела Румян-цевской, а впоследствии и Ленинской библиотеки. Совсем не известен он широкой публике как библиофил, один из учредителей Русского общества друзей книги (РОДК), как дипломат и даже летчик. Хотя в своей писательской и научной деятельности он соприкасался со многими известными и даже знаменитыми людьми, такими, как Анатолий Васильевич Луначарский, Игорь Эммануи-лович Грабарь и Алексей Максимович Горький, с которым вел постоянную переписку. Именно Горький писал предисловия к его книгам.

О жизни Анатолия Корнельевича существует весьма мало публикаций. К ним можно отнести лишь вступительные статьи к «Избранным произведениям», появившимся в 1960-х — 1987 годах, статью писателя Евграфа Кончина «Уполномочен принимать все меры» в «Альманахе библиофила» (1980), его же книгу «Эмиссары восемнадцатого года» (1981) и статью Абрама Ирлина «Малоизвестные страницы жизни и творчества Анатолия Виноградова» в сборнике «Невский библиофил» (1997). В своей статье Ирлин приводит очень точное высказывание Виктора Шкловского о моем отце: «А. К. Виноградов имел очень тяжелую литературную жизнь. Он — писатель недооцененный, его придется раскапывать и восстанавливать». Я тоже далеко не достаточно знала своего отца, поскольку судьба разъединила нас, когда я была еще ребенком. Однако все то, что было связано с ним в мои детские годы, ярко запечатлелось в памяти.

Для того чтобы дать большее представление о творческой личности отца, начну с его биографии, известной мне как по литературным источникам, так и по рассказам моих близких — мамы, бабушки, сестры отца — моей тетки.

Анатолий Корнельевич родился 9 апреля 1888 года в селе Полотняный завод Калужской губернии, которое принадлежало семейству Гончаровых (неудивительно, что крестной матерью новорожденного стала Екатерина Дмитриевна Гончарова, племянница Натальи Николаевны Пушкиной).

И отец, и мать его были учителями. Отец преподавал математику, мать — русский язык и литературу. Вскоре после рождения сына семья переехала в Тарусу, где ими был выстроен дом, посажен красивый сад и заведено хозяйство. Когда семья Виноградовых перебралась в Москву, Таруса продолжала оставаться родным домом, куда все съезжались летом.

Корнелий Никитич (так звали деда) стал преподавать в различных московских учебных заведениях и в первые советские годы организовал в Тарусе «взрослую школу», сыгравшую немалую роль в просвещении Тарусского уезда; впоследствии он был удостоен звания «Заслуженный учитель РСФСР». Надежда Николаевна, урожденная Гумилевская (так звали мою бабку), открыла собственную школу — маленький домик рядом с теперешним Музеем изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (этот дом с именной табличкой существовал и тогда, когда я стала совсем взрослой).

Вскоре родилась в семье Виноградовых и дочка — Нина, красивая, отважная девочка, будущая певица с прекрасным контральто.

Началась московская жизнь. Анатолий был принят в Московскую классическую гимназию, которую окончил в 1906 году. Уже в гимназические годы проявились его литературные способности.Он начал писать стихи и делать переводы. Особенно нравился ему Мицкевич. Надежда Николаевна была полькой, и Анатолий рано выучил польский язык. Но и другими европейскими языками он овладевал легко и быстро.

По окончании гимназии отец мой поступил на физико-математический факультет Московского университета. Однако через два года понял, что ошибся, и перешел на историко-филологический факультет, который окончил в 1912 году с дипломом первой степени. Еще студентом он начал бесплатно сотрудничать в Румянцев-ском музее (в том прекрасном здании, выстроенном Баженовым, которое сейчас в таком запущенном виде возвышается над Моховой улицей).

По окончании университета его зачислили туда же на должность помощника библиотекаря. Тогда он и не предполагал, что вскоре станет директором этого музея. Еще со студенческих лет отец был членом «Общества свободной эстетики», объединявшего поклонников нового искусства. Здесь он завязал знакомства и подружился с поэтом Эллисом, сестрами Тургеневыми, поэтом, а впоследствии священником Сергеем Соловьевым. Круг его литературных интересов привел его в 1909 году в Ясную Поляну, где он трижды беседовал с Львом Николаевичем Толстым. Об этих встречах он потом написал в предисловии к книге «Шейх Мансур».

В 1913 году его посылают в научную командировку в Италию, Францию и Австрию, где он увлеченно работает в архивах. Увлеченность творчеством Стендаля и Байрона определила его дальнейшую творческую судьбу и ярко отразилась в написанных им впоследствии книгах. Научные планы отца нарушила Первая мировая война. В 1915 году его призвали в действующую армию, и он два года прослужил санитаром во Второй кавалерийской дивизии. Лишь в 1917 году, получив тяжелую контузию (и георгиевские отличия за храбрость), был демобилизован и вернулся в Румянцев-ский музей, где стал работать ученым секретарем.

Началась новая полоса его жизни уже при советской власти. Отец попутно со своей работой был назначен заместителем заведующего библиотечным отделом Наркомпроса. Теперь уже ни одно библиотечное мероприятие не обходилось без его участия. Он работает также и как член Комиссии при Моссовете по охране памятников старины и художественных сокровищ. Огромная и очень трудная работа велась им по спасению и приему брошенных усадебных библиотек. «Анатолий Корнельевич, — писал уже позднее, в 1924 году, П. П. Малиновский (народный комиссар имуществ республики), — был первым из весьма немногих в то время интеллигентов, пришедших добровольно на помощь советской власти. Он оказал неоценимые услуги как по сохранению Румянцевского музея, так и по охране вообще московских культурных ценностей, увлекая своим примером товарищей по специальности».

Из брошенных старых усадеб отец на лошадях и телегах вывозил книги, картины и гравюры, спасая их от расхищения. Каждая из книг и картин, пополнявшая Румянцевский музей, тщательно учитывалась им и фиксировалась. Порой он и сопровождающие его ученые находили библиотеки уже разграбленными. Так, например, было в усадьбе Корсаковых в селе Тарусово. Пришлось собрать крестьянскую сходку, где отец объяснил крестьянам значение для народа культурных ценностей и обратился к ним с пламенным призывом помочь культуре страны. Этот призыв оказал свое действие, и расхищенные книги были возвращены.

В 1918 году, после подписания Брестского договора, отцу как члену Коллегии Народного комиссариата имуществ республики поручили работу по спасению культурных ценностей от притязаний кайзеровской Германии. А в конце 1920 года направили в качестве эксперта в Ригу для участия в мирных переговорах с Польшей. В состав делегации входили также академик С. Ф. Ольденбург, художник и искусствовед И.Э. Грабарь. Вместе и порознь они написали ряд статей, опубликованных в рижской газете «Новый путь». В их числе была и статья, посвященная судьбе дневника Пушкина, ставшего достоянием Румянцевского музея.

По возвращении из Риги в 1921 году отца назначают директором Румянцевской библиотеки, выделившейся из музея и впоследствии переименованной в Библиотеку им. В.И. Ленина. В личной судьбе отца также происходят перемены. В 1919 году он женится на моей матери — Елене Всеволодовне Козловой, молодой сотруднице Румянцевской библиотеки. В 1921 году у них родился сын Юрий (19-летним юношей он погиб на фронте в 1943 году), а в 1923 году в Тарусе летом родилась и я. Времена были суровые, и мама несла меня из родильного дома в простой бельевой корзине с ручкой. Тогда и состоялось мое первое знакомство с братом, который вышел навстречу и спросил: «Аличка, что несешь, неужели сестричку?» Это первое свидание положило начало нашей долгой и большой дружбе с братом, моим рыцарем, защитником и покровителем.

Настала пора рассказать и о Тарусе, где я родилась и выросла, которой обязана своими детскими впечатлениями, навсегда врезавшимися в память. Сейчас все восхищаются Тарусой, но в те далекие времена она была гораздо уютней.

Городок этот, расположенный на высоком берегу Оки, был тихим, очень цельным, и от него, как и от многих русских провинциальных городов, веяло миром и покоем. Отец страстно любил Тарусу, любил отцовский дом и тосковал по нему, даже живя в Италии.

В Тарусе, волею судеб, жило много людей высокой культуры. Отец дружил с Мариной и Анастасией Цветаевыми, семьей Некрасовых (бывших инспекторов московских гимназий), врачами Добротворскими, и особенно с Василием Алексеевичем Ватагиным, добрым гением нашей семьи, талантливым художником и скульптором-анималистом. По соседству с нами каждое лето жил и пейзажист Крымов. Бывали в доме Бальмонт, Алексей Толстой, сестры Крандиевские…

Наш тарусский дом был одним из центров культурной жизни города. Это было просторное бревенчатое строение с мезонином и густым садом. Он и сейчас стоит на высоком берегу Оки напротив Воскресенской горы, над вечно журчащим источником (моя тетка Нина Корнельевна продала его после смерти отца писателю Н. Богданову). Но все же несколько лет тому назад тарусские власти открыли на нем мемориальную доску в память о моем отце.

Сейчас дом выглядит облезлым и печальным с дурацкой керамической пристройкой. А тогда — в моем детстве — он казался мне, да и в самом деле был, наверное, удивительно красивым. Недаром Ватагин так часто писал его. Дом весь был наполнен жизнью. В большой комнате стояло пианино, на котором играли и пели и Нина Корнельевна, и приходившие к ней молодые подруги. Над столом, покрытым персидским ковром, висела старинная керосиновая лампа с огромным стеклянным абажуром. На полках по бревенчатым стенам были расставлены народные игрушки: смешные «дамы и гусары», керамические обливные куманцы. Стеньг украшали прекрасные ватагинские картины, пейзажи и портреты отца и Нины Корнельевны за роялем.

Но самым притягательным местом была печка, беленая и расписанная двоюродной сестрой отца и тетки художницей и основательницей Тарусской вышивальной артели Маргаритой Гу-милевской, — огромными синими вазонами с яркими декоративными цветами. За окном стояли липы, а из окон открывался вид на далекий лес Улай и белые строения усадьбы Поленовых. Ветки жасмина прислонялись к окнам застекленной террасы, выходящей в сад, голубела привезенная Ватагиным из Персии ель, и в глубине сада среди грушевых и яблоневых деревьев стояли ульи с пчелами, которых на зиму закрывали в утепленный сарай — омшаник.

Надежда Николаевна, моя бабушка, была человеком далеко не заурядным. Она организовала тарусскую библиотеку и театр, где шли как оперные, так и драматические спектакли. Помню, как ставили «Снегурочку» Островского, и Нина Корнельевна пела арию Леля. Сохранилась ее прелестная фотография, где она сидит на дереве в лаптях, косоворотке, со свирелью в руках и в венке из цветов на голове. Местные жители с охотой участвовали в этих спектаклях как в качестве зрителей, так и актеров.

Отец приезжал в Тарусу не на все лето, так как всегда был очень занят. Каждый его приезд был большим праздником для нас, детей. Мы часто встречали на пристани белый пароход, который почему-то всегда, не доплывая до места, садился на мель. А когда он все-таки появлялся, счастью не было предела. Отец привозил разные интересные книги и часто читал нам вслух. Особенно любил он читать стихи и помнил наизусть многие. Он первый приобщил нас к поэзии и научил понимать Блока и Маяковского. Помимо чтения, с его приездом были связаны походы за грибами, прогулки по замечательным тарусским окрестностям и катания на лодке. Особенно запомнились поездки на Барановские мели за цветной глиной, из которой потом все лепили разные фигуры.

В 1925 году отец заболел и ушел с директорского поста, сохранив за собой руководство научным отделом библиотеки. С этого времени он полностью посвятил себя литературной деятельности. В 1928 году вышла его книга «Мериме в письмах к Соболевскому», за которую ему дали Академическую премию и избрали членом Общества любителей русской словесности. В этом труде, как о том писал академик Е,В. Тарле, «Виноградов не только обнаружил обширнейшую эрудицию, не только привлк самые разнообразные материалы, но с замечательной чуткостью, тонкостью и пониманием воскресил перед читателем целую эпоху культурной истории, первых двух третей XIX века». К вышедшей в 1931 году книге «Три цвета времени» Горький сам взялся написать предисловие, назвав ее «замечательно интересной книгой». С тех пор он внимательно следил за писательской деятельностью отца, поддерживая его начинания и давая советы.

Я не могу в этом кратком сообщении перечислить подробно все работы отца. Их список слишком обширен. Назову лишь главные. Это вышедшие в 1936 году «Байрон» и «Осуждение Паганини», а также «Черный консул» — книга, навеянная стендалевскими размышлениями об эпохе Наполеона, «Повесть о братьях Тургеневых» (1932), замечательных людей пушкинской поры. Я прекрасно помню, как вечерами среди друзей отец читал еще не напечатанные главы из этой книги и как мы, дети, затаив дыхание слушали и восхищались, многого не улавливая, но сознавая значительность этой рукописи.

Приходили в дом разные писатели и художники. Помню, как пришел к нам в гости с большой палкой в руках Корней Иванович Чуковский, а мы спрятали эту палку, что вызвало большой переполох. Помню, как приходил талантливый импровизатор Зубакин и читал мгновенно созданные им стихи. Как я ни была мала, но и меня тогда поражала их музыкальность. Запомнилась только одна строка: «Вот мчится всадник, вот мчится вскачь, кровавым горлом трубит трубач».

Далеко не все, что писал Виноградов, вызывало в те времена одобрение прессы. Его не только хвалили, но много — и подчас несправедливо — ругали. Ранимый и душевно очень уязвимый отец воспринимал нападки на него очень болезненно, но упорно продолжал работать. Более пятидесяти русских и зарубежных книг вышло под редакцией, с предисловиями и комментариями Виноградова. В 1939 году за свою литературную деятельность он был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

В 30-е годы жизнь Анатолия Корнельевича резко изменилась. Он развелся с моей матерью и женился вторым браком, от которого у него родились два сына — Адриан, а позже уже в начале 40-х годов — Клим. Отцу хотелось работать, хотелось расширить свое поле деятельности, и он, продолжая оставаться писателем, как в старые годы, вновь надел военную форму и стал летчиком-наблюдателем. Во время Великой Отечественной войны, несмотря на возраст, он совершает вылеты в тыл врага, публикует военные корреспонденции. За свои летные заслуги получает звания — сперва майора, а затем подполковника и награждается орденом Красной Звезды.

Однако к концу войны обострившееся тяжелое заболевание, гибель старшего сына, отсутствие литературных заказов, семейные неурядицы, грубая критика романа «Хроника Малевинских» (М., 1941) привели отца к депрессии, а затем и к самоубийству в 1946 году.

Лишь много лет спустя в литературной среде вспомнили о нем, переиздали его книги и оценили творчество Анатолия Виноградова по заслугам.

Н.А. Виноградова

Старая Таруса

Журнал «Русская иллюстрация» 1916, №28

В этом маленьком, наивном и нелепом городке, где число чиновников превышает количество жителей, где годовой оборот местного купечества равен 26 тысячам рублей и где по праздникам на бульваре играет духовой оркестр, состоящий из семи босоногих мальчишек, а капельмейстером состоит местный парикмахер, живется тихо, безобидно и просто.

В Тарусе нет квартиронанимателей, каждый местный житель имеет свой собственный домик, корову, огород, свинью, сад, гусей и кур.

Таруса вся окутана садами. Яблони, вишни, клены, дубы, березы и липы широко и мощно разрослись здесь и образуют собой один сплошной парк. В этой кудрявой густой зелени весело и уютно стоят одноэтажные домики местных жителей.

План города незатейлив, все продольные улицы берут начало от берегов Оки и Тарусы и широким веером взбегают по трем зеленым холмам.

Весной и летом тарусские улицы, за исключением главной Калужской, покрыты мягкой зелено-бархатной травой. По этим тихим и безлюдным улицам меланхолично прогуливаются коровы, свиньи, гуси, утки, одинокие прохожие и лошади, находящие тут же у дома подножный корм.

Таруса — древний город. Возможно, что он ровесник Новгороду. Кем и когда он был основан, наши историки не знают. Известно лишь, что в 1246 году Таруса досталась в удел князю Юрию, четвертому сыну св. Михаила Черниговского. И еще известно, что в XV веке Тарусой недолго владели литовцы и княжество было защищено высоким крепостным валом.

Легко допустимо, что в те, отдаленные от нас, времена Таруса как удельный город притягивала к себе всю округу и, возможно, что к нему тянулись по зимней дороге торговые обозы из великого княжества Московского, а весной приставали караваны барж, нагруженные разными товарами.

Ныне Тарусой управляет исправник, от древней стены и следа не осталось, а если на Оке и покажутся барки, то не иначе как за солью. Город этот, забытый и никому не ведомый, живет собственной, ему одному свойственной, жизнью. Он ни от кого ничего не берет и никому ничего не дает.

Город-одиночка, питающийся самим собой. У каждого местного жителя для прокормления домашней скотины имеется кусок собственного или арендованного луга, и, когда наступает время косить, город, подобно деревне, замирает, становится совершенно безлюдным, — все на покос.

Крестьянам окрестных деревень, съезжающимся сюда каждое воскресенье, нечего делать: куры, яйца, телята, молоко, масло, поросята, картофель, яблоки, цыплята и иные деревенские припасы имеются у каждого тарусянина в достаточном количестве. Деревенские жители до войны съезжались по праздникам в Тарусу с исключительной целью купить сахару, ситцу, дегтю, сапоги, а после обедни все приобретенное пропить. Ныне же благодаря всеобщей трезвости и войне базарные дни проходят совершенно незамеченными: ни одной драки, ни одного скандала. Бабы и мужики сидят в трактирах, мирно пьют чай, слушают граммофон, а по площади вокруг собора деревенские лошади, запряженные в телеги, жуют сено и нервно отбиваются от мух.

Базарная площадь является центром всей Тарусы. Здесь находятся все правительственные, земские и городские учреждения. Площадь вымощена круглыми большими булыжниками и застроена тяжелыми кирпичными зданиями, неуклюжими, похожими на амбары. В этих домах-амбарах помещаются лавки мануфактурные и колониальные, где торгуют парфюмерией и керосином. Тут же находятся и все булочные, трактиры, почта, клуб, казначейство и бульвар, откуда открывается вид на Оку, на деревянный городской мост и на замечательно красивый противоположный берег.

Город до того безлюден и тих, что когда гуляешь в одиночестве по зеленым улицам и нечаянно забредешь на кладбище, то не ощущаешь никакой перемены в настроении, как там, в городе живых, так здесь, в селении мертвых, те же мирный покой и тишина и сон.

А было время, когда предки наши бились за Тарусу, проливали кровь и оспаривали ее один у другого великие князья.

Позднее, когда Таруса окончательно была закреплена за великим княжеством Московским (1508), городом стали управлять наместники-воеводы. При Иване Грозном наместники пользовались неограниченной властью и были окружены тиунами, проводниками, доводчиками, губными старостами, пятенщиками, таможенниками, волоскилянами, помещиками, дворниками, перевозчиками, мостовщиками и всякими иными пошлинниками.

Если бы теперь на Тарусу навалился такой наместник, в городе через неделю наступил бы злой голод.

Таруса — самый маленький и самый бездоходный из уездных городов Калужской губернии. Обездолили ее соседи — бойкий Алексин справа и торгово-промышленный Серпухов — слева.

Железная дорога обошла Тарусу за 17 верст, а проселочные дороги, ведущие к ней, находятся в таком состоянии, что ранней весной и поздней осенью город бывает оторван от всего мира и тогда тару-сяне в количестве двух тысяч трехсот человек окончательно уходят в себя, уныло месят ногами липкую глинистую грязь, читают московские газеты, приходящие сюда на третий день, и говорят и думают о Москве, находящейся всего в ста верстах по прямой линии, как о недосягаемом, сказочно-далеком царстве.

В ранний рассветный час, когда на востоке текут оранжевые и сиреневые реки, когда с Тарусы спадает легкий покров короткой летней ночи, высокий город, украшенный садами, пахнущий липовым медом, земляникой и парным молоком светится такой кроткой, тихой красотой, что в душе помимо воли рождаются добрые, умильные настроения, а в памяти воскресают молитвы, заученные в детстве.

Как хорошо, как разнообразно красив этот забытый, оставленный город! Опоясанный серебряной лентой Оки, он четко выделяется в двадцативерстном хороводе зеленых холмов, а его два белых храма светлыми легкими облачками с золотыми крестами свободно и высоко реют в голубом океане широко обнявшего город теплого неба.

Весной Таруса становится праздничной. Обширные скаты берегов покрываются цветами, голубыми незабудками, белыми ландышами, синими колокольчиками, желтыми ромашками, красной кашкой и множеством иных цветов всевозможных окрасок, оттенков и запахов.

Быстро зеленеют горы, согретые солнцем, и весь день поют, щелкают, щебечут, свистят, чирикают, воркуют тысячеголовые хоры птиц.

А в тихий весенний вечер, когда издалека, из рощи четко и чисто доносятся длительные трели соловья, хорошо сесть в лодку, дать ей свободно нестись по многоводной, широко разметавшейся реке, слушать невидимого певца весны, запомнить залитые цветами крутые берега, яркий красочный закат, золотящий Оку, видеть, как в прозрачной розовой воде опрокинулись горы с их лесами, как повис над оранжевой чашей отраженного неба белый ажурно-легкий храм Воскресенья, что на высокой Воскресенской горе, вдыхать нежный, сладкий аромат ландышей и фиалок, тонкими струями опускающимися с гор на реку, большими глубокими глотками пить свежий воздух, бросить с плеч бремя прошлого, сердцем и душой слиться с природой и радоваться тихой благословенной радостью.

Наш местный художник В. Д. Поленов, уже 23 года живущий вблизи Тарусы в своем имении, говорил мне, что осенью здесь природа совершает чудеса красоты. Никакими словами, никакими красками этого не передашь.

В сентябре, когда чистый, здоровый воздух весь пропитан запахом зрелых яблок и слив, когда клены, подожженные осенним солнцем, загораются фиолетовыми, малиновыми, оранжевыми огнями, когда желтым золотом обливаются березы, седеют осины и липы, а темно-зеленые сосны, жизнеобильные и мощные, врываются в пестрые букеты умирающей листвы, — панорама гор дарит нас такими неожиданными красками, такими поразительно красивыми пятнами и таким ярким колоритом, какие не найти на своей палитре ни одному гению.

Покойный Захарьин высоко ценил качества местных железистых источников, здоровый горный воздух и нередко направлял своих пациентов — слабогрудых, малокровных и нервных — в Тарусу.

Те из немногих русских художников, кто хоть раз побывал здесь, не нахвалятся красотой местных окрестностей, а некоторые совсем поселились сюда.

В. Е. Борисов-Мусатов, умирая, просил похоронить его на Воскресенской горе, на том месте, откуда покойный писал свои последние этюды.

Талантливый скульптор — зверолюб Ватагин построился и окончательно засел в Тарусе. Художница Ржевская, К. Бальмонт, московский артист В. Сережников и другие часто навещают древний город и остаются на все лето.

— Ради Бога, ничего не пишите о Тарусе, — просили меня случайно попавшие сюда и обосновавшиеся интеллигенты.

— Почему? — спрашивал я в изумлении.

— Помилуйте, узнают москвичи, петроградцы, понаедут, понастроят и запакостят эту чистую, нетронутую красоту.

А местные коренные жители, в основном торговцы, они же и от-цы города, придерживаются иных взглядов. Безденежье и безлюдье довели до того, что однажды они поместили в московских газетах объявление о том, что Тарусское городское управление бесплатно в полную собственность отдадут несколько десятин городской земли тому, кто построит на берегу Оки завод или фабрику.

К счастью, заявление прошло незамеченным.

Так великая Русь обронила в пучину жизни дорогой перстень, и крупный алмаз лежит одиноко на берегу быстротечной реки, горит самоцветный камень, играет на солнце, брызжет сверкающими гранями, и некому поднять драгоценность.

А. Свирский