Правовым основанием взыскания убытков в качестве меры ответственности является нарушение гражданского права. Деликт является одним из ключевых оснований возникновения обязательства по возмещению убытков. Деликтная ответственность и правила взыскания убытков в качестве способа возмещения вреда, причиненного личности или имуществу лица, регулируются прежде всего нормами гл. 59 ГК РФ, а также рядом
иных норм (например, ст. 16 ГК РФ). Деликт может влечь не только возмещение убытков, но и такие санкции, как возмещение вреда в натуре (ст. 1082 ГК РФ), возмещение морального вреда (ст. 151 ГК РФ) или иск о пресечении причиняющей ущерб деятельности (ст. 12, 1065 ГК РФ). Деликтная ответственность по общему правилу строится на началах вины. При этом наличие вины предполагается, и обратное должно быть доказано правонарушителем (п. 2 ст. 1064 ГК РФ).

Вина проявляется в форме умысла или неосторожности (как простой, так и грубой), если из закона не следует, что ответственность наступает только при умысле или при умысле и грубой неосторожности. Неосторожность имеет место тогда, когда лицо не предприняло тех действий, которые предприняло бы на его месте заботливое и осмотрительное лицо в целях избегания причинения вреда (п. 1 ст. 401 ГК РФ, применяемый в деликтном праве по аналогии). В то же время в силу закона в ряде случаев деликтная ответственность строится на началах риска и носит безвиновный характер (например, так возмещаются убытки в связи с причинением вреда в результате деятельности, создающей повышенную опасность для окружающих (ст. 1079 ГК РФ)).

Деликт может состоять в посягательстве на абсолютные личные неимущественные права (например, здоровье потерпевшего, его репутацию, честь или достоинство, свободу, неприкосновенность частной жизни и т.п.), а также на абсолютные имущественные права (например, право собственности на вещи, исключительные права и др.). Посягательства на абсолютные права неправомерны, если обратное не установлено законом. В этом суть абсолютных прав: они охраняются от посягательств третьих лиц, и все третьи лица должны воздерживаться от посягательств на такие права. Посягательство может происходить в форме причинения физического вреда объектам таких прав (вещам, здоровью лица и т.п.) или при игнорировании данных прав в иной форме (например, присвоении чужой вещи, использовании чужой интеллектуальной собственности, лишении человека свободы, диффамации и т.п.). Если кто-то незаконно удерживает человека, он обязан возместить последнему убытки и моральный вред, несмотря на то что какого-то физического вреда человеку не причинено. Если кто-то сгружает щебень перед гаражом собственника и мешает тому использовать свое право собственности на автомобиль, собственник может не только заявить негаторный иск, но и потребовать возмещения убытков в виде упущенной выгоды, возникшей в результате невозможности использовать свою вещь в течение определенного срока.

Более спорным является допущение возмещения деликтным иском убытков, причиненных в результате посягательства на относительные имущественные права (например, права требования по обязательству), а также убытков, которые возникают у пострадавшего в связи с неправомерным (противоречащим конкретным нормам закона или недобросовестным) поведением другого лица в ситуации, когда никакое конкретное (абсолютное или относительное) имущественное или личное неимущественное право пострадавшего не нарушено. Здесь мы оказываемся в эпицентре жарких споров о пределах деликтного права. Главный обсуждаемый в связи с этим вопрос – это вопрос о возможности взыскания деликтным иском чистых экономических убытков / потерь (pure economic loss). Под чистыми экономическими убытками обычно понимают убытки в виде понесенных расходов или упущенной выгоды, возникающие в имущественной сфере потерпевшего в результате неправомерных (формально незаконных или недобросовестных) действий делинквента, не представляющих собой прямого посягательства на те или иные абсолютные (личные неимущественные или имущественные) права пострадавшего.

Понятие «чисто экономические убытки» указывает не на особый вид убытков, а на правовое обоснование взыскания убытков деликтным иском. Впрочем, само понятие чистых экономических убытков вызывает дискуссии. В ряде случаев взыскание таких чисто финансовых потерь прямо предписано законом. Например, ст. 16 ГК РФ предусматривает возмещение убытков, возникших в результате незаконных действий (бездействия) государственных органов или органов местного самоуправления; ст. 178 и 179 ГК РФ предусматривают возмещение убытков, возникших у стороны сделки, совершенной данной стороной в результате обмана, введения в заблуждение или угрозы, а также в результате недобросовестного использования контрагентом стечения тяжелых обстоятельств; ст. 1088 и 1089 ГК РФ предписывают возмещение убытков в результате потери кормильца в результате деликта; ст. 1084 ГК РФ устанавливает возможность возмещения расходов на погребение жертвы деликта; п. 3 ст. 37 Закона о защите конкуренции говорит о возмещении убытков в результате нарушения антимонопольного законодательства и т.п.

Наконец, в категорию чисто экономических убытков попадают потери, возникшие вследствие недобросовестного ведения переговоров (преддоговорная ответственность) (ст. 434.1 ГК РФ). Например, если вследствие недобросовестного ведения переговоров одна из переговаривающихся сторон утрачивает возможность заключения выгодного контракта с другим контрагентом, ни имущество, ни личные блага потерпевшего не страдают, однако финансовые потери могут быть очевидны и должны быть возмещены. Эти примеры можно продолжить. Во всех этих прямо указанных в законе примерах одно лицо в результате своих неправомерных (нарушающих конкретные нормы закона либо очевидно недобросовестных) действий провоцирует возникновение у потерпевшего расходов или утрату им некой имущественной выгоды, но при этом данные финансовые потери не являются следствием того, что такое поведение ответчика посягает на конкретное абсолютное право истца. По сути, здесь взыскание убытков защищает не столько нарушенное право, сколько пострадавший законный интерес. На это, например, прямо указано в п. 3 ст. 37 Закона о защите конкуренции применительно к взысканию убытков с нарушителя антимонопольного законодательства. Возможно ли возмещение чистых экономических убытков за рамками указанных в законе прямо случаев? Чтобы ответить на этот вопрос, нам следует сформулировать общее отношение российского права к применению деликтного иска в целях возмещения чистых экономических убытков.

В различных правопорядках эта проблема решается по-разному. Учитывая то, что в данном случае обсуждается внедоговорное причинение убытков, решение указанной проблемы во многом зависит от общей концепции деликтного права, а именно построено ли частноправовое регулирование на системе французского генерального деликта (принцип «любой неправомерно причиненный вред подлежит возмещению») или немецкого подхода с закрытым перечнем охраняемых деликтным правом благ и прав (принцип «возмещается только вред, причиненный тем благам или правам, которые указаны в законе»). В рамках системы генерального деликта (например, во Франции) возмещение чисто экономических потерь вызывает меньше догматических сложностей, поскольку нет необходимости определять, какое именно право потерпевшего нарушено и предусмотрена ли законом компенсация за умаление именно этого права, – достаточно неправомерности поведения одного лица, причиняющего убытки другому лицу.

В рамках немецкой системы для компенсации деликтным иском убытков необходимо обнаружить посягательство на то право, которое охраняется деликтным правом (личное или имущественное абсолютные права), а при отсутствии такого посягательства деликтный иск удовлетворяется только в ситуации, когда такое поведение ответчика нарушает прямой законодательный запрет, специально направленный на защиту соответствующего интереса лица, или хотя и не нарушает такой запрет, но представляет собой умышленное поведение, противоречащее добрым нравам. Применительно к российскому законодательству, казалось бы, более обоснованно вести речь о системе закрытого перечня, поскольку у нас законодатель указал, что возмещению подлежит вред, причиненный личности или имуществу гражданина, а также вред, причиненный имуществу юридического лица (п. 1 ст. 1064 ГК РФ). Казалось бы, такая формулировка сочетается с взысканием убытков на случай нарушения личных неимущественных и имущественных прав (при широкой интерпретации, включая обязательственные), но не сочетается с взысканием деликтным иском убытков в ситуации, когда некое правонарушение (обман и т.п.) провоцирует возникновение убытков напрямую, а не в результате первичного посягательства на то или иное личное неимущественное или имущественное право.

