Булат Окуджава с гитарой

«— А все же — почему именно гитара? — спросили как-то Булата Шалвовича. — Ведь после войны, помнится, был в чести аккордеон…

— Ну, тут тоже есть какая-то традиция — цыганского и русского романса, песен в этой традиции Александра Полежаева и Аполлона Григорьева. Не говоря уж о мировой традиции… А у меня так случилось — кто его знает почему. Аккордеона я не любил, любил музыку, но играть ни на чем не умел. У моей тети, у которой я жил, было пианино, и я одним пальцем иногда наигрывал какие-то там штучки — вот и все, что было… Кстати, я до сих пор мотивы моих песенок подбираю не на гитаре, а так — одним пальцем на пианино. А потом у меня в руках появилась гитара. И она как-то пришлась по мне: легкая, удобная, звук удивительный…

— А при каких это было обстоятельствах, не помните? Это ведь всем будет очень интересно узнать…

— Я помню очень хорошо, это совсем простая история. Это было в Тбилиси после фронта,мне было 22 года, я был студентом, я женился, и мой тесть — военный — умел играть на мандолине «Светит месяц» и еще знал три аккорда на гитаре. Этим трем аккордам он и меня выучил. Вот мы и играли с ним «Светит месяц» — он на мандолине, я на гитаре». (Интервью журналу «Сельская молодежь», май 1987.)

Вспоминает Ирина Живописцева, сестра первой жены Булата Шалвовича Галины: «В 1947 году Булат и Галка поженились… Отец был назначен начальником политотдела строительной войсковой части… Мой отец в молодости учился играть по нотам на гитаре, мандолине, балалайке, превосходно играл по слуху… играли по нотам серьезные классические вещи… Пианино не было, но гитара, мандолина и балалайка вполне заменяли этот инструмент… Вскоре он (Булат) начал по слуху подбирать мелодии на гитаре (отец был его наставником), а потом аккомпанировал себе… Папе присвоили звание полковника… Под аккомпанемент Булата на гитаре мы все славили Василия Харитоновича Смольянинова, нашего отца и тестя Булата.

…Научившись играть на гитаре, Булат сразу начал подбирать мелодии к своим стихам. Возможно, они складывались одновременно или мелодия опережала стихи. Запомнилась одна из первых мелодий (а может, первая?) на стихи «Гадалка» («Эта женщина! Увижу и немею»)». (В кн.: «Опали, как листва, десятилетья…», СПб, 1998)

Страна должна знать своих героев! Именно этот человек «показал три гитарных аккорда» будущему основоположнику авторской песни — жанра, вернувшего гитаре, презренному «инструменту парикмахеров», статус верного спутника поэзии. «Когда я начинал, никакой популярности не было. Наоборот, гитара считалась мещанским инструментом и всячески охаивалась. Да я и стал ею пользоваться, потому что мне нравится гитарный звук, и потому что она была удобная, и потому что я, не умеющий играть, вдруг на ней смог с помощью трёх аккордов что-то такое… Музыка меня переполняла, а сопровождать я не мог». (22 октября 1983 года. В кн.: «Я никому ничего не навязывал…», М., Вагант, 1997)

Булат Шалвович, видимо, несколько лукавил, говоря именно о трёх аккордах. Смею предполагать, что их было не менее семи: уже в песне «Эта женщина» (если песня написана действительно в 1947, а не в 1959 г., как принято считать) использовано пять аккордов (Am, Dm, E7, G, C), а в «Неистов и упрям» есть и ещё один (A7). Хотя что правда, то правда: на всех известных мне записях Окуджава играет один и тот же аппликатурный набор аккордов, а слышимое разнообразие тональностей происходит исключительно из-за различной настройки гитар на этих фонограммах.

«— Насчёт гитары. На чём Вы играете — семи ли, шести ли, какой-то строй особый?
— Когда-то кто-то мне сказал, что это цыганский строй». («Я никому ничего не навязывал…»)

О настройке гитары Окуджавы (семиструнная с повышенной на полтона 5 струной) я уже писал (см. «Люди и песни» №2? за 2004 г.). На фонограммах зафиксирована настройка инструмента в весьма широком диапазоне — от обычного соль мажора до «сверхнизкого» ремажора, включая почти все промежуточные варианты. Какой же строй «правильный»? Исторический парадокс: у Окуджавы долгие годы своего инструмента не было. В фильме «Срочно требуется песня» (1967) зафиксирован сюжет, в котором автор, исполнявший в фильме только что написанную «Песенку о ночной Москве», сетует на отсутствие нормальной гитары и снимает со шкафа «детскую» гитарку-недомерок, т.н. терцовую или, как сейчас принято обозначать в магазинах, ¾, если не ½. В 1984 году в ответ на просьбу журналиста ленинградской «Смены» (№18) сфотографировать его с гитарой Окуджава ответил:

«— А у меня нет гитары.
— У вас нет гитары?! А та, с которой выступаете?
— Как правило, случайная.
— Как же тогда сочиняете песни?
— Дома есть пианино. Одним пальцем подбираю на нем мелодию, потом с ходу перекладываю на гитару…
— Трудно представить, что вот так, «с ходу»… У вас же чаще всего достаточно сложные
мелодии…
— Но ведь гитара у меня — инструмент аккомпанирующий, поэтому достаточно нескольких аккордов, а вот голос создает мелодию, там все тонкости…»

О настройке рассказывает музыковед В. Фрумкин: «”Понизе, понизе!” – любил повторять Булат, когда мне случалось перед его выступлениями настраивать его гитару, особенно когда в Америке перестраивал шестиструнную, которой он не владел, на семиструнную (Булат умел обходиться без средней струны – «ре»). Его преследовал страх, что он не вытянет высоких нот, перед исполнением «Песенки о молодом гусаре» предупреждал, что в припеве может пустить петуха. Я, признаюсь, приложил руку к этой его фобии: настроил однажды инструмент чуть ли не на тон выше. Волновался, спешил, под рукой ни рояля, ни камертона (а абсолютным слухом Бог меня не наградил)…» (В кн.: Певцы и вожди, Н-Новгород, 2005.) И подобных случаев было предостаточно.

Постоянная гитара появилась, видимо, после поездки в Америку в 1990 г. России не удалось обеспечить своего великого певца русской семистрункой, и до последних дней Окуджава так и играл на американском «дредноуте», исключив из строя редко использующуюся 4 струну. К этому времени сложился сценический дуэт двух Окуджав — Булат Шалвович стал выступать с сыном, очень аккуратно и бережно аранжировавшим песни отца на фортепьяно. Настройка стала стабильной: h g# e A E H1. На семи струнах было бы h g# e H A E H1, как когда-то в Политехническом, на съемках фильма «Июльский дождь»…

Если свести всё тональное разнообразие к этой семиструнке, то гармонический арсенал Окуджавы составят две минорных и одна мажорная тональности: Ля минор (с параллельным До мажором), одноименный Ля мажор и примкнувший к ним Си минор. Отмечены также по крайней мере один случай отклонения в параллельную Ля мажору тональность Фа диез минор («Вилковская фантазия») и один случай — в До минор («Быстро молодость проходит…»).

Обратите внимание: для того, чтобы на шестиструнке аккорд Am (да и E7 тоже) звучал совсем «по-окуджавски», играть его надо без первой струны. Все переборы следует играть по 4,3 и 2 струнам (в Am это ноты e, a и c соответственно), не забывая о чередовании соответствующих басов.

Тональность Си минор Окуджава использует сравнительно редко и как правило в очень простых песнях (например, двухаккордовые «Ванька Морозов», «Черный кот» или более сложная трехаккордовая «Я пишу исторический роман»). Забавно, что именно эту последовательность М. Анчаров называл «три солдатских аккорда». Уж не их ли показал подполковник политслужбы студенту филфака в далеком 1947 году?

Окуджава активно использует запрещенный во всех классических школах прием — прижимает басовые струны большим пальцем левой руки . Попробуйте сверху грифа дотянуться большим пальцем до 4 струны, и вам станет понятнее, почему автор держал гитару несколько наклонив ее к себе:

(Большой палец левой руки активно используется в игре, например, на балалайке. Видимо, на заре становления русской семиструнной гитары использовать большой палец было обычной практикой.) Постановка правой руки Булата Шалвовича тоже, мягко говоря, не классична: запястье прижато к подставке. И оправдывает все эти неправильности только результат — а именно качество звука. А звук окуджавской гитары всегда был удивительно хорош: узнаваемый по тембру, без призвуков и дребезгов — все игралось просто, но чисто и сочно (звукоизвлечение, кстати, безногтевое, а струны стальные).

«…Хорошую гитару люблю, — говорил Окуджава. — Не испанскую, не классические произведения. Нет. А именно вот  романсовую гитару — русскую романсовую гитару — я очень люблю. Очень люблю. Звук её, звук, переборы». («Я никому ничего не навязывал…») «Я даже несколько раз в зрелом возрасте пытался освоить азбуку — не получилось. С одной стороны, не хватало времени, с другой — это было и смешно, и странно. Не думаю, что я должен быть виртуозом-гитаристом, может быть, мне это даже помешало бы, но хорошо владеть гитарой и позволять себе командовать ею, а не ждать от нее милостей — это очень важно». (Собеседник №11, март 1987)

Музыковед М.В. Каманкина в своей диссертации (выдержки из нее опубликованы в книге «Окуджава. Проблемы поэтики и текстологии. М.: ГЦКМ В.С.Высоцкого, 2002) подробно рассматривает особенности музыки Б. Окуджавы: «Распространён в песнях Окуджавы приём ладовой переменности: песня, начавшаяся в мажоре (миноре) заканчивается в параллельном ладу. Это «Часовые любви», «Дежурный по апрелю», «Песенка старого шарманщика», «Пожелание друзьям», «Союз друзей», «Дальняя дорога» и другие. Каждый раз это имеет свой особый художественный смысл, связанный с образом стихотворения». Речь идет о излюбленной окуджавской последовательности аккордов C G7 C (E7) Am Dm E7 Am.

Александр Костромин

Таруса. 9 марта 2013 года

Без семьи Виноградовых культурная жизнь Тарусы намного бы обеднела. Об известном писателе Анатолии Корнельевиче Виноградове вспоминает его дочь Надежда Анатольевна, почетный академик Российской академии художеств, известный историк искусства, тонкий знаток стран Дальнего Востока, автор более двадцати книг.

Надежда Анатольевна родилась, росла и училась в Тарусе,которая присутствует в ее московском доме в родных тарусских пейзажах — чудесных акварелях и пастелях Василия Алексеевича Ватагина, «доброго гения нашей семьи», как о нем отзывается Надежда Анатольевна. Великолепен пастельный портрет молодого Анатолия Корнельевича, также выполненный Ватагиным и никогда не публиковавшийся. И с особым трепетом написан портрет сестры писателя — певицы Нины Корнельевны за роялем. Дочь Надежды Анатольевны — Татьяна Владимировна Толстая — пошла по стопам матери: она специалист по древнерусскому искусству, недаром в древнерусском храме ее крестил Константин Георгиевич Паустовский.

Отец мой, писатель Анатолий Корнельевич Виноградов, принадлежал к плеяде тех целеустремленных, искренних и активных интеллигентов, которые так много сделали для возрождения нашей отечественной культуры XX столетия.

Жизнь его не была легкой. Насыщенная неустанным трудом, почти непрерывным преодолением препятствий, она протекала бурно и напряженно. Анатолия Корнельевича Виноградова больше знают как писателя, автора исторических романов «Три цвета времени», «Осуждение Паганини», «Стендаль и его время».

Менее известен он как ученый-исследователь, литературовед, переводчик, собиратель, организатор библиотечного дела Румян-цевской, а впоследствии и Ленинской библиотеки. Совсем не известен он широкой публике как библиофил, один из учредителей Русского общества друзей книги (РОДК), как дипломат и даже летчик. Хотя в своей писательской и научной деятельности он соприкасался со многими известными и даже знаменитыми людьми, такими, как Анатолий Васильевич Луначарский, Игорь Эммануи-лович Грабарь и Алексей Максимович Горький, с которым вел постоянную переписку. Именно Горький писал предисловия к его книгам.

О жизни Анатолия Корнельевича существует весьма мало публикаций. К ним можно отнести лишь вступительные статьи к «Избранным произведениям», появившимся в 1960-х — 1987 годах, статью писателя Евграфа Кончина «Уполномочен принимать все меры» в «Альманахе библиофила» (1980), его же книгу «Эмиссары восемнадцатого года» (1981) и статью Абрама Ирлина «Малоизвестные страницы жизни и творчества Анатолия Виноградова» в сборнике «Невский библиофил» (1997). В своей статье Ирлин приводит очень точное высказывание Виктора Шкловского о моем отце: «А. К. Виноградов имел очень тяжелую литературную жизнь. Он — писатель недооцененный, его придется раскапывать и восстанавливать». Я тоже далеко не достаточно знала своего отца, поскольку судьба разъединила нас, когда я была еще ребенком. Однако все то, что было связано с ним в мои детские годы, ярко запечатлелось в памяти.

Для того чтобы дать большее представление о творческой личности отца, начну с его биографии, известной мне как по литературным источникам, так и по рассказам моих близких — мамы, бабушки, сестры отца — моей тетки.

Анатолий Корнельевич родился 9 апреля 1888 года в селе Полотняный завод Калужской губернии, которое принадлежало семейству Гончаровых (неудивительно, что крестной матерью новорожденного стала Екатерина Дмитриевна Гончарова, племянница Натальи Николаевны Пушкиной).

И отец, и мать его были учителями. Отец преподавал математику, мать — русский язык и литературу. Вскоре после рождения сына семья переехала в Тарусу, где ими был выстроен дом, посажен красивый сад и заведено хозяйство. Когда семья Виноградовых перебралась в Москву, Таруса продолжала оставаться родным домом, куда все съезжались летом.

Корнелий Никитич (так звали деда) стал преподавать в различных московских учебных заведениях и в первые советские годы организовал в Тарусе «взрослую школу», сыгравшую немалую роль в просвещении Тарусского уезда; впоследствии он был удостоен звания «Заслуженный учитель РСФСР». Надежда Николаевна, урожденная Гумилевская (так звали мою бабку), открыла собственную школу — маленький домик рядом с теперешним Музеем изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (этот дом с именной табличкой существовал и тогда, когда я стала совсем взрослой).

Вскоре родилась в семье Виноградовых и дочка — Нина, красивая, отважная девочка, будущая певица с прекрасным контральто.

Началась московская жизнь. Анатолий был принят в Московскую классическую гимназию, которую окончил в 1906 году. Уже в гимназические годы проявились его литературные способности.Он начал писать стихи и делать переводы. Особенно нравился ему Мицкевич. Надежда Николаевна была полькой, и Анатолий рано выучил польский язык. Но и другими европейскими языками он овладевал легко и быстро.

По окончании гимназии отец мой поступил на физико-математический факультет Московского университета. Однако через два года понял, что ошибся, и перешел на историко-филологический факультет, который окончил в 1912 году с дипломом первой степени. Еще студентом он начал бесплатно сотрудничать в Румянцев-ском музее (в том прекрасном здании, выстроенном Баженовым, которое сейчас в таком запущенном виде возвышается над Моховой улицей).

По окончании университета его зачислили туда же на должность помощника библиотекаря. Тогда он и не предполагал, что вскоре станет директором этого музея. Еще со студенческих лет отец был членом «Общества свободной эстетики», объединявшего поклонников нового искусства. Здесь он завязал знакомства и подружился с поэтом Эллисом, сестрами Тургеневыми, поэтом, а впоследствии священником Сергеем Соловьевым. Круг его литературных интересов привел его в 1909 году в Ясную Поляну, где он трижды беседовал с Львом Николаевичем Толстым. Об этих встречах он потом написал в предисловии к книге «Шейх Мансур».

В 1913 году его посылают в научную командировку в Италию, Францию и Австрию, где он увлеченно работает в архивах. Увлеченность творчеством Стендаля и Байрона определила его дальнейшую творческую судьбу и ярко отразилась в написанных им впоследствии книгах. Научные планы отца нарушила Первая мировая война. В 1915 году его призвали в действующую армию, и он два года прослужил санитаром во Второй кавалерийской дивизии. Лишь в 1917 году, получив тяжелую контузию (и георгиевские отличия за храбрость), был демобилизован и вернулся в Румянцев-ский музей, где стал работать ученым секретарем.

Началась новая полоса его жизни уже при советской власти. Отец попутно со своей работой был назначен заместителем заведующего библиотечным отделом Наркомпроса. Теперь уже ни одно библиотечное мероприятие не обходилось без его участия. Он работает также и как член Комиссии при Моссовете по охране памятников старины и художественных сокровищ. Огромная и очень трудная работа велась им по спасению и приему брошенных усадебных библиотек. «Анатолий Корнельевич, — писал уже позднее, в 1924 году, П. П. Малиновский (народный комиссар имуществ республики), — был первым из весьма немногих в то время интеллигентов, пришедших добровольно на помощь советской власти. Он оказал неоценимые услуги как по сохранению Румянцевского музея, так и по охране вообще московских культурных ценностей, увлекая своим примером товарищей по специальности».

Из брошенных старых усадеб отец на лошадях и телегах вывозил книги, картины и гравюры, спасая их от расхищения. Каждая из книг и картин, пополнявшая Румянцевский музей, тщательно учитывалась им и фиксировалась. Порой он и сопровождающие его ученые находили библиотеки уже разграбленными. Так, например, было в усадьбе Корсаковых в селе Тарусово. Пришлось собрать крестьянскую сходку, где отец объяснил крестьянам значение для народа культурных ценностей и обратился к ним с пламенным призывом помочь культуре страны. Этот призыв оказал свое действие, и расхищенные книги были возвращены.

В 1918 году, после подписания Брестского договора, отцу как члену Коллегии Народного комиссариата имуществ республики поручили работу по спасению культурных ценностей от притязаний кайзеровской Германии. А в конце 1920 года направили в качестве эксперта в Ригу для участия в мирных переговорах с Польшей. В состав делегации входили также академик С. Ф. Ольденбург, художник и искусствовед И.Э. Грабарь. Вместе и порознь они написали ряд статей, опубликованных в рижской газете «Новый путь». В их числе была и статья, посвященная судьбе дневника Пушкина, ставшего достоянием Румянцевского музея.

По возвращении из Риги в 1921 году отца назначают директором Румянцевской библиотеки, выделившейся из музея и впоследствии переименованной в Библиотеку им. В.И. Ленина. В личной судьбе отца также происходят перемены. В 1919 году он женится на моей матери — Елене Всеволодовне Козловой, молодой сотруднице Румянцевской библиотеки. В 1921 году у них родился сын Юрий (19-летним юношей он погиб на фронте в 1943 году), а в 1923 году в Тарусе летом родилась и я. Времена были суровые, и мама несла меня из родильного дома в простой бельевой корзине с ручкой. Тогда и состоялось мое первое знакомство с братом, который вышел навстречу и спросил: «Аличка, что несешь, неужели сестричку?» Это первое свидание положило начало нашей долгой и большой дружбе с братом, моим рыцарем, защитником и покровителем.

Настала пора рассказать и о Тарусе, где я родилась и выросла, которой обязана своими детскими впечатлениями, навсегда врезавшимися в память. Сейчас все восхищаются Тарусой, но в те далекие времена она была гораздо уютней.

Городок этот, расположенный на высоком берегу Оки, был тихим, очень цельным, и от него, как и от многих русских провинциальных городов, веяло миром и покоем. Отец страстно любил Тарусу, любил отцовский дом и тосковал по нему, даже живя в Италии.

В Тарусе, волею судеб, жило много людей высокой культуры. Отец дружил с Мариной и Анастасией Цветаевыми, семьей Некрасовых (бывших инспекторов московских гимназий), врачами Добротворскими, и особенно с Василием Алексеевичем Ватагиным, добрым гением нашей семьи, талантливым художником и скульптором-анималистом. По соседству с нами каждое лето жил и пейзажист Крымов. Бывали в доме Бальмонт, Алексей Толстой, сестры Крандиевские…

Наш тарусский дом был одним из центров культурной жизни города. Это было просторное бревенчатое строение с мезонином и густым садом. Он и сейчас стоит на высоком берегу Оки напротив Воскресенской горы, над вечно журчащим источником (моя тетка Нина Корнельевна продала его после смерти отца писателю Н. Богданову). Но все же несколько лет тому назад тарусские власти открыли на нем мемориальную доску в память о моем отце.

Сейчас дом выглядит облезлым и печальным с дурацкой керамической пристройкой. А тогда — в моем детстве — он казался мне, да и в самом деле был, наверное, удивительно красивым. Недаром Ватагин так часто писал его. Дом весь был наполнен жизнью. В большой комнате стояло пианино, на котором играли и пели и Нина Корнельевна, и приходившие к ней молодые подруги. Над столом, покрытым персидским ковром, висела старинная керосиновая лампа с огромным стеклянным абажуром. На полках по бревенчатым стенам были расставлены народные игрушки: смешные «дамы и гусары», керамические обливные куманцы. Стеньг украшали прекрасные ватагинские картины, пейзажи и портреты отца и Нины Корнельевны за роялем.

Но самым притягательным местом была печка, беленая и расписанная двоюродной сестрой отца и тетки художницей и основательницей Тарусской вышивальной артели Маргаритой Гу-милевской, — огромными синими вазонами с яркими декоративными цветами. За окном стояли липы, а из окон открывался вид на далекий лес Улай и белые строения усадьбы Поленовых. Ветки жасмина прислонялись к окнам застекленной террасы, выходящей в сад, голубела привезенная Ватагиным из Персии ель, и в глубине сада среди грушевых и яблоневых деревьев стояли ульи с пчелами, которых на зиму закрывали в утепленный сарай — омшаник.

Надежда Николаевна, моя бабушка, была человеком далеко не заурядным. Она организовала тарусскую библиотеку и театр, где шли как оперные, так и драматические спектакли. Помню, как ставили «Снегурочку» Островского, и Нина Корнельевна пела арию Леля. Сохранилась ее прелестная фотография, где она сидит на дереве в лаптях, косоворотке, со свирелью в руках и в венке из цветов на голове. Местные жители с охотой участвовали в этих спектаклях как в качестве зрителей, так и актеров.

Отец приезжал в Тарусу не на все лето, так как всегда был очень занят. Каждый его приезд был большим праздником для нас, детей. Мы часто встречали на пристани белый пароход, который почему-то всегда, не доплывая до места, садился на мель. А когда он все-таки появлялся, счастью не было предела. Отец привозил разные интересные книги и часто читал нам вслух. Особенно любил он читать стихи и помнил наизусть многие. Он первый приобщил нас к поэзии и научил понимать Блока и Маяковского. Помимо чтения, с его приездом были связаны походы за грибами, прогулки по замечательным тарусским окрестностям и катания на лодке. Особенно запомнились поездки на Барановские мели за цветной глиной, из которой потом все лепили разные фигуры.

В 1925 году отец заболел и ушел с директорского поста, сохранив за собой руководство научным отделом библиотеки. С этого времени он полностью посвятил себя литературной деятельности. В 1928 году вышла его книга «Мериме в письмах к Соболевскому», за которую ему дали Академическую премию и избрали членом Общества любителей русской словесности. В этом труде, как о том писал академик Е,В. Тарле, «Виноградов не только обнаружил обширнейшую эрудицию, не только привлк самые разнообразные материалы, но с замечательной чуткостью, тонкостью и пониманием воскресил перед читателем целую эпоху культурной истории, первых двух третей XIX века». К вышедшей в 1931 году книге «Три цвета времени» Горький сам взялся написать предисловие, назвав ее «замечательно интересной книгой». С тех пор он внимательно следил за писательской деятельностью отца, поддерживая его начинания и давая советы.

Я не могу в этом кратком сообщении перечислить подробно все работы отца. Их список слишком обширен. Назову лишь главные. Это вышедшие в 1936 году «Байрон» и «Осуждение Паганини», а также «Черный консул» — книга, навеянная стендалевскими размышлениями об эпохе Наполеона, «Повесть о братьях Тургеневых» (1932), замечательных людей пушкинской поры. Я прекрасно помню, как вечерами среди друзей отец читал еще не напечатанные главы из этой книги и как мы, дети, затаив дыхание слушали и восхищались, многого не улавливая, но сознавая значительность этой рукописи.

Приходили в дом разные писатели и художники. Помню, как пришел к нам в гости с большой палкой в руках Корней Иванович Чуковский, а мы спрятали эту палку, что вызвало большой переполох. Помню, как приходил талантливый импровизатор Зубакин и читал мгновенно созданные им стихи. Как я ни была мала, но и меня тогда поражала их музыкальность. Запомнилась только одна строка: «Вот мчится всадник, вот мчится вскачь, кровавым горлом трубит трубач».

Далеко не все, что писал Виноградов, вызывало в те времена одобрение прессы. Его не только хвалили, но много — и подчас несправедливо — ругали. Ранимый и душевно очень уязвимый отец воспринимал нападки на него очень болезненно, но упорно продолжал работать. Более пятидесяти русских и зарубежных книг вышло под редакцией, с предисловиями и комментариями Виноградова. В 1939 году за свою литературную деятельность он был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

В 30-е годы жизнь Анатолия Корнельевича резко изменилась. Он развелся с моей матерью и женился вторым браком, от которого у него родились два сына — Адриан, а позже уже в начале 40-х годов — Клим. Отцу хотелось работать, хотелось расширить свое поле деятельности, и он, продолжая оставаться писателем, как в старые годы, вновь надел военную форму и стал летчиком-наблюдателем. Во время Великой Отечественной войны, несмотря на возраст, он совершает вылеты в тыл врага, публикует военные корреспонденции. За свои летные заслуги получает звания — сперва майора, а затем подполковника и награждается орденом Красной Звезды.

Однако к концу войны обострившееся тяжелое заболевание, гибель старшего сына, отсутствие литературных заказов, семейные неурядицы, грубая критика романа «Хроника Малевинских» (М., 1941) привели отца к депрессии, а затем и к самоубийству в 1946 году.

Лишь много лет спустя в литературной среде вспомнили о нем, переиздали его книги и оценили творчество Анатолия Виноградова по заслугам.

Н.А. Виноградова

Г.В.Векшин — руководитель студии

28 октября в Галерее искусств «Печатный двор Ивана Федорова» на Садовой-Спасской состоялась творческая встреча литературной студии «Полиграфомания” с авторами и создателями недавно отрывшейся выставки художников Московского Политеха «Книжные традиции».

Участники мероприятия обсудили выставку, поделились новостями творческой жизни и планами, провели маленький концерт.

Открыла встречу Катерина Рябинина — художественный руководитель Галереи искусств. Она рассказала, что основной идеей выставки было объединить работы разных эпох, времен и поколений. О своем видении искусства рассказала художник-автор выставки Елена Абдулаева.

Катерина Рябинина

В стенах галереи в это вечер собрались истинные ценители книжного искусства — художники, писатели и издатели, неравнодушные не только к графике, но и к поэзии и музыке. Среди выступающих были известные участники литературной студии и молодые поэты, которые только начали свой творческий путь. На сцену вышли Ксения Мельникова, Татьяна Коник (лауреат Турнира поэтов этого года). О роли художника в современной жизни говорил руководитель студии «Полиграфомания» профессор Георгий Викторович Векшин, с новыми стихами выступили хорошо известные публике поэты Максим Маркевич, Сергей Гейченко и Георгий Шерстнев. Стихотворение Артема Борисова, который не смог присутствовать на встрече, прочитал Евгений Младшнев.

Музыкальная часть вечера прошла в компании Романа Ухина, Ирины Шпилевой и Наталии Москалёвой, при участии блюзмена и лидера группы «Станция мир» Владимира Кожекина. Они зарядили аудиторию песнями «Карман ваты» и «King of the Вongo».

«Мини-хорик»

Порадовала своим присутствием и Евгения Ловгун, недавно одержавшая блестящую победу на Восьмом открытом турнире поэтов Полиграфа-Политеха. Она прочитала лирическое стихотворение «Расчеши мои волосы, мама… » и представила свою первую книгу, созданную дружеским коллективом релакторов и художников.

Дарья Жигалова, студентка факультета журналистики, покорила всех присутствующих своими стихами и песнями под гитару.

Вечер прошел в живой и непринужденной атмосфере. Каждый смог почувствовать себя частью творческий жизни «Полиграфомании» и согреться вдохновением в холодный октябрьский вечер. «Высокая мечта состоит в том, что редакторы, журналисты, да и кто угодно, — начнут наконец-то учиться жить у художников — учиться у них самоотверженно работать на творческий результат»,- сказал Г.В.Векшин.

Дорофеева Александра