Некоторые западные ученые полагают, что сталинизм был чем-то больше, чем просто система правил, чем-то гораздо грандиозней: новый вид цивилизации с собственными уникальными моральными ценностями, эстетическими нормами и социальными стандартами.

Если это так, то нам не следует удивляться, что сталинизм обладал и своей собственной разновидностью защиты окружающей среды. В Европе и Соединенных Штатах экологи развивали защиту природы для сохранения романтического ореола дикой природы, развития туризма или охраны здоровья населения. Каждый из этих подходов имел своих приверженцев и в Советском Союзе в то или иное время, но самая успешная природоохранная программа в сталинскую эпоху произошла по другой побудительной причине.

На всем протяжении пребывания у власти Сталин поддерживал защиту лесов, чтобы сохранить водный режим центральной части России, движимый убеждением, что устойчивая и быстрая индустриализация была возможна на устойчивом гидрологическом основании. В отличие от своих западных коллег, сталинская охрана окружающей среды ценит природу не за ее красоту, а за ее способность содействовать экономическому росту.

В течение десяти лет до консолидации власти Сталиным в 1929 году два государственных органа, представляющих два очень разных подхода к управлению лесами, соперничали за контроль над российскими лесами. Верховный Совет Народного Хозяйства (ВСНХ), ответственный за заготовку и переработку древесины, стремился получить больший доступ к лесным угодьям, в то время как Народный комиссариат земельного хозяйства (Наркомзем), ответственный за культивацию лесов, ратовал за их сохранение. Журнал «Лесное хозяйство, лесопромышленность и топливо», рупор ВСНХ по вопросам лесного хозяйства, часто давал волю такой точке зрения, выражая опасение, что советское лесное хозяйство отстает от остальной Европы и особенно Германии: Пережитки царской практики блокируют путь к прогрессу в лесном хозяйстве … и с точки зрения новых течений в Германии, современное управление лесами в России характеризуется устаревшими понятиями, технической отсталостью, косностью и шаблонным качеством, которое отстает от новых немецких идей по лесному хозяйству. Вместо этого ВСНХ хотел, чтобы «устроители лесного хозяйства, грубо говоря, работали как купцы», а так же и инструкции по организации лесного хозяйства санкционировали бы вывоз древесины в объеме, запрашиваемом ВСНХ, независимо от состояния леса или академических расчетов.

Только управление, основанное на требованиях, — заявляли представители ВСНХ, обеспечит «тесное взаимодействие между управлением лесным хозяйством и лесоперерабатывающей промышленностью». Почти на протяжении всех 1920-х годов требования ВСНХ придать управлению более энергичное направлении имели мало успеха, что, очевидно, было заблокировано политиками и отделами, приближенными Сталину. В 1926 году, например, ВСНХ запросил Народный комиссариат рабочих и крестьянских инспекций (Рабкрин) расследовать деятельность Наркомзема за последние годы в надежде, что инспекция может вынудить Наркомзем принять увеличенные квоты [5]. Рабкрин заявил, что требования ВСНХ «приведут к уничтожению лесов», и, отметив, что подобного рода петиции рассматривались и отвергались много раз, Рабкрин принял позицию Наркомзема. Когда Рабкрин вернулся к рассмотрению этого вопроса в октябре 1928 года, после принятия первого пятилетнего плана, его презрительное отношение к ВСНХ только усилилось. И несмотря на то что ВСНХ снова ворчал, что

его наделы слишком малы, Рабкрин перечислил различные недостатки, которые ВСНХ должен устранить, настаивая на том, что помимо прочего, агентство должно привлечь более высокообразованных работников, использовать более продолжительный рабочий день и расчищать отведенные им участки более тщательно. Поддержка Рабкрином охраны природы имеет особое значение из-за связи инспекции с самой верхушкой советской власти и Сталиным. Е.А. Риз утверждал, что Рабкрин обладает значительным влиянием из-за его связей с элитой правящей партии: «задуманный как страж партии, … [Рабкрин] превратился в горничную секретариата в услужении правящему триумвирату» Сталина, Зиновьева и Каменева.

Руководители Рабкрина, Валериан Куйбышев и Серго Орджоникидзе, были близкими союзниками Сталина, а также в будущем стали членами Политбюро. Несмотря на многочисленные победы в 1920-е годы, фортуна отвернулась от Наркомзема в 1929 году, когда поступили отчеты по лесозаготовительному сезону пятилетнего плана. Контрольные цифры показали, что на 1-е января было достигнуто только 17,3% ежегодных целевых показателей, а к 15 марта, концу периода лесозаготовки, этот показатель достиг только 48,7%.

Партия наконец-то обратила внимание на протесты ВСНХ 12 июля 1929 года, когда акт центрального правительства разделил леса на три категории (интенсивные зоны, экстенсивные зоны и заповедные зоны) и передал почти все их в ведение ВСНХ. Совнарком возложил на ВСНХ ответственность по «защите лесов, лесоустройству и амелиорации, работам по расчистке старых лесозаготовительных участков, работе по уходу и регенерации лесов, а также составление планов лесопользования и определения ежегодной вырубки и долгосрочной аренды», которая продолжалось вплоть до 1989 года.

Все законодательные акты 1924 года, касающиеся управления лесным хозяйством страны, были отменены инструкциями по лесопользованию 1926 года. К концу 1931 года ВСНХ контролировал все аспекты лесопользования в Советском Союзе и быстро приступил к программе увеличения лесозаготовок; начиная с 1930 года заготовка древесины показала годовой рост в Ленинградской области на 47%, в западных областях на 125%, в Московской области на 129%, а в Иваново-Вознесенской области на 104%. Ученые, занимающиеся изучением лесов, протестовали, но по причине того, что политическая атмосфера мешала фронтальному наступлению на ВСНХ, сторонники сохранения лесов приняли окольный подход и подчеркнули важность лесного хозяйства для индустриального развития страны. Вместо того чтобы обратить внимание на угрозу самим лесам, сторонники охраны природы начали подчеркивать гидрологическое значение лесных угодий, предупреждая, что государственные проекты по сооружению каналов и плотин могут потерпеть неудачу, если вырубка лесов продолжится. Глава Наркомзема А.И. Шульц впервые забил тревогу в 1929 году, когда он предупредил Госплан, что «главная водная артерия на Украине – Днепр, и если вдруг администрация лесного хозяйства решит в порыве революционного энтузиазма уменьшить количество лесов вдоль бассейна Днепра, это может привести даже к аварии на Днепрострое. Ведь именно лес регулирует водный режим региона».

Призывы к бережной лесозаготовке вблизи водоемов нашли отклик во всех правительственных структурах, сначала в Московском городском Совете, который летом 1930 года опубликовал декрет, запрещающий сплошные вырубки в лесах, расположенных в бассейнах рек Москва, Истра и Руза [15]. Тем не менее эта локальная мера, как утверждалось в одной из статей, опубликованных в «Лесном специалисте», никуда не приводила: «Хотя указ применяется только к лесам около Москвы-реки, разве нам не нужны аналогичные инструкции также и для Волги? Навигация по Оке была закрыта в течение многих лет, и Днепр, и Дон являются несудоходными почти на треть их протяженности как следствие разрушения лесов».

Именно в этот решающий момент Сталин использовал свое личное влияние. Он лично инициировал законодательство, основанное на убеждении, что гидрологии России требуется охрана лесов. Партийные архивы показывают, что 30 мая 1931 года Сталин задал тему для обсуждения «О порядке заготовки древесины», требуя от Совнаркома подготовить «в месячный срок проект закона об абсолютном запрете лесозаготовки в некоторых регионах с тем, чтобы сохранить воду в других регионах». 15 июля Совнарком представил свой законопроект в Политбюро, и к концу июля 1931 года Декрет № 519, подразделяющий все леса на две зоны, лесопромышленную и лесопосадочную, вступил в действие. Километровые лесные полосы вдоль Волги, Днепра, Дона и реки Урал были закрыты для любых видов лесозаготовки.

Сторонники ВСНХ с горечью отмечали, что партия предпочла «меры поддержки в лесопосадочных зонах, которые основываются на принципах стабилизации», что «подрывает дух Маркса и Энгельса, подчиняя лесную промышленность скорее природе, а не планированию. Казалось бы, не лес для человека, а человек для леса». Сторонники лесной гипериндустриализации оказались в странной ситуации: они были ярыми сторонниками государственных интересов, имея в своем распоряжении идеологическое и риторическое преимущество в борьбе против сторонников сохранения лесов, и все же закон о защите леса остался в силе. Руководство партии предпочло не обращать внимания на протесты ВСНХ и вместо этого усилило защиту лесов, в дальнейшем значительно расширив лесозащитные зоны, и при непосредственном участии Сталина создало новую мощную администрацию для обеспечения соблюдения новых законов.

В июле 1936 года было создано новое ведомство, Главное управление защиты лесов и лесоразведения (ГЛО), чьей единственной обязанностью была забота о земельных участках, впоследствии названных «водозащитными лесами». Запрет с возможностью уголовной ответственности налагался на любую вырубку леса (помимо санитарной вырубки) на обширных территориях, расположенных a) в двадцатикилометровой зоне вдоль Днепра и двух его притоков, Дона и трех его притоков, Волги и десяти ее притоков, рек Урал и Западной Двины; b) в шестикилометровой зоне вдоль двух притоков Днепра, четырех притоков Дона, пяти притоков Волги, двух притоков Урала и двух притоков Оки; c) в четырехкилометровой зоне вдоль пяти притоков Дона, одиннадцати притоков Волги, одного притока реки Бель и одного притока реки Оки [20]. Эта площадь составила 51737000 га, или 200000 квадратных миль, – не только значительный процент (примерно треть) лесов европейской части России, но что еще более важно, она включала самые лучшие леса Европейской России; самые доступные, самые дешевые для транспортировки в населенные пункты, лучше всего увлажняемые и наиболее продуктивные.

Публикуя новый закон, газета «Правда» писала, что защита леса была «священным долгом всех советских граждан» [22]. Заместитель главы Наркомзема по защите лесов В.М. Соловьев докладывал на съезде работников лесного хозяйства, что «этот необыкновенный закон, товарищи, – поворотный пункт в управлении лесным хозяйством – был разработан под непосредственным руководством и при непосредственном участии самого Сталина».

Советское лесоустройство стало еще более надежным (и достигло той формы, которой оно будет придерживаться до самого конца 2006 года). 23 апреля 1943 года, когда Совнарком изменил временное законодательство военного времени, позволяя увеличить лесозаготовки, и издал Указ № 430, разделив все леса на три группы, две из которых были объектом защитных мер. Первая группа включала «государственные заповедные леса, почвозащитные, полезащитные леса и леса зон отдыха, [и] леса зеленых зон вокруг промышленных предприятий и городов», в которых разрешалась только «санитарная вырубка и выборочная вырубка перестойных деревьев», а все виды сплошной вырубки были запрещены [24].

Вторая группа включала все леса Средней Азии и леса вдоль левого берега Волги; здесь разрешалась только вырубка меньшая или равная годовому приросту, «ратифицированная Совнаркомом». Леса первой и второй группы остались под контролем ГЛО. В третью группу вошли все остальные леса, на которые не накладывалось никаких ограничений. Со временем размер лесов первой группы вырос чрезвычайно, пока они не стали представлять собой самую большую площадь в мире, защищаемую подобным образом. Охрана окружающей среды при Сталине достигла своего апогея в 1947 году с созданием Министерства управления лесным хозяйством (Минлесхоз).

На протяжении всех 40-х годов советское правительство и на союзном, и на республиканском уровнях неоднократно выражало недовольство лесозаготовительными организациями и издавало суровые предупреждения о необходимости повышении эффективности. Весной 1947, после еще одного неутешительного года, Совнарком исполнил свои угрозы и упразднил Министерство лесной промышленности, передав его полномочия вновь созданному Минлесхозу. Ликвидация Минлеспрома могла бы быть простой реорганизацией, не имеющей практического значения, если бы не тот факт, что руководство нового Министерства лесного хозяйства состояло из старого природоохранного ведомства, ГЛО.

За шесть лет, которые существовал Минлесхоз, бывшие сотрудники ГЛО со своими приоритетами преобладали в новой государственной структуре по управлению лесами. За эти шесть лет существования Минлесхоз подал семьдесят шесть петиций Совнаркому с просьбой о том, чтобы покрытая лесами местность обозначалась как нуждающаяся в защите территория первой группы. За один только год, согласно ежегодному отчету Минлесхоза за 1950 год, «было переведено из второй и третьей групп в первую группу 3540000 гектаров леса», что намного больше, например, чем все леса Великобритании. С передачей Минлесхозом функций Министерству сельского хозяйства сохранение лесов оказалось в немилости. Численность работников, занимающихся вопросами лесопользования, в Москве снизилась с 927 до 342 в течение шести месяцев, падение составило 62%, а за последующий год численность составила 120 работников [28]. Совет Министров вернул центр тяжести промышленным ведомствам, издав закон, согласно которому, начиная с 1954 года, «пригодные для использования леса России будут выделяться местными органами управления лесным хозяйством в соответствии с экономическими планами, разработанными министерствами и ведомствами, которым нужна древесина», а не центральным министерством лесного хозяйства.

Представители упраздненного министерства обратились за помощью напрямую к Хрущеву, но безрезультатно. Шестьдесят пять различных министерств и ведомств управляли лесным хозяйством России, и на протяжении всего последующего советского периода управление лесным хозяйством и лесопользование были разделены, причем промышленное использование лесов никогда не теряло бразды правления. Леса, принадлежащие к первой и второй группам, сохраняли статус природоохранных зон до тех пор, пока в декабре 2006 года Путин не упразднил их, но после 1953 года мерам по защите лесов никогда больше не уделялось столько внимания. Когда Сталин ушел со сцены, уникальное направление охраны природы, которое он поддерживал, сосредоточилось на экологической целостности, служа развитию экономики, а не эстетике, и начало постепенно приходить в упадок, который продолжается и сегодня.

Стивен Брейн

Профессор Департамента истории Университета Миссисипи, США

Зигмунд Фрейд

Недавно мы говорили о незаурядном мышлении, о поиске широкого спектра ответов на жизненные задачи. Была выявлена проблема, что люди тратят силы на то, чтобы сопротивляться любой трансформации личностных установок, чему способствуют ряд видимых причин.
Вся жизнь - борьба. История борьбы. На 95% — борьба с самим собой. Можно воспринимать это в шутку, а можно и всерьез. Это одно из миллионов предположений, генерируемых человеческими умами. Но и с предположениями тоже надо бороться.

Жизнь сталкивает нас с разного рода проблемами и в этих ситуациях мы строим предположения, находим в них и ответы и оправдания. Они ограничивают любые неординарные и свежие решения, рубят на корню идеи и лучшие способы решения проблем. Они выступают заклятым врагом дивергентного мышления.

Для наглядности приведем пример, где будет рассмотрена  занятная история с северной щукой, пресноводной рыбой-хищницей.  Представьте себе большой красивый аквариум с причудливыми водорослями, в дебрях которых  снует множество мелких рыбок. Самые смелые из них находятся на «передовой» и изучают мир вблизи стенок аквариума. Они наверное понимают, как он не прост, ведь и сам аквариум устроен с некоторой хитростью. Вся мелкая живность и растительность живет только в одной половине аквариума, от другой половины ее отделяет стеклянная перегородка. 

Во второй части аквариума помещена щука, по природному естеству которой она делала  попытки полакомиться рыбкой. Но ее усилия были конечно же тщетны, она лишь сталкивалась со стеклом и пугала малышей глухими ударами (при этом нанося себе болевые ощущения) и грозным хищническим видом. Однако, в какой-то момент времени преграда была удалена, но щука оставила свое предприятие и уже не думала нападать на рыбок. До глубин маленького щучьего рассудка пришло понимание того, что любые пути организации питания были бесполезными и болезненными.

Эта болезнь, которую можно назвать «синдром щуки» присуща и людям, очень даже часто страдающим от нее. В ее течение наши старые умозаключения приводят к случаю делать неправильные предположения в похожей, но не аналогичной действительности.

Таким образом, оценка реалий ограничивается предположениями людей. Взгляните сейчас вокруг, вспомните, сколько бед принесли предположения, какие случаи вам запомнились больше всего?

Я недавно прочитал книгу журналиста-международника Бережкова Валентина Михайловича «Как я стал переводчиком Сталина». Совмещая приятное с полезным (и не раз перечитывая прочитанное) нахожу здесь предположения, принесшие в итоге страдания их авторам и окружающим их людям.

Первый пример (из книги Бережкова). Отец известного переводчика был далек от политики, но он приветствовал Февральскую революцию. Собираясь в город он прикреплял к лацкану пиджака бутоньерку красного цвета. Он предполагал, что освобождение России от самодержавного гнета откроет великие возможности для быстрого развития промышленности, в чем страстно желал принять участие. Но полный хаос, наступивший после выстрела Авроры, кровопролитная гражданская война принимались им как личная катастрофа.

Второй пример (из книги Бережкова). Запись беседы Сталина и Гопкинса (ближайший соратник Ф. Д. Рузвельта, американский государственный и политический деятель) буквально покоробила Валентина Михайловича. Сталин сказал американцу, что нападение фашистов на СССР было неожиданным. Он, Сталин, предполагал, что именно в это время Гитлер не нападет. При этом, непререкаемому авторитету шли доклады со всех сторон, из посольства в Берлине от Деканозова (там даже знали точную дату), от военного атташе Туликова, военно-морского атташе Воронцова. У всех были проверенные источники, все данные совпадали. Факты говорят о том, что Сталин имел  точные сведения о готовящемся вторжении.

Он получил предупреждение от Черчилля, от Рихарда Зорге из столицы Японии. Кроме того, ночью 21 июня 1941 года на стол вождя лег доклад о перебежчиках, которые не щадя живота своего, переплыли Буг и Днестр, чтобы в самый крайний напряженный момент предупредить советское правительство о начале войны буквально через несколько часов. Сталин не верил никаким доказательствам, а когда начались боевые действия он сгорал от стыда: легендарный «вождь народов» показал себя слепцом. Такое вот предположение стоило нашей стране больших потерь в начальном периоде Великой Отечественной войны.

Третий пример. в 30-х годах XX века военачальники Франции и Великобритании предполагали, что новая война с фашистской Германией будет основана на тех же принципах, что и I мировая война. Их предположение строилось на том, что большие армии будут стоять лицом к лицу и будет четко видна линия фронта. Французы построили укрепленную защитную линию на протяжении всей границы с Германией (линия «Мажино»). На линии было оборудовано множество массивных огневых точек. Но фашисты при атаке Франции в мае 1940 года применили нестандартный подход к решению задачи, латеральное мышление. Они сосредоточили основные усилия на мобильные бронированные группы и парашютный десант, кроме того, пересекли сохранявшие нейтралитет Бельгию и Голландию. Таким образом, линия Мажино была преодолена. Франция была побеждена через пять недель. Военная история доказывает нам, что идентификация новой ситуации по аналогии с предыдущей может привести к серьезным опасным последствиям.

Люди, обладающие незаурядным мышлением знают, что все предположения должны быть подвергнуты сомнениям. 

Как это делается на практике?

1. Признайте то, что вы имеете свои определенные предположения в любой ситуации.

2. Задайте себе ряд вопросов, чтобы определить, в чем суть ваших предположений и какие их составляющие могут быть рассмотрены сквозь призму критической точки зрения.

3. Создайте перечень основных правил и предположений, работающих в вашей плоскости, а потом оцените его в целом и задайте себе вопросы: «что будет, если я намеренно нарушу это правило?» или «что произойдет, если я сделаю что-то, противоречащее общепринятой норме?».

4. Представьте себя наблюдателем со стороны и задайте вопрос: «почему мы делаем именно так?».

5. Разложите ситуацию до уровня простых элементов для того, чтобы довести ваше мнение окружающим людям.

6. Измените формулировку проблемы, используя для этого иной понятийно-категорийный аппарат.

Смотрите также:
Обращайте внимание на то, что противоречит вашим убеждениям

Для чтения полезно дивергентное мышление

Столыпин и Сталин глазами Солженицына

Проблема исторической причинности постоянно занимала мысли Солженицына. Свидетельством тому служит тот факт, что с конца 1960-х годов лагерная тема отходит в творчестве писателя на задний план. Л.А. Колобаева отмечает эволюцию писательского мировосприятия от преимущественно социальной тематики ранних «крохоток», до всечеловеческих вопросов более поздних.

Исследователь отметила «необычный ракурс видения людей и вещей, иной раз резко отстраненный, словно бы инопланетный, позволяющий под новым углом зрения заметить нелепости, абсурд человеческой жизни, в особенности советской» [2, с. 40]. Наиболее значимой, в этом отношении, представляется работа Н. Рутыч [8], содержащая попытку осмысления образа Сталина, основываясь на сравнении двух вариантов романа.

По мнению исследователя, первый достаточно полный литературный портрет Сталина появился именно в Круге – 96, когда писатель ввел новые главы «Этюд о великой жизни» и «Император земли». Справедливой представляется мысль Я.С. Лурье, опровергавшего всемогущество личности государственного деятеля. Главными объектами изображения в солженицынском произведении является творимая людьми история, описываемые события происходят в обществе, основу которого составляют люди.

Совершается же история не только и не столько отдельными личностями, сколько крупными человеческими массами. В связи с этим, закономерным представляется вывод исследователя, что ни Гитлер, ни Сталин «не делали историю; не делал ее и Ленин: при всем своем фанатизме он был оппортунистом, следовавшим сперва бунтовщическому напору масс, а потом стремлению страны (и своих собратьев по партии) к рыночным отношениям.

Огромные средства истребления, оказавшиеся в руках государственных деятелей ХХ в., не изменяли того обстоятельства, что они, бравшие на свою совесть массовые убийства, могли это делать потому, что их волю готово было выполнять множество людей» [4, с. 148]. Одной из первых попыток осмысления фигуры Сталина является работа А.В. Белинкова, выявляющая особенности восприятия этого исторического деятеля. «Одной из наиболее дискуссионных, а для некоторых и сомнительной в романе Солженицына, является фигура Сталина. Дискуссии и сомнения возникают в связи с тем, что такой Сталин не мог бы сделать таких дел (такой истории)» [1, с. 429]. Оценка Сталина с общечеловеческих позиций была неожиданна для многих и породила волну непонимания, однако Белинков верно полагает, что Сталин в романе Солженицына «В круге первом» «существует не как портрет, отделенный рамочкой от других фактов произведения, а как элемент в системе его образов» [1, с. 430].

Многообразие суждений о различных этико-философских категориях выражаются посредством образов романа, система которых соотносится не только и не столько с историей, сколько с доминирующей художественной концепцией романа о тесной взаимосвязи и взаимовлиянии внешнего мира и внутреннего самосознания персонажа, что и привело исследователя к мысли, что Сталин «безумен, гибелен и противоестественен» [1, с. 430]. Подобное мнение высказывает А. Солженицын на страницах «Ахипелага ГУЛАГа». «И в предтюремные и в тюремные годы я тоже долго считал, что Сталин придал роковое направление ходу советской государственности. Но вот Сталин тихо умер – и уже так ли намного изменился курс корабля? Какой отпечаток собственный, личный он придал событиям – это унылую тупость, самодурство, самовосхваление. А в остальном он точно шел стопой в указанную ленинскую стопу…» [10, с. 423]. Осмысливая солженицынское творчество, Я.С. Лурье приходит к выводу об эволюции писательского мировоззрения, выразившееся в утрате советского патриотизма и переосмыслении самого этого понятия. Конкретизация понятия патриотизма, осознание общей ответственности за все происходящее нашло свое отражение в романе «В круге первом» и в эпопее «Красное колесо». По мнению Н.Л. Лейдермана, «Главный предмет эпопеи Солженицына – собственно история, цель писания – правда об историческом событии (катастрофе России в 1917 году), человек же интересен автору не как самоценная личность, а как историческая функция» [3, c. 309].

Цель нашей статьи состоит в том, чтобы сопоставить образы Столыпина и Сталина с учетом особенностей солженицынской трактовки этих персонажей. С нашей точки зрения, в «Красном колесе» А.И. Солженицын показывает насколько по-разному исторические события воздействуют на людей, которые, в свою очередь, позиционируются в истории в соответствии с собственным миропониманием. С этой точки зрения можно выявить сходство Столыпина и Сталина, которые, казалось бы, диаметрально противоположны друг другу. Однако оба героя сходны в стремлении укрепить существующий социальный порядок. Сталин, представленный в романе А.И. Солженицына «В круге первом», испытывал страх перед революцией, его слова сродни шаманскому заклинанию: «Не нужно больше никаких революций!

Сзади, сзади все революции! Впереди – ни одной!» [9, с. 165]. Столыпин же, понимая всю опасность революции, ощущал в себе силы противостоять разрушительным революционным идеям: «Все мысли Столыпина были склада общегосударственного. А вот прежде надо было дать чужой полицейский бой – да такой, какого русская революция еще не встречала и не ждала» [12, с. 149]. В словах Сталина явственно слышится страх за собственную жизнь и боязнь потерять власть. Столыпин же рассматривал власть не как самоцель, а как способ проведения реформ, способствующих расцвету России: «Им нужны – великие потрясения, нам нужна – великая Россия!» [12, с. 176]. Все мысли и действия П.А. Столыпина были направлены на улучшение жизни народа в России, на укрепление и развитие своей Родины. «У Петра Столыпина таким узлом завязалось рано, сколько помнил он, еще от детства в подмосковном Середникове: русский крестьянин на русской земле, как ему этой землей владеть и пользоваться, чтоб добро и ему, и земле» [12, с. 142]. Революционеров же абсолютно не интересовало повышение благосостояния людей, во главе угла для них стояло свержение монархии и захват власти. Показательным в данном случае является заявление Ленартовича: «Надо иметь точку зрения обобщающую, если не хотите попасть впросак. Мало ли кто на Руси страдал, страдает! К страданиям рабочих и крестьян пусть добавляются страдания раненых.

Безобразия в деле раненых – тоже хорошо. Ближе конец. Чем хуже, тем лучше» [11, с. 136137]. Революционеры не ставили перед собой задачу улучшения жизни в России, точнее даже будет сказать, что ими это рассматривалось как помеха для достижения их цели. Отбирая те или иные подробности, Солженицын словно поворачивает персонаж определенной стороной. Сталину безразлична судьба простых людей, единственное, «что ему подходило в жизни, вот эту одну жизнь он мог понять: ты скажешь – а люди чтобы делали, ты укажешь – а люди чтобы шли. Лучше этого, выше этого – ничего нет. Это выше богатства» [9, с. 118]. Проблема соотношения героя и окружающего его пространства приобретает особое значение в произведениях Солженицына. Чуждость России революционеров Солженицын показал описанием 1-й Думы, первоочередным заданием которой было не облегчение жизни простого человека, а свержение правительства и призыв к бунту.

Сталин, из романа «В круге первом», настолько чужд России, окружающему его пространству, что безжалостно уничтожает его, погрузив страну во тьму тоталитарного террора, уничтожив все, что могло бы напомнить о старой Руси. Столыпин же настолько укоренен в российскую действительность, что абсолютно точно понимает, что только трудолюбивый зажиточный крестьянин будет надежным оплотом государства. «Землю, – по мнению Столыпина, – надо не хватать друг у друга, а свою собственную пахать иначе: научиться брать с десятины не по 36 пудов, а по 80 и 100, как в лучших хозяйствах» [12, с. 150]. На фоне заявлений Сталина о собственной гениальности, Солженицын представляет мысли персонажа о коммунизме как обществе строгой дисциплины и недостаточной сытости. «Если человек не будет заботиться о еде, он освободится от материальной силы истории, бытие перестанет определять сознание, и все пойдет кувырком» [9, с. 154].

Писатель явно симпатизирует Столыпину, что ощущается в стилистике посвященных ему глав. Для характеристики персонажа Солженицын использует прием опосредованной оценки, что служит объективизации повествования. Не только Солженицын придавал особую значимость фигуре министра внутренних дел, но и современники героя, осознавали силу, ясность ума и ту роль, которую Петр Аркадьевич играл в истории России. Вот как Богров мотивирует свое решение убить Столыпина: «Надо ударить в самое сплетение нервов – так, чтобы парализовать одним ударом все государство. И – на подольше. Такой удар может быть – только по Столыпину. Он – самая зловредная фигура, центральная опора этого режима. Он выстаивает под атаками оппозиции и тем самым создает режиму ненормальную устойчивость, какой устойчивости на самом деле нет. Его деятельность исключительно вредна для блага народа. Самое страшное, что ему удалось, – это невероятное падение в народе интереса к политике» [12, с. 110]. Богровский страх и уважение Столыпина сменяется явной иронией при описании царя: «Да что Николай, он игрушка в руках Столыпина» [12, с. 111]. В солженицынском описании царя явно звучат иронические нотки, смешанные с сочувствием и пониманием особенностей персонажа.

Однако проникновенное описание сменяется сатирой, если речь идет о советском диктаторе. Боязнь пространства вступает в конфликт с «наполеоновскими» самооценками Сталина. Солженицын подчеркивает несостоятельность претензий героя на величие и мировое господство, поместив его в тесное, замкнутое пространство. «Сильно сгорбившись, путаясь в длинных полах халата, шаркающею походкой владетель полумира прошел во вторую узкую дверь, не различную от стены, опять в кривой узкий лабиринтик, а лабиринтиком – в низкую спальню без окна, с железобетонными стенами» [9, с. 165]. Эффект контраста возникает за счет того, что автор использует не нейтральные антропонимы Сталин, Джугашвили, а семантически экспрессивную метонимию «владетель полумира», которая вступает в смысловую оппозицию с выражениями «узкая дверь», «узкий лабиринтик», «низкая спальня».

Столыпин же «шагом твердым всходя на трибуну, крепкого сложенья, осанистый, видный, густоголосый» [12, с. 149]. Отказ автора от экспрессивно окрашенной лексики при описании персонажа является одним из способов положительной характеристики героя, которому абсолютно не свойственно пустое тщеславие и самовосхваление. Столыпин источает силу и уверенность и абсолютно не нуждается в завышенных самооценках. «Петр Аркадьевич, так любивший верховую езду да сильную одинокую ходьбу по полям, теперь гулял из зала в зал дворца или всходил на крышу его, где тоже было место для царских прогулок» [12, с. 162].

И тут же ироничное высказывание всеведущего писателя: «А император этой страны так же потаенно прятался уже второй год в маленьком имении в Петергофе и так же давно нигде не смел показываться публично и даже под охраною ездить по дорогам собственной страны. И в чьих же тогда руках была Россия? Разве – еще не победили революционеры?» [12, с. 163]. Позволим себе продолжить сравнение Солженицына и заглянуть во время окончательной победы революционеров, кто возглавил страну и какое государство было создано? Боровшиеся за свержение монархии революционеры создали тоталитарное общество, не имевшее аналогов в мире.

Парадоксальность ситуации состоит в том, что даже адепты системы, страхом и рвением которых она держится, оказываются не в ладу с ней. Возглавляет же это «новое» общество диктатор, более всего озабоченный сохранением собственной власти. Два предлагаемых нами к сравнению персонажа, кардинально отличаются друг от друга не только по характеру, но и по стилю поведения и морально-волевым качествам. Столкнувшись с трудностями революционного движения, проведя в тюрьме год, Сталин пал духом и, ради облегчения собственной участи и сохранения жизни, соглашается на сотрудничество с тайной полицией. Выдвинутое Солженицыным предположение о возможной службе Сталина в царской охранке направлено не на выяснение исторической правды, а на выявление психологических особенностей героя. Это утверждение служит также типизации персонажа и дополняет этот историко-психологический инвариант существенными чертами. Таким образом Солженицын опосредованно разоблачает и остальных революционеров, поторопившихся сжечь Охранное отделение и уничтожить все документы: «Знали революционеры, что надо было сжигать побыстрей» [9, с. 123]. Все вышеизложенное позволяет утверждать, что писатель отказывает Сталину в какой бы то ни было исключительности, подчеркивая общность психологических характеристик революционеров. Столыпин же неуклонно проводил свою линию, невзирая ни на какие трудности.

Он пытался убедить бунтарскую Думу в необходимости «терпеливой работы для родины, когда они собирались прокричать лишь – к бунту» [12, с. 150]. Петр Аркадьевич преодолевал недовольство революционеров, высокопоставленных чиновников царской России и самого Николая, но был тверд в своих убеждениях. «Крупной фигурой, густым голосом, и как он твердо ступал, и как уверенно принимал решения – Столыпин еще усилял то впечатление крепости, несбиваемости, здоровья, какое улавливалось и через газеты, с дальних мест всероссийского амфитеатра. Да сила и всегда была несомненна, раз один человек мог вывести такую страну из такого положения» [12, с. 108]. Использование приема опосредованной характеристики позволяет Солженицыну выявить сущность столыпинского характера. Примечательно, что именно в уста Богрова, писатель вложил четкое и емкое описание особенности характера премьер-министра: «Характер Солыпина – не уклоняться от опасности. Так он и встретит свою верную смерть» [12, с. 133]. Проблема осмысления и адекватного восприятия происходящих событий нашла свое отражение в работе Б.Г. Реизова: «В начале XIX века, когда приходилось доказывать, что исторический роман имеет право на существование, критики утверждали, что подлинной, объективной художественной правды можно достигнуть только в этом жанре. Прошедшие эпохи лучше поддаются анализу, потому что основные тенденции их развития обнаружились в эпохи, за ними последовавшие, и смысл их уже вскрыт историей. Современность, говорили они, еще не имеет следствий. Процессы, в ней совершающиеся, не угаданы временем, и тот, кто живет в водовороте событий, не в состоянии их оценить и понять. Затем, когда на смену историческому роману пришла повесть из современной жизни, точка зрения изменилась. Только современник событий может их понять. Только в толкотне эпохи, испытывая на себе ее бедствия и надежды, можно познать ее сущность, ее проблематику, чувства тех, кто ее делал и переживал» [6, с. 11-12]. Собранный в данной статье материал, несмотря на вынужденную неполноту, позволяет сделать вывод, что ни Солженицын, современник сталинской эпохи, ни читатель, воспринимающий ее как историю, не в состоянии однозначно понять и объяснить образ Сталина.

Жизнь и деятельность Столыпина тоже не до конца изучена, слишком много фактов замалчивалось и неверно трактовались, исходя из конъюнктуры эпохи. Изучение фигур двух этих исторических деятелей – дело будущего, однако попытка осмысления этих персонажей Солженицыным имеет безусловную ценность. Актуальность творчества Солженицына на современном этапе связана с тем, что мысли писателя опираются на христианский опыт предшествующих поколений. Возрастающая роль различных теологических систем усилила влияние антропософских настроений современного общества и выделение личностного аспекта в качестве доминирующего в творчестве Солженицына, стало основой современных исследований. Присущая писателю глубокая вера помогает ему чувствовать грань между добром и злом и направлять жизнь и творчество по пути добра. Ю.В. Рокотян полагает, что «таковы герои произведений Солженицына: Иван Денисович, внешне вроде бы и не религиозный, Матрена, Спиридон, Воротынцев и многие другие» [7, с. 154].

Литература

1. Белинков А.В. Сталин у Солженицына. Из незавершенной
книги
«Судьба и книги Александра Солженицына» / А.В. Белинков // Новый колокол. – 1972. – №1. – С. 429-430.

2. Колобаева Л.А. «Крохотки» / Л.А. Колобаева // Литературное обозрение. – 1999. – №1. – С. 39-44.

3. Лейдерман Н.Л. Современная русская литература: 1950–1990-е годы:
учебное пособие [для студ. высш. учеб. заведений]: в 2 т. – Т.1: 1953–1968
/Л.Н. Лейдерман, М.Н. Липовецкий. – М.: «Академия», 2003. – 416 с.

4. Лурье Я.С. После Льва Толстого. Исторические воззрения Толстого и проблемы ХХ века /Я.С. Лурье. – СПб. – 1993. – 168 с.

5. Немзер А.С. Она уже пришла. Заметки об «Августе Четырнадцатого» // А.С. Немзер / Солженицын А.И. Собрание сочинений в 30 томах / А.И. Солженицын. – Т.8. Красное колесо: повествованье в отмеренных сроках в четырех Узлах. – Узел I: Август Четырнадцатого. Книга 2. – М.: Время, 2006. – с.484-520.

6. Реизов Б.Г. Историко-литературные исследования: Сборник статей / Б.Г. Реизов. – Ленинград: Издательство Ленинградского университета, 1991. – 248 с.

7. Рокотян Ю.В. Христианские корни публицистики Солженицына / Ю.В. Рокотян // Москва. – 2005. – №12. – С. 154-159.

8. Рутыч Н. Сталин в современной литературе / Н. Рутыч // Посев. – 1980. – №2. – С. 48-54.

9. Солженицын А.И. В круге первом: [роман] / А.И. Солженицын. – М.: Художественная литература, 1990. – 766 с. – (Текст).

10. Солженицын А.И. Малое собрание сочинений: В 9 т. / А.И. Солженицын – М.: ИНКОМ НВ, 1991. – Т. 5: Архипелаг ГУЛАГ, 1918–1956: Опыт художественного исследования, т.1. – М. – ИНКОМ НВ – 1991. – 432 c.

11. Солженицын А.И. Собрание сочинений в 30 томах / А.И. Солженицын. – Т.7. Красное колесо: повествованье в отмеренных сроках в четырех Узлах. – Узел I: Август Четырнадцатого. Книга 1. – М.: Время, 2006. – 432 с.

12. Солженицын А.И. Собрание сочинений в 30 томах / А.И. Солженицын. – Т.8. Красное колесо: повествованье в отмеренных сроках в четырех Узлах. – Узел I: Август Четырнадцатого. Книга 2. – М.: Время, 2006. – 536 с.

Н.Н. Ступницкая