Тем не менее ВС РФ в последние несколько лет идет дальше и не только не отвергает принципиально возможность возмещения чисто экономических убытков при отсутствии первичного посягательства на конкретное имущественное или неимущественное право, но и активно развивает концепцию чистых экономических убытков. Так, ВС РФ допустил взыскание убытков со стороны процесса в связи с фальсификацией доказательств, допущенных ее судебными представителями (Определение СКЭС ВС РФ от 20 декабря 2018 г. № 305-ЭС18-14652), взыскание убытков с менеджеров и участников заемщика, обманом предоставивших банку недостоверную отчетность о финансовом состоянии заемщика (Определение СКЭС ВС РФ от 5 марта 2019 г. № 305-ЭС18-15540), взыскание убытков с частного обвинителя, инициировавшего возбуждение заведомо необоснованного уголовного преследования в отношении истца (Определение СКГД ВС РФ от 10 марта 2015 г. № 16-КГ14-37), взыскание убытков с сертификатора, ошибочно выдавшего сертификат соответствия на импортный автомобиль по иску конечного покупателя, купившего автомобиль, а затем столкнувшегося с невозможностью его использования по причине аннулирования сертификата соответствия (Определение СКЭС ВС РФ от 11 мая 2018 г. по делу № 306-ЭС17-18368 (так называемое дело «Магадан-тест»)), взыскание убытков с продавца, совершившего двойную продажу, в пользу лица, не состоявшего с ним в прямых договорных отношениях (Определение СКЭС ВС РФ от 22 мая 2017 г. № 303-ЭС16-19319 (так называемое дело «Бомарше»)). Вместе с тем нельзя не отметить потенциальную опасность для оборота института возмещения чисто экономических убытков.

Она заключается в том, что крайне сложно определить границы применения этого подхода. Разнообразные неправомерные действия (бездействие) субъектов гражданского оборота имеют далеко идущие последствия и могут негативно отразиться на различных интересах третьих лиц. В тех случаях, когда такое неправомерное поведение является умышленным и противоречащим основам нравственности или вовсе уголовным преступлением, оснований для возложений деликтной ответственности больше. Даже если такое поведение нарушает не конкретное субъективное право другого лица, а, скорее, его охраняемый законом интерес тем, что непосредственно причиняет ему финансовые убытки (например, обман или недобросовестная конкуренция), здравый смысл подсказывает, что деликтная ответственность должна наступать. Такие иски удовлетворяются в подобных ситуациях в большинстве стран. Если же те или иные проступки совершены по неосторожности, нередко возникают серьезные сомнения в обоснованности привлечения к гражданско-правовой ответственности, если такие поступки хотя и повлекли убытки для другого лица, но формально не нарушали его право. Часто обсуждаются возможные негативные последствия возложения на участников оборота избыточных рисков. В XIX в. еще Р. Иеринг писал о таких рисках: «Одно неосторожное замечание, подхваченный слух, ложное сообщение, дурной совет, необдуманное решение, рекомендация недостойной служанки ее бывшими хозяевами, ответ на вопрос прохожего об адресе или времени и т.д., – словом, все это при наличии грубой неосторожности повлечет за собой обязанность возместить причиненный ущерб, даже если действия причинившего носили добросовестный характер». В некоторых ситуациях необходимость защиты лица от причинения чисто финансовых убытков посредством деликтного иска абсолютно очевидна. Это, например, прямое посягательство на имущественное относительное право. Имущественное обязательственное право не может быть уничтожено или повреждено так же, как погибает или портится вещь, поскольку такое право носит идеальный характер и имеет своим предметом определенное поведение должника.

Но формально-законодательных преград для защиты обязательственных прав деликтным иском нет. Ведь ст. 1064 ГК РФ говорит о причинении вреда личности или имуществу, а к имуществу ст. 128 ГК РФ относит любые имущественные права, соответственно, и обязательственные права (и это не только безналичные денежные средства на счетах, но и обычные обязательственные притязания). В то же время многие толкуют слово «имущество» в данном контексте ограничительно, имея в виду лишь абсолютные имущественные права. И действительно, ограничительное толкование понятия «имущество» в контексте ст. 1064 ГК РФ вполне возможно. Важно лишь определиться с тем, целесообразно ли это. Как представляется, сужение сферы деликтного права только до защиты вещных или иных абсолютных прав провоцирует сложности, связанные с теоретической неопределенностью в разграничении абсолютных и относительных прав. Так, безналичные денежные средства на банковском счете, безусловно, право сугубо обязательственное, но отрицать абсолютный эффект таких прав странно: все третьи лица должны воздерживаться от прямого вторжения в обязательственные отношения банка и клиента. Например, если ктото крадет деньги со счета клиента, взломав электронное средство платежа клиента, он будет однозначно нести деликтную ответственность перед клиентом. То же касается и определения природы корпоративных прав, бездокументарных ценных бумаг.

Например, если злоумышленник подделал документы и спровоцировал списание облигаций или акций со счета правообладателя, причиненный ущерб такое лицо должно возместить (в том числе в результате удовлетворения гражданского иска в уголовном процессе). Возможно прямое посягательство и на иные обязательственные права. Например, в ситуации, когда мошенник, подделав доверенность на приемку груза, получает от имени покупателя на складе поставщика товар, который причитался покупателю, последний, конечно же, может предъявить свои претензии поставщику, поскольку тот в силу ст. 312 ГК РФ несет риск передачи объекта предоставления неуполномоченному кредитором лицу, но поставщик может впасть в банкротство. Было бы странно, если бы покупатель не мог предъявить в такой ситуации деликтный иск соответствующему мошеннику. Современные условия экономики постепенно формируют среду, в которой наиболее ликвидным имуществом оказываются имущественные права сугубо обязательственной природы. Собственность на вещи постепенно теряет свое первостепенное значение в век цифровых технологий, бездокументарных ценных бумаг, каршеринга и иных форм аренды, безналичных денег, цифровых активов и других активов, структурируемых за счет частных обязательственных сделок. Отказ в защите кредиторов от прямых неправомерных и виновных посягательств третьих лиц на данные имущественные права было бы недальновидным решением. Но, как представляется, ответственность в таких ситуациях может наступать только тогда, когда речь шла об умысле.

Возможность прямого посягательства на обязательственное право со стороны третьих лиц в форме простой неосторожности может вызывать серьезные сомнения. Все-таки по умолчанию нарушить обязательственное право может только должник. Могут быть также ситуации, в которых неправомерное поведение должника не представляет собой прямое посягательство на относительное право потерпевшего, но тем не менее финансовые потери ему причиняет, и при этом возникают основания для возмещения таких потерь. Далее приведем несколько типичных ситуаций, которые обычно обсуждаются в контексте проблематики чистых экономических убытков. Во-первых, выше речь шла о прямых посягательствах на относительное имущественное право. Куда более сложная ситуация возникает тогда, когда поведение третьего лица само по себе напрямую право кредитора не нарушает (не лишает кредитора его права, как в примере со списанием средств со счета в результате взлома электронного средства платежа клиента третьим лицом), а способствует такому нарушению должником. Казалось бы, здесь ответственности третьего лица быть не должно. Многие считают, что в силу относительной природы обязательства у кредитора нет права требовать от всех третьих лиц воздержания от поведения, которое может спровоцировать нарушение должником своих обязательств, а нарушить обязательственное право кредитора может только должник. Соответственно, невозможно нарушение обязательственного права третьим лицом.

Можно говорить о нарушении интереса кредитора, но не о нарушении обязательственного права третьим лицом, помогающим должнику нарушить свое обязательство или провоцирующим такое нарушение в иной форме. Но целесообразность подобного прочтения закона небесспорна. Вполне мыслимо предположение о том, что кредитор по обязательственному праву имеет абсолютную защиту против любых действий третьих лиц, знающих о таком праве и осознанно, умышленно способствующих его нарушению. Но эта проблематика вызывает множество споров, и однозначных ответов в практике ВС РФ пока нет. Приведем несколько примеров. Третье лицо подговаривает должника нарушить свое обязательство или способствует такому нарушению, войдя с должником в сговор. Например, третье лицо перекупает у должника вещь, которую должник обязан был передать своему кредитору, зная о том, что такая покупка неминуемо приведет к нарушению прав данного кредитора и повлечет невозможность удовлетворения должником обязательственного права кредитора. Может ли кредитор требовать возмещения убытков от такого «интервента»?

Третье лицо способствует выводу должником своих активов из-под приближающегося наложения на них взыскания или изпод наложенного судом ареста, например, приобретая такой актив в условиях точного знания о мотивации должника вывести имущество из-под взыскания или об аресте. Возможен ли иск соответствующего истца к такому третьему лицу («укрывателю») о возмещении убытков? Основной участник общества дает руководству общества указание нарушить договор, заключенный обществом с третьим лицом, и это указание исполняется. Может ли третье лицо, являющееся кредитором по нарушенному обязательству, предъявить иск о возмещении убытков не только к самому обществу, но и к ее участнику, давшему такое указание? Все такие ситуации обычно объединяют под названием вторжения в чужие обязательственные (договорные) отношения. Во многих странах в таких ситуациях допускается деликтный иск кредитора к недобросовестному интервенту (наряду с прямым договорным иском к непосредственному должнику), но требуется, чтобы поведение интервента было умышленным.

Споры идут в основном по вопросу о том, необходимо ли, чтобы мотивация интервента была направлена преимущественно на причинение вреда кредитору (шикана, недобросовестная конкуренция), или ответственность может наступать и тогда, когда интервент, вступая во взаимодействие с должником, точно знает, что в преследовании этого интереса он провоцирует должника на нарушение прав его кредитора, но относится к интересам кредитора безразлично, при этом преследуя свой личный интерес, а не стремясь специально навредить кредитору. Во-вторых, очень часто в рыночных отношениях выстраиваются целые цепи контрактов, состоящие из многочисленных звеньев (например, «поставщик материалов – субподрядчик – генподрядчик – заказчик» или «производитель – дистрибьютор – дилер – конечный покупатель»). Может ли контрагент, который столкнулся с нарушением принадлежащего ему обязательственного права своим должником, произошедшим вследствие нарушения предыдущим звеном этой цепи своего обязательства перед должником, взыскать с такого предыдущего звена убытки, если он не находится с ним в прямых договорных отношениях? Иногда такие попытки предпринимаются, особенно если непосредственный должник уже ликвидирован, и у кредитора не остается иного выбора, кроме попытки «дотянуться» до того, кто и спровоцировал цепочку нарушения. Можно привести несколько примеров.

Завод выпускает на рынок бракованную продукцию, и та, будучи изначально продана дистрибьютору, в дальнейшем попадает к конечному покупателю. Может ли последний предъявить прямой иск об убытках в виде понесенных расходов на ремонт к заводу, с которым у него нет прямого договорного отношения, за рамками ситуаций, которые охватываются нормами Закона о защите прав потребителей и дают в этих ситуациях потребителю право на прямой иск? Субподрядчик нарушает свой договор с генподрядчиком и допускает скрытые дефекты в выполняемых им работах, чем провоцирует нарушение обязательств генподрядчика перед заказчиком. Возможен ли прямой иск заказчика, выявившего такой скрытый дефект после сдачи ему работ, к субподрядчику на основании норм деликтного права? Предъявление такого иска иногда может быть единственным способом защитить свой интерес (например, в случае банкротства и ликвидации генерального подрядчика до выявления заказчиком скрытого дефекта). Эти вопросы пока также у нас в правовой науке плохо проработаны.

Как правило, пока суды такие попытки отступить от принципа относительности обязательственных отношений через нетривиальное применение деликтного иска не поощряли. Впрочем, в знаменитом деле «Бомарше» (Определение СКЭС ВС РФ от 22 мая 2017 г. № 303- ЭС16-19319) ВС РФ близко подошел к такому решению, допустив прямой деликтный иск конечного звена цепи контрактов к исходному нарушителю, спровоцировавшему цепочку нарушения. Но в данном деле специфика состояла в том, что цепочка контрактов, ведущая к истцу, была признана судами недействительной, и у истца не было иного пути возместить убытки по модели позитивного договорного интереса (помимо возврата уплаченной цены в режиме реституции), кроме такого прямого деликтного иска. Не вполне ясно, допустил бы ВС РФ прямой деликтный иск конечного покупателя к застройщику в такой ситуации, если бы договор конечного покупателя с промежуточным звеном цепи оставался бы действительным, и покупатель мог бы теоретически требовать убытки от него (или такой договор был действительным, но промежуточное звено выпало в связи с ликвидацией). Анализ текста указанного Определения ВС РФ позволяет допустить, что ВС РФ на это пошел бы. В-третьих, это вопросы о возможности взыскания деликтным иском убытков с профессионала, которого привлекает на основании договора одно лицо, но суть его услуги состоит в предоставлении некоего заключения третьим лицам, которые будут полагаться на это профессиональное заключение.

Так, аудиторская компания, рейтинговое агентство, компания, занимающаяся сертификацией продукции, при исполнении своих обязательств по договору с неким заказчиком (например, публичным АО, заказывающим аудиторское заключение, эмитентом бездокументарных бумаг, заказывающим рейтингование своих бумаг, или импортером сертифицируемой продукции) умышленно или по неосторожности совершает просчет и выпускает необоснованное заключение, сертификат или иной подобный документ, предназначенный для широкого круга третьих лиц, на этот документ полагается конкретное третье лицо, не находящееся в договорной связи с таким профессионалом, и совершает ту или иную сделку, которая причиняет убытки. Возможен ли здесь прямой иск к такому профессионалу со стороны тех, кто полагался на его профессиональную экспертизу? Еще один пример: по заказу продавца оценщик дает оценку продаваемого имущественного актива. Полагаясь на эту оценку, покупатель приобретает данный актив по цене, сопоставимой с оценкой. Впоследствии оказывается, что оценка была существенно завышена, и покупатель серьезно переплатил. Может ли покупатель потребовать возмещения убытков от оценщика?

Финансовые потери покупателя возникли вследствие проведения оценщиком неверной оценки на основании договора с продавцом, абсолютные права покупателя не нарушены, но финансовые убытки причинены. В-четвертых, это целая серия дел, объединенных лишь тем, что здесь поведение одного лица причиняет ущерб имуществу или личности одного лица, а финансовые убытки возникают у другого лица. Такие случаи принято называть ситуацией возникновения рикошетных убытков. Например, происходит повреждение объектов инфраструктуры (мосты, дороги), влекущее упущенную выгоду у транспортных организаций, эту инфраструктуру использующих, но не владеющих ею на праве собственности. Может ли такая организация предъявить деликтный иск к тому, кто причинил вред такой инфраструктуре, с учетом того, что поврежденное имущество не принадлежало на праве собственности транспортной организации? Ведь здесь поведение ответчика не нарушает конкретное право транспортной организации, но лишает ее финансовой выгоды, т.е. посягает на своеобразный экономический интерес в бесперебойном осуществлении экономической деятельности.

По вине строительной компании происходит разрыв подземного электрического кабеля, принадлежащего энергоснабжающей организации и обеспечивающего подачу электроэнергии на завод, в результате чего заводской конвейер простаивает сутки. Может ли завод предъявить деликтный иск к строительной компании с учетом того, что собственность завода не пострадала, но упущенная выгода из-за простоя налицо, а взыскать ее с энергоснабжающей организации в силу п. 1 ст. 547 ГК РФ невозможно? В-пятых, возникают ситуации, обычно именуемые случаями возникновения перенесенных убытков: посягательство на абсолютные права одного лица провоцирует убытки у другого лица в силу того, что в отношениях между этими лицами риск такого вмешательства перенесен на второго. Классический пример: по вине третьего лица гибнет предмет лизинга. Может ли лизингополучатель потребовать возмещения убытков от причинителя вреда с учетом того, что у него на момент причинения вреда нет права собственности на предмет лизинга, но риск случайной гибели вещи лежит именно на нем? В-шестых, возникают деликтные споры и в ситуации вмешательства в деловые процессы или учинения препятствий на пути реализации тех или иных частных планов. Например, в результате ДТП происходит на несколько часов остановка движения трамваев; возможен ли деликтный иск трамвайного депо к виновнику ДТП в виде возмещения упущенной выгоды от вынужденного простоя трамваев на соответствующем маршруте?

Несогласованный оппозиционный митинг привел к срыву свадьбы, запланированной в летнем ресторане; возможен ли деликтный иск ресторана и организаторов свадьбы к организаторам митинга? В-седьмых, часто налицо различные формы мошенничества или обмана. Например, акционер, бенефициар или менеджер компании совершают обман на переговорах (например, предоставляют контрагенту недостоверную информацию о финансовом состоянии компании). Результат обмана вскрывается после заключения договора. Может ли обманутый контрагент подать иск о взыскании убытков не с компании, в чьих интересах обман был совершен, а напрямую с тех физических лиц, которые совершили такой обман, или солидарно и с компании, и с таких лиц? ВС РФ считает, что это возможно (Определение СКЭС ВС РФ от 5 марта 2019 г. № 305-ЭС18-15540). В-восьмых, в отдельную группу случаев можно отнести игнорирование необходимости согласования сделки с третьим лицом.

Например, представим, что стороны совершают сделку, игнорируя тот факт, что согласие на данную сделку должно было в силу закона дать третье лицо, чем причиняют такому третьему лицу ущерб. Третье лицо, конечно, в силу ст. 173.1 ГК РФ может данную сделку оспорить, но это далеко не всегда позволяет обеспечить полное восстановление нарушенного права. Кроме того, если необходимость получения согласия установлена не законом, а иным правовым актом, оспорить сделку в принципе нельзя. Может ли третье лицо, понесшее убытки, потребовать от одной из сторон или даже обеих сторон сделки, осознанно пошедших на совершение сделки, игнорируя мнение третьего лица, возмещения убытков? ВС РФ считает, что это возможно (п. 90 Постановления Пленума ВС РФ от 23 июня 2015 г. № 25). Примеры можно приводить бесконечно. Вопрос о возмещении убытков посредством деликтного иска в таких ситуациях является одной из самых острых тем современного деликтного права. Как представляется, в отношении всех подобных крайне разнообразных случаев трудно выработать единое и универсальное правило. Здесь требуется предметный анализ конкретных групп случаев и анализ различных факторов. Например, кажется логичным привлечение по иску инвесторов к ответственности аудитора, заверяющего отчетность публичного акционерного общества и знающего, что заключение будет опубликовано и заказывается именно для оповещения инвесторов о финансовых делах общества, если такой аудитор осознанно закрывает глаза на те или иные проблемы и выпускает недостоверное заключение, но привлечение аудитора к ответственности в случае простой неосторожности выглядит несколько более спорно.

Кроме того, спорным может казаться в такой ситуации учет включенной в отчет аудитора оговорки о том, что он не отвечает перед третьими лицами, или условия об ограничении объема ответственности. Другой пример: представим, что автор юридического пособия о структурировании сделок с недвижимостью в ряде зарубежных стран, выложенного в свободном доступе в Интернете и предназначенного для широкой аудитории российских читателей, допускает в нем грубую ошибку в отношении содержания права определенной зарубежной страны, а один из читателей, полагаясь на эту информацию, совершает ту или иную сделку и сталкивается с убытками по причине несоответствия данной информации действительности. Может ли он взыскать убытки с автора пособия? Как представляется, если не будет установлен умысел на введение в заблуждение читателей, удовлетворение такого деликтного иска несправедливо. То же касается и ситуации, когда некий известный блогер вводит свою аудиторию, привыкшую доверять его суждениям, в заблуждение по поводу тех или иных обстоятельств, и доверившиеся читатели несут убытки. Меняется ли что-то в ситуации, если будет доказано, что в первом примере автор получил от издательства солидный гонорар и писал книгу в том числе из материальных соображений, а во втором примере блогер зарабатывает солидную сумму за счет демонстрации своим читателям рекламы? Эти и многие другие вопросы требуют серьезной проработки, но, как представляется, без умысла на введение в заблуждение убытки взыскиваться не должны.

Иная ситуация имеет место при ведении переговоров. Общепринято, что сообщение недостоверной информации в ходе переговоров должно влечь ответственность, даже если речь идет не об умысле, а о неосторожности. В общем, с каждой группой случаев следует разбираться отдельно, учитывая в том числе и то, что в ряде случаев ответственность может быть обоснована, но признаваться не деликтной, а договорной. Последнее возможно, если допустить те или иные варианты проекции договорных правоотношений на третьи лица (такая модель часто используется в Германии для обхода ограничений на взыскание чистых экономических убытков в рамках деликтного права). В российской правоприменительной практике и науке контуры доктрины чистых экономических убытков еще только формируются. Первые публикации по этой теме только стали появляться. Более или менее достоверно оценить перспективы таких исковых требований можно будет только после того, как будет наработан существенный массив судебных актов и доктринальных исследований с подробным обоснованием того, почему в том ли ином случае чисто экономические убытки подлежат или не подлежат возмещению.

Наряду с тем, что принцип полного возмещения убытков определяет нижнюю границу компенсации, он же является по общему правилу и верхним ограничителем. Компенсация убытков направлена на восстановление коммутативной (корректирующей) справедливости и не должна приводить к неосновательному обогащению потерпевшего. Если проводить эту идею последовательно, следует признать, что кредитор по общему правилу за счет возмещения убытков не должен оказаться в положении лучшем, чем он находился бы, если бы договор был надлежащим образом исполнен.

Из этого следует не только очевидный вывод о том, что при взыскании убытков надо проявлять внимательность и не пропускать необоснованно раздутые калькуляции, но и то, что побочные выгоды, которые кредитор получил в результате нарушения своего права, должны вычитаться из доказанных сумм убытков. Это правило обозначается как зачет выгод к убыткам (compensatio lucri cum damno). Как мы покажем ниже, это правило основано в целом на здравых соображениях, но может вызывать споры и, безусловно, может проводиться далеко не во всех случаях. Приведем несколько примеров возможного применения данного правила.

При доказывании упущенной выгоды следует ориентироваться на чистый доход и дисконтировать из суммы неполученных доходов те расходы, которые пострадавший понес бы, если бы нарушения права не было. Например, если из-за повреждения по вине третьего лица кабеля, обеспечивающего электроснабжение заводского конвейера, последний простаивал в течение дня, упущенная выгода должна считаться как доход от реализации того товара, который был бы собран на конвейере в течение этого дня, за вычетом тех переменных расходов, которые завод понес бы, если бы конвейер работал и соответствующая продукция изготавливалась, но не понес из-за простоя. Получается, что нарушение права повлекло убыток, но и сэкономило заводу издержки – последние должны быть учтены при расчете убытков, подлежащих возмещению. Эта ипостась правила compensatio кажется очевидной. См. подробнее подп. «а» п. 2.2 комментария к настоящей статье. Другой пример: если покупатель из-за задержки поставки понес расходы, связанные с ожиданием поставки, которые он не понес бы, если бы товар был отгружен на корабль покупателя вовремя, эти расходы подлежат возмещению в рамках позитивного интереса. Но теперь усложним кейс. Представим, что заключен договор на условиях поставки «FOB, порт Санкт-Петербург (Инкотермс 2010)». Риск случайной гибели товара переходит на покупателя с момента погрузки товара на судно. Поставщик просрочил доставку товара, и судно ушло в рейс без его груза. В пути судно попало в шторм и затонуло.

Поставщик отправил груз на следующем судне, которое благополучно прибыло в порт назначения. Если бы поставка была осуществлена в срок, убытки покупателя составили бы полную стоимость груза. Причем, исходя из условий поставки (в частности, положений о переходе риска случайной гибели товара), покупатель не смог бы в таком случае взыскать убытки с поставщика. Таким образом, нарушение договора поставщиком в силу случая привело к тому, что сумма убытков покупателя оказалась несопоставимо ниже тех убытков, которые покупатель понес бы при отсутствии нарушения. Следуя принципу недопустимости обогащения за счет возмещения убытков, должны ли мы учитывать ту выгоду в виде сбережения, которую получил покупатель в результате просрочки поставщика, и вычитать ее из суммы расходов покупателя, связанных с просрочкой? Если ответить утвердительно, в большинстве случаев покупателю не будет причитаться никакое возмещение, так как обычно стоимость всего груза выше любых возможных расходов покупателя в связи с просрочкой. Однозначного ответа в нашей практике нет. Принцип compensatio lucri cum damno и строгое проведение принципа защиты позитивного интереса склоняют к тому, что убытки в такой ситуации возмещению не подлежат. Еще один пример: продавец нарушил договор и не смог отгрузить покупателю (нефтяному трейдеру) партию нефти.

Последний, прождав пару месяцев, отказался от договора и предъявил к взысканию свои расходы, связанные с тем, что с него взыскал пени конечный приобретатель, которому трейдер намеревался отгрузить эту партию. Казалось бы, такие убытки вполне могут быть взысканы в составе позитивного расчета убытков. Но что, если нарушивший договор продавец докажет, что к моменту отказа от договора цена на нефть резко подешевела и трейдер-покупатель заключил замещающую сделку, купив тот же объем нефти у другого поставщика, по упавшей цене, т.е. по сути выиграл от срыва первого контракта, и при этом размер такой образовавшейся экономии превосходит понесенные им в связи с просрочкой по первому контракты расходы в виде уплаченных конечному покупателю неустоек? Диктуемое правилом compensatio вычитание этой экономии из суммы расходов может привести к выводу о том, что убытки компенсации не подлежат (если выигрыш от заключения замещающей сделки выше размера расходов трейдера в связи с просрочкой). И немного экзотики: если власти по ошибке снесли находящийся на участке собственника дом, считая его самовольной постройкой, при определении расчета убытков в виде стоимости дома принцип compensatio требует учесть такую случайную выгоду, как обнаружение собственником под руинами снесенного дома клада золотых монет. Недавно принцип compensatio был прямо поддержан ВАС РФ и ВС РФ по следующей категории споров. СКЭС ВС РФ исключила из размера взыскиваемых убытков сумму НДС в составе понесенных в связи с нарушением расходов, указав, что потерпевший имел возможность учесть этот «исходящий» НДС в своей налогооблагаемой базе по данному налогу, снизив ее соответствующим образом (см. Определение СКЭС ВС РФ от 13 декабря 2018 г. № 305-ЭС18-10125). Ранее такой же подход был озвучен в Постановлении Президиума ВАС РФ от 23 июля 2013 г. № 2852/13 (см. подробнее о налоговых аспектах расчета убытков п. 2.13 комментария к настоящей статье). ВС РФ вслед за ВАС РФ на этом примере высказал абстрактную правовую позицию, применимую к ряду вышеуказанных примеров: «По общему правилу, исключается как неполное возмещение понесенных убытков, так и обогащение потерпевшего за счет причинителя вреда. В частности, не могут быть включены в состав убытков расходы, хотя и понесенные потерпевшим в результате правонарушения, но компенсируемые ему

в полном объеме за счет иных источников. В противном случае создавались бы основания для неоднократного получения потерпевшим одних и тех же сумм возмещения и, соответственно, извлечения им имущественной выгоды, что противоречит целям института возмещения вреда». Следует сказать, что принцип compensatio по-разному используется в международных унификациях частного права. Так, согласно п. 1 ст. 7.4.2 Принципов УНИДРУА применительно к договорной ответственности утверждается следующее: «Потерпевшая сторона имеет право на полную компенсацию ущерба, возникшего в результате неисполнения. Такой ущерб включает любые понесенные стороной потери и всякую выгоду, которой она лишилась, учитывая любую выгоду потерпевшей стороны, полученную ею в результате того, что она избежала расходов или ущерба» (курсив наш. – А.К., В.Б.) В Модельных же правилах европейского частного права рассматриваемый вопрос решается следующим образом. В контексте договорной ответственности этот документ молчит по данному вопросу, но в официальном комментарии к ст. III.–3:702 указано, что выгоды, возникшие у кредитора в результате нарушения, должны вычитаться из суммы расходов или упущенной выгоды во имя избежания неосновательного обогащения. В контексте же деликтной ответственности ст. VI.–6:103 закрепляет подход, суть которого в делегации судом компетенции решать данный вопрос с учетом специфики конкретных ситуаций. Здесь указано, что «[в]ыгода, извлеченная лицом, понесшим юридически значимый вред, в результате наступления вредоносного события, не признается значимой, за исключением случаев, когда принятие ее в расчет будет справедливым и разумным», и отмечено, что «[п]ри решении вопроса о справедливости и разумности принятия в расчет указанной выгоды должны учитываться вид причиненного вреда, природа ответственности причинителя вреда и, если выгода предоставлена третьим лицом, цель предоставления такой выгоды». И действительно, компаративный обзор показывает, что как минимум в контексте деликтной ответственности рассматриваемый вопрос в различных странах решается по-разному с учетом конкретных групп случаев. Вместе с тем стоит задаться вопросом о том, так ли бесспорен принцип compensatio lucri cum damno? Да, он позволяет обеспечить строгую компенсационность ответственности и блокирует неосновательное обогащение пострадавшего, но обратной стороной его применения оказывается снижение превентивного эффекта гражданско-правовой ответственности: нарушитель права частично или полностью уходит

от ответственности, так как какие-то случайные обстоятельства позволяют ему избежать ответственности в той или иной части либо даже полностью. С учетом того, что возмещение убытков по своей природе – инструмент компенсационный, аргумент о снижении превентивного эффекта не носит решающего характера, но в ряде ситуаций нам придется делать исключения. Иначе говоря, как минимум в некоторых ситуациях применение правила о зачете выгод к убыткам следует ограничивать во имя справедливости. Например, представим, что по вине одного лица происходит повреждение квартиры собственника, вынуждающего его делать ремонт (например, купленная в торговой сети дефектная бытовая техника воспламенилась, что спровоцировало пожар в квартире, или квартира была залита из-за невнимательности соседа этажом выше, уснувшего в ванне с включенными кранами). При этом квартира до этой неприятности имела крайне обветшалый вид и взывала к ремонту, но провести его таким образом, чтобы восстановить status quo и реконструировать все прелести заброшенной лачуги, просто невозможно. Ремонт неминуемо повышает качественный уровень интерьера и коммуникаций. Может ли делинквент противопоставить иску собственника о возмещении всех расходов на ремонт аргумент о том, что часть расходов должна быть отброшена, дабы исключить ситуацию, при которой собственник в результате деликта и получения полной компенсации своих издержек на ремонт в конечном итоге окажется в положении лучшем, чем он был бы, не произойди деликт? Как представляется, такое возражение должно быть отклонено. В описанной ситуации пострадавший не может восстановить status quo в буквальном виде и принужден делинквентом переноситься в лучшие условия жизни. Та же ситуация имеет место, если в результате аварии и повреждения старого автомобиля на него вынужденно устанавливаются новые агрегаты и элементы конструкций (например, новое ветровое стекло вместо разбитого в аварии старого стекла с трещинами). Естественно, игнорирование такого возражения ответчика допустимо только тогда, когда у истца действительно не было возможности восстановить status quo в точности либо его точное восстановление потребовало бы больших затрат, чем осуществление стандартного ремонта квартиры или установление нового ветрового стекла на автомобиль. Например, сделать более дешевый ретро-ремонт с обшарпанными обоями и дырявым линолеумом в первом примере или купить и установить старое и покрытое трещинами ветровое стекло во втором может быть либо в принципе невозможно технически, либо потребовать бо́льших затрат.

Этот подход подтверждается и позицией ВС РФ, выраженной в абзаце втором п. 13 Постановления Пленума от 23 июня 2015 г. № 25: «Если для устранения повреждений имущества истца использовались или будут использованы новые материалы, то за исключением случаев, установленных законом или договором, расходы на такое устранение включаются в состав реального ущерба истца полностью, несмотря на то, что стоимость имущества увеличилась или может увеличиться по сравнению с его стоимостью до повреждения. Размер подлежащего выплате возмещения может быть уменьшен, если ответчиком будет доказано или из обстоятельств дела следует с очевидностью, что существует иной более разумный и распространенный в обороте способ исправления таких повреждений подобного имущества». Та же идея звучит и в определениях СКГД ВС РФ от 27 февраля 2018 г. № 7-КГ17-11 и от 30 января 2018 г. № 20-КГ17-21. Эту же позицию поддержал и КС РФ в Постановлении от 10 марта 2017 г. № 6-П: «…Замена поврежденных деталей, узлов и агрегатов – если она необходима для восстановления эксплуатационных и товарных характеристик поврежденного транспортного средства, в том числе с учетом требований безопасности дорожного движения, – в большинстве случаев сводится к их замене на новые детали, узлы и агрегаты. Поскольку полное возмещение вреда предполагает восстановление поврежденного имущества до состояния, в котором оно находилось до нарушения права, в таких случаях – притом что на потерпевшего не может быть возложено бремя самостоятельного поиска деталей, узлов и агрегатов с той же степенью износа, что и у подлежащих замене, – неосновательного обогащения собственника поврежденного имущества не происходит, даже если в результате замены поврежденных деталей, узлов и агрегатов его стоимость выросла»1 . В то же время практика самого ВС РФ не вполне последовательна. Так, например, в Определении СКГД ВС РФ от 16 апреля 2019 г. № 117-КГ19-3 Суд сначала процитировал вышеуказанную позицию Пленума, но далее недвусмысленно ее уточнил: «Лицо, к которому потерпевшим предъявлены требования о возмещении разницы между

страховой выплатой и фактическим размером причиненного ущерба, не лишено права ходатайствовать о назначении соответствующей судебной экспертизы, о снижении размера подлежащего выплате возмещения и выдвигать иные возражения. <…> …Такое уменьшение допустимо, если в результате возмещения причиненного вреда с учетом стоимости новых деталей, узлов, агрегатов произойдет значительное улучшение транспортного средства, влекущее существенное и явно несправедливое увеличение его стоимости за счет лица, причинившего вред (например, когда при восстановительном ремонте детали, узлы, механизмы, которые имеют постоянный нормальный износ и подлежат регулярной своевременной замене в соответствии с требованиями по эксплуатации транспортного средства, были заменены на новые)» (курсив наш. – А.К., В.Б.). Так что данный вопрос еще требует окончательного прояснения. Еще одна ситуация, в которой стоит задуматься над ограничением действия принципа compensatio, имеет место в случаях причинения вреда здоровью или иным личным неимущественным правам. Представим, что здоровью гражданина в результате некачественного оказания медицинских услуг был причинен существенный вред, его друзья собрали средства и оплатили все расходы на лечение или аналогичную помощь оказал благотворительный фонд. Может ли потерпевший обратиться к делинквенту с деликтным иском о возмещении затрат на лечение, покрытых друзьями или фондом? Как представляется, здесь с учетом характера нарушенного права справедливость требует отдать приоритет принципу неотвратимости наказания в ущерб принципу компенсационности. Та же ситуация возникает тогда, когда в результате причинения вреда здоровью человек попал в государственную больницу, упустил за этот период доходы, но, с другой стороны, не нес все это время расходы на аренду жилья, питание и т.п. Очевидно, такая «экономия» не должна вычитываться из его убытков. Видимо, не случайно п. 2 ст. 1085 ГК РФ гласит, что при определении утраченного в результате причинения вреда здоровью лица заработка (дохода) пенсия по инвалидности, назначенная потерпевшему в связи с увечьем или иным повреждением здоровья, а равно другие пенсии, пособия и иные подобные выплаты, назначенные как до, так и после причинения вреда здоровью, не принимаются во внимание и не влекут уменьшения размера возмещения вреда (не засчитываются в счет возмещения вреда). Более того, в норме указано, что «[в] счет возмещения вреда не засчитывается также заработок (доход), получаемый потерпевшим после повреждения здоровья».

Последнее представляется более спорным, чем первое, но этот вопрос требует отдельного обсуждения. Также в силу ст. 1094 ГК РФ при взыскании лицами, понесшими расходы на погребение потерпевшего, умершего в результате деликта, с делинквента полученное истцом пособие на погребение в счет возмещения вреда не засчитывается. Нетрудно заметить идею законодателя исключить применение принципа compensatio lucri cum damno для случаев причинения вреда здоровью гражданина. Похожая идея отражена и в п. 2 ст. 1089 ГК РФ применительно к определению выплат лицам, пострадавшим в результате смерти кормильца: «При определении размера возмещения вреда пенсии, назначенные лицам в связи со смертью кормильца, а равно другие виды пенсий, назначенные как до, так и после смерти кормильца, а также заработок (доход) и стипендия, получаемые этими лицами, в счет возмещения им вреда не засчитываются». Более того, можно выдвинуть еще более смелое предложение как минимум для обсуждения: принцип строгой компенсационности может отступать перед идеей неотвратимости наказания не только при причинении вреда здоровью лица, но и в любых ситуациях, когда нарушение права (деликт, нарушение договора) носит умышленный характер. Наконец, как представляется, зачет выгод невозможен, когда их размер не может быть достоверно определен. Например, часто обсуждается «проблема pass-on» – переноса пострадавшим выросших в результате нарушения издержек в цены реализации им товаров, работ или услуг и компенсации таких издержек за счет своих клиентов. Как известно, в долгосрочной перспективе цены стремятся к предельным издержкам. На конкурентном рынке рост текущих издержек постепенно заставляет компании повышать цены, перенося в них часть роста издержек. Ответчик, к которому предъявлен иск о взыскании значительных убытков, теоретически может заявить, что возникшие у истца убытки он переложил на плечи своих клиентов, подняв цены, а значит, присуждение всей суммы убытков без учета этой поправки приведет к тому, что истец получит двойное возмещение. Особенно остро эта проблема встает в области нарушения антимонопольного законодательства и взыскания убытков, возникших в результате такого нарушения (например, при взыскании убытков с лица, занимающего доминирующее положение на рынке и установившего монопольно высокие цены на свою продукцию). Проблема с этим аргументом в том, что более или менее надежно определить, в какой степени произошел перенос выросших в результате правонарушения издержек в цены, которые пострадавший выставляет своим клиентам, достаточно затруднительно.

Цены могли действительно вырасти, но по совсем иным причинам (например, изза повышения спроса или роста иных постоянных или переменных издержек). Коэффициент переноса тех или иных выросших издержек в цены зависит от множества факторов (уровня эластичности спроса по цене и уровня конкуренции на рынке, на котором работает истец, и т.п.). Могли иметь место тотальный перенос всех издержек, перенос части издержек или отсутствие переноса вовсе. При определенных условиях пострадавший просто не может позволить себе повысить цены для компенсации ущерба, так как это приведет к непропорциональному падению объема продаж, и вынужден смириться с принятием ущерба на свой счет. Как представляется, с учетом сложностей в доказывании уровня такого переноса и самого его наличия суды должны относиться к таким аргументам ответчиков крайне осторожно. Но в целом вопрос заслуживает более серьезного анализа. Следует понимать, что наша практика по учету выгод потерпевшего при расчете размера компенсации находится еще только в стадии становления. До тех пор пока не будет накоплена критическая масса правовых позиций и не будут опубликованы серьезные научные исследования по данному сложному вопросу, окончательные выводы делать затруднительно. Скорее всего, здесь требуются установление некоего общего правила и разработка целого ряда исключений или проведение неких дифференциаций для разных групп случаев, разных видов случайных выгод, типов нарушений и т.п. Например, возможно, есть основания дифференцировать ситуации, когда сам факт нарушения спровоцировал для пострадавшего случайные выгоды (как в примере с кладом), и ситуации, когда пострадавший смог получить часть возмещения из альтернативного источника, но это вряд ли может быть единственным фактором, который следует учитывать.

Российское право не знает института номинальных убытков – символической суммы, которую пострадавший в результате нарушения права может взыскать с нарушителя, если факт нарушения доказан, но наличие убытков не подтверждено, и они, скорее всего, вовсе отсутствуют. Взыскание номинальных убытков осуществляется для того, чтобы суд провозгласил, признал факт нарушения права, что может
иметь то или иное правовое, но нередко и чисто психологическое значение для пострадавшего. В российском праве ту же функцию выполняет иск о признании факта нарушения права.

Такие иски нередко предъявляются и рассматриваются судами. В ряде случаев они прямо предусмотрены в законе. Например, согласно ст. 150 ГК РФ гражданин вправе требовать признания судом факта нарушения его личного неимущественного права. Согласно п. 1 ст. 1252 ГК РФ обладатель исключительного права, которое было нарушено, вправе требовать публикации решения суда о допущенном нарушении с указанием действительного правообладателя.

Но даже там, где закон такую возможность прямо не допускает, данный способ защиты должен допускаться. Пострадавший от нарушения права имеет легитимный интерес внести определенность в отношения сторон и опубличить факт нарушения его права и личность нарушителя через вынесение и публикацию судебного решения, в котором данный факт признается. Угроза вынесения такого решения может оказывать превентивное давление на потенциальных нарушителей, не желающих портить себе репутацию, и в той или иной степени удерживать их от нарушения чужого права. Использования фикции в виде взыскания номинальных убытков тут не требуется.

Возникает крайне важный вопрос о том, с какого момента начинает течь исковая давность по требованиям о возмещении убытков. Согласно п. 1 ст. 200 ГК РФ, если законом не установлено иное, течение срока исковой давности начинается со дня, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении своего права и о том, кто является
надлежащим ответчиком по иску о защите этого права. Логика этой нормы в том, что некорректно начинать рассчитывать исковую давность с момента, когда истец не имел достаточной информации для инициирования судебной защиты своего права. Но что, если кредитор уже знает о нарушении своего права и том, кто его право нарушил, но предъявить иск о взыскании убытков не может, так как сами убытки еще не сформировались? В контексте требования о возмещении убытков вполне возможна ситуация, когда убытки возникают позднее факта нарушения права.

Наиболее типична такая ситуация для случаев возникновения вреда здоровью. Сам этот вред может спровоцировать расходы на лечение или выпадение доходов намного позже даты нарушения права. Но здесь на помощь приходит ст. 208 ГК РФ, которая по требованиям о возмещении вреда здоровью и жизни ограничивает применение правил об исковой давности. Тем не менее полностью данная проблема не теряет своей актуальности, так как речь может идти о причинении вреда имуществу или отложенном возникновении убытков в связи с нарушением договора. К таким требованиям давность применяется, и, если считать давность с момента, указанного в п. 1 ст. 200 ГК РФ, возникает не вполне нормальная ситуация, когда иск о взыскании убытков кредитор предъявить еще не может, поскольку сами убытки еще не возникли, а давность уже течет.

Такое положение вещей ненормально и противоречит сути исковой давности. Представим, что поставщик материалов нарушил сроки поставки материалов субподрядчику, выполняющему строительные работы. Это привело к срыву сроков выполнения работ субподрядчиком, а также к нарушению сроков выполнения работ генподрядчиком по договору с заказчиком. Заказчик далее предъявляет иск о взыскании своих убытков в связи с просрочкой к генподрядчику и по прошествии долгих судебных разбирательств добивается успеха. После этого генподрядчик предъявляет к субподрядчику иск о взыскании компенсированных им заказчику, а также иных убытков, и на рассмотрение этого иска также уходит более года. И только после того, как субподрядчик возместил генподрядчику его убытки, субподрядчик узнает о том, каковы его собственные убытки, которые он вправе взыскать с поставщика материалов. Но к этому моменту, вполне вероятно, срок давности по такому требованию истечет. Ситуация становится еще более драматической, если в силу закона установлен сокращенный срок давности (например, п. 1 ст. 725 ГК РФ в отношении требований, связанных с качеством работ, выполняемых по договору подряда, за исключением подряда строительного).

Другой пример: продавец недвижимости допускает просрочку, а покупатель, прождав более трех лет и потеряв надежду, заявляет отказ от договора, после чего предъявляет иск о взыскании убытков, вызванных вынужденным расторжением договора по правилам п. 5 ст. 453 и ст. 393.1 ГК РФ (например, убытков в виде разницы между ценой расторгнутого договора и ценой заменяющей сделки, заключенной кредитором с третьим лицом после расторжения). До момента расторжения покупатель не только не страдает от такого вида убытков, но и не имеет оснований рассчитывать на их взыскание.

С какого момента рассчитывается давность на взыскание таких убытков – с момента нарушения договора или с момента расторжения нарушенного договора? Как представляется, все это говорит в пользу того, чтобы давность по требованиям о возмещении убытков не начинала течь ранее, чем потенциальный истец узнал или должен был узнать о том, какие убытки он может взыскать и каков хотя бы примерно их размер. При этом такое требование в любом случае задавнивается по прошествии 10 лет объективной давности с момента, когда право было нарушено (п. 2 ст. 196 ГК РФ) (впрочем, данная объективная давность в силу п. 9 ст. 3 Федерального закона от 7 мая 2013 г. № 100-ФЗ начнет применяться только с 1 сентября 2023 г.). Согласно ст. III.–7:301 Модельных правил европейского частного права течение давности приостанавливается на период, в течение которого кредитор не знает и не может разумно предполагаться знающим либо о личности нарушителя, либо о фактах, на которых основано требование, включая, для требования о возмещении убытков, вид причиненного вреда.

Это решение задействует институт приостановления исполнения, но, возможно, в контексте российского права было бы логичнее просто смещать момент начала расчета срока давности. Отсутствие упоминания данного критерия в ст. 200 ГК РФ само по себе не является абсолютным препятствием, поскольку до 1 сентября 2013 г. отсутствие в той же норме указания на такой субъективный элемент, как знание о надлежащем ответчике, не препятствовало судам выводить его из телеологического толкования закона (п. 12 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 13 ноября 2008 г. № 126). Если признать, что ст. 200 ГК РФ пытается реализовать идею о том, что давность не начинает течь, пока будущий истец не узнал обо всех ключевых обстоятельствах, которые позволили бы ему рассчитывать на удовлетворение иска, то вполне возможны расширительная интерпретация п. 1 ст. 200 ГК РФ или обоснование обсуждаемого решения со ссылкой на аналогию права (п. 2 ст. 6 ГК РФ).

В судебной практике ВС РФ в последние годы стали встречаться определения, в которых похожий подход к расчету давности по требованиям о взыскании убытков применяется (см. определения СКЭС ВС РФ от 19 ноября 2018 г. № 301-ЭС18-11487 и от 29 января 2018 г. № 310-ЭС17-13555). Но в данных делах речь шла о взыскании чистых экономических убытков, когда незаконные действия одного лица провоцируют финансовые потери другого не через нарушения его абсолютных или относительных прав. При этом, как известно, согласно правилам об исковой давности (п. 1 ст. 200 ГК РФ) она течет с момента, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении своего права и личности нарушителя. В контексте чистых экономических убытков никакого нарушения права в буквальном виде нет, и если пытаться найти аналог, то им, скорее, будет не дата, когда кредитор узнал о незаконных действиях ответчика как таковых, а дата, когда кредитор узнал о том, что эти действия как-то сказались на нем, причинив ему убытки. Так что наличие этих примеров не является однозначным подтверждением введения в российское право еще одного элемента формулы определения исходной точки расчета субъективной давности (помимо реального или вмененного узнавания о факте нарушения и личности нарушителя).

Требуется какой-либо пример из сферы договорного или классического деликтного права. Пока окончательной ясности по данному вопросу нет. При этом, естественно, если в качестве убытков заявляются расходы, понесенные после того, как право было нарушено, или выгода, упущенная после нарушения, но сами эти суммы истец мог бы относительно точно рассчитать и предъявить к взысканию ранее, до их возникновения, начало течения давности не должно откладываться до момента, когда расходы были фактически понесены, а выгода упущена. Статья 15 ГК РФ допускает возмещение будущих неизбежных расходов, а возмещение упущенной выгоды по своей природе предполагает некий перспективный гипотетический расчет.

Поэтому, если, например, нарушение привело к тому, что кредитор в течение нескольких лет после нарушения недополучал те или иные доходы, начало расчета давности не смещается по каждому случаю неполучения соответствующего дохода до момента фиксации их выпадения по сравнению с ожиданиями в бухгалтерском учете кредитора. Если выпадающие доходы вполне были предвидимы истцом и могли быть им рассчитаны на будущее с достаточной степенью точности, давность должна начинать течь с момента, когда истец получил реальную возможность рассчитывать на признание подобного предварительного расчета соответствующим стандарту доказывания (в качестве примера см. Постановление Президиума ВАС РФ от 16 марта 2004 г. № 6065/03). Поэтому обсуждаемое здесь решение смешения момента начала давности до момента, когда истец узнал или должен был узнать о своих убытках, надо понимать с учетом этой оговорки.

Нередко возникает ситуация, когда одно и то же нарушение (или иное предусмотренное в законе обстоятельство, дающее право на возмещение) порождает убытки не сразу, а поэтапно. Одни убытки возникают сразу, другие – со временем. Если истец подал и выиграл иск о взыскании тех убытков, которые уже успели проявиться, но впоследствии сталкивается с дополнительными убытками, может ли он подать новый иск об их взыскании? Как представляется, если исковая давность по второму иску не пропущена, такое развитие событий вполне возможно.

Более того, нормы деликтного права прямо такую возможность допускают. Так, например, согласно п. 1 ст. 1090 ГК РФ «[п]отерпевший, частично утративший трудоспособность, вправе в любое время потребовать от лица, на которое возложена обязанность возмещения вреда, соответствующего увеличения размера его возмещения, если трудоспособность потерпевшего в дальнейшем уменьшилась в связи с причиненным повреждением здоровья по сравнению с той, которая оставалась у него к моменту присуждения ему возмещения вреда». Но речь идет о таких ситуациях, когда при подаче первого иска истец не мог знать о дополнительных убытках, которые проявили себя позднее, или не мог рассчитывать на то, что такой иск о взыскании будущих убытков можно будет подтвердить документально с разумной степенью достоверности.

Если же убытки истцу очевидны или хотя и носят характер будущих расходов или будущих выпадающих доходов, но могут быть доказаны и взысканы уже сейчас, поведение истца, который необоснованно дробит свои исковые притязания и требует взыскания убытков отдельными, последовательно подаваемыми исками (например, пытается взыскать упущенную выгоду в виде выпадающих доходов на ту или иную перспективу, подавая иски о взыскании такой выгоды помесячно), вряд ли стоит поддерживать. По сути, оно может быть расценено как злоупотребление своим правом. В судебной практике можно обнаружить примеры такого же подхода (Постановление Президиума ВАС РФ от 16 марта 2004 г. № 6065/03).

Требование о возмещении убытков носит обязательственную природу. Поэтому такое требование может быть предметом сингулярного
или универсального правопреемства. Оно может быть уступлено или перейти к другому лицу в порядке суброгации (например, при погашении поручителем обеспеченного поручительством требования кредитора о возмещении убытков или при выплате страховой компанией страхового возмещения на случай возникновения убытков по причине неправомерных действий третьих лиц).

Кроме того, такое требование переходит к наследникам при смерти наследодателя или к правопреемнику при реорганизации юридического лица. Эта позиция сейчас разделяется и судебной практикой (п. 17 Информационного письма Президиума ВАС РФ от 30 октября 2007 г. № 120, п. 13 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54). Кредитор может уступить требование о взыскании убытков после возникновения оснований для их возмещения, т.е. после созревания своего требования. Возможна ли уступка такого притязания до возникновения оснований для их возмещения (например, до нарушения договора или деликта)?

Теоретически это возможно, хотя и на практике почти не встречается. В данном случае сделка будет касаться уступки будущего требования, и последнее автоматически перейдет к цессионарию после его созревания в имущественной массе цедента (п. 2 ст. 388.1 ГК РФ). Распорядительный эффект такой уступки, впрочем, может не сработать при попадании кредитора после заключения соглашения об уступке, но до возникновения оснований для возмещения под конкурсные процедуры банкротства, так как речь уже пойдет о распоряжении конкурсной массой. В случае с договорными убытками кредитор может уступить требование о возмещении своих убытков, не уступая свое основное договорное притязание. При этом важно понимать, что при уступке требования о возмещении убытков цессионарий приобретает право на взыскание с правонарушителя (иного лица, обязанного в силу закона к возмещению убытков) суммы, равной убыткам первоначального кредитора по такому требованию.

Поэтому цессионарий должен позаботиться о том, как он будет в суде доказывать убытки, возникшие у первоначального кредитора. Если к моменту взыскания изначального кредитора уже не будет, а соответствующие доказательства не были получены от него при уступке, у цессионария могут возникнуть проблемы с доказыванием. Кроме того, в силу ст. 386 ГК РФ должник не лишен возможности выдвигать против требования цессионария о взыскании убытков, которые изначально возникли в имущественной массе цедента, все те возражения, которые должник мог выдвинуть против самого цедента (например, об отсутствии вины, о смешанной вине или митигации (см. п. 13 Постановления Пленума ВС РФ от 21 декабря 2017 г. № 54)). Если кредитор по договорному притязанию уступает основное требование, то в силу п. 1 ст. 384 ГК РФ к новому кредитору по умолчанию переходит и право требования возмещения убытков. И в данном случае, если к моменту перехода основного требования нарушения еще не было и последнее произошло позднее, нарушено будет право уже нового кредитора, и с нарушителя будут взыскиваться убытки нового кредитора. Более сложная ситуация может быть тогда, когда уступается основное требование, по которому ранее уже началась просрочка и возникли убытки у прежнего кредитора. Получается, что до момента смены кредитора по основному требованию убытки возникали в имущественной массе первого кредитора, а после смены – второго.

Встает вопрос: переходят ли по умолчанию к последнему созревшие до момента перехода основного требования убытки первого? Видимо, ответ должен быть положительным в силу п. 1 ст. 384 ГК РФ. Но сторонам рекомендуется проговаривать это в соглашении об уступке во избежание неопределенности. В принципе, все вышесказанное mutatis mutandis касается и ситуаций перехода основного требования в силу суброгации или в рамках универсального правопреемства. Остается только отметить, что в силу ст. 383 ГК РФ «переход к другому лицу прав, неразрывно связанных с личностью кредитора, в частности требований… о возмещении вреда, причиненного жизни или здоровью, не допускается». В ст. 1112 ГК РФ в развитие правила ст. 383 ГК РФ установлен запрет на переход строго личных требований (включая требования по возмещению вреда жизни и здоровью) в порядке наследования. Согласно п. 2 ст. 418 ГК РФ обязательство прекращается смертью кредитора, если исполнение предназначено лично для кредитора либо обязательство иным образом неразрывно связано с личностью кредитора.

Сама теоретическая возможность ограничения оборотоспособности тех или иных обязательственных прав не вызывает возражений. Но, как и для любого такого ограничения оборота, в пользу него должны быть выдвинуты очень серьезные политико-правовые аргументы. Обоснованность жесткого запрета на переход права кредитора на возмещение вреда, причиненного жизни или здоровью, вызывает ряд вопросов. Например, трудно объяснить, почему родственники не могут получить в порядке наследования требования к лицу, причинившему вред здоровью наследодателя, о возмещении понесенных расходов (вероятнее всего, из семейных средств) на его лечение. Запрет на правопреемство приводит к нелогичному выводу о том, что делинквент выигрывает от того, что его жертва умирает в результате причинения вреда здоровью. Также спорный характер носит идея о том, что пострадавший в результате деликта не может уступить третьему лицу свое требование о возмещении понесенных расходов на лечение. При этом следует отметить, что законодательство уже сейчас знает важное исключение из указанного правила. Согласно ст. 1183 ГК РФ допускается наследование требований о возмещении вреда, причиненного жизни или здоровью, в виде начисленных, но не выплаченных к моменту смерти наследодателя средств на его существование. Это подтверждается и в п. 68 Постановления Пленума ВС РФ от 29 мая 2012 г. № 9. В абзаце первом п. 5 Постановления Пленума ВС РФ от 26 января 2010 г. № 1 закреплен несколько более широкий подход: здесь допущено наследственное правопреемство по требованиям «о взыскании фактически начисленных потерпевшему в счет возмещения вреда, но не выплаченных ему при жизни сумм». О том, что речь идет лишь о периодических выплатах, направленных на обеспечение средств к существованию, здесь не сказано, и можно помыслить такое толкование, которое распространит допущение правопреемства и в отношении присужденных судом до смерти наследодателя в его пользу иных убытков, вызванных причинением вреда здоровью (например, возмещения расходов на лечение). При таком толковании ст. 383 и 1183 ГК РФ о запрете правопреемства будут касаться только тех случаев, когда к моменту смерти соответствующие суммы убытков не были «начислены» по ранее вынесенным судебным решениям.

Получается, что необоротоспособными остаются только требования о возмещении убытков в виде расходов на лечение и иных убытков, которые не были к моменту смерти присуждены судом. Требования же о возмещении вреда здоровью наследодателя, подтвержденные судебным решением, вопреки ст. 383 и 1112 ГК РФ переходят по наследству. Как мы видим, в российской судебной практике в целом наметился подход, согласно которому требование по обязательству, неразрывно связанному с личностью кредитора, в случае подкрепления долга судебным актом о взыскании к моменту перехода оказывается в той или иной степени оборотоспособным. Пока неочевидно, готова ли судебная практика идти дальше и допустить в отношении права на как минимум созревший и подтвержденный судебным актом долг по обязательствам, возникшим вследствие причинения вреда жизни или здоровью, не только универсальное правопреемство при смерти кредитора, но и уступку на основании сделки, а также переход в порядке суброгации. Допустимость уступки заслуживает поддержки, поскольку нередко наличие у кредитора по таким обязательствам исполнительного листа отнюдь не гарантирует ему получение от должника исполнения, а поиск имущества должника и, возможно, сопровождение процедур банкротства должника могут быть не по силам кредитору. В подобного рода ситуациях возможность уступки такого требования третьему лицу с тем или иным дисконтом может быть для кредитора единственным выходом.

Более того, как представляется, следует идти и еще дальше и исходить из того, что запрет на переход требований по возмещению вреда здоровью в порядке наследственного правопреемства, суброгации или уступки, закрепленный в ст. 383 и 1183 ГК РФ, должен касаться исключительно тех периодических выплат в связи с утратой трудоспособности, которые причитаются за период после уступки (т.е. будущих начислений). Что же касается периодических выплат в связи с утратой трудоспособности за период до уступки, а также возмещения расходов на лечение, то такие требования в принципе должны переходить в порядке уступки, суброгации или наследственного правопреемства, даже если они не были ранее подтверждены судебным актом. Если практика пойдет по этому пути, исчезнет проблема, которая сейчас имеется в сфере страхования. Если лицо было вынуждено обратиться за медицинской помощью, а расходы на лечение взяла на себя страховая компания, судебная практика считает, что суброгация не происходит, так как ст. 383 ГК РФ блокирует переход требований о возмещении вреда здоровью, а ст. 965 ГК РФ упоминает суброгацию только по имущественному страхованию (Постановление Президиума ВАС РФ от 10 апреля 2001 г. № 10426/00). В итоге получается, что либо делинквент остается безнаказанным, либо пострадавший, получив страховку, пойдет в суд и получит возмещение вреда от делинквента, добившись таким образом двойного возмещения. Оба варианта кажутся не вполне удачными. Куда логичнее было бы допущение суброгации, но для этого требуется переосмысление в вышеуказанном русле того запрета на оборот требований о возмещении вреда здоровью, который содержится сейчас в ст. 383 ГК РФ.

Обязательство по погашению договорных или деликтных убытков является полноценным гражданско-правовым обязательством, имеющим своим предметом уплату денег. Раз такое обязательство является денежным по своей природе, на сумму договорных и деликтных убытков должны начисляться проценты по ст. 395 ГК РФ.

Применительно к возмещению внедоговорного вреда это однозначно признано в практике высших судов и уже много лет не вызывает сомнений (п. 37 Постановления Пленума ВС РФ от 24 марта 2016 г. № 7; ранее тот же вывод был закреплен в п. 23 Постановления Пленумов ВС РФ и ВАС РФ от 8 октября 1998 г. № 13/14). В отношении договорных убытков практика колебалась. Сначала ВАС РФ признавал это невозможным (Постановление Президиума ВАС РФ от 22 мая 2007 г. № 420/07), но затем по одному из дел закрепил обратный подход (Постановление Президиума ВАС РФ от 8 июня 2010 г. № 904/10). На этот счет следует отметить, что, конечно, нет никаких убедительных причин позволять лицу, причинившему другому лицу не внедоговорный вред, а убытки в связи с нарушением договора (предоставлением недостоверных заверений или по иным основаниям), безнаказанно пользоваться причитающимися кредитору денежными средствами. Никакой сущностной разницы между договорными и внедоговорными убытками в этом контексте нет. Проценты должны начисляться на любые возмещаемые убытки. С какого момента кредитору причитаются убытки?

Согласно судебной практике, в которой сама возможность начисления процентов на убытки признавалась, проценты годовые исчислялись с момента вступления в силу судебного решения о взыскании убытков (или вступления в силу определения суда о выдаче исполнительного листа по решению, ранее вынесенному третейским судом); получается, что проценты годовые выступают в качестве меры ответственности за задержку в исполнении такого обязательства, подтвержденного судебным решением (п. 57 Постановления Пленума ВС РФ от 24 марта 2016 г. № 7, Постановление Президиума ВАС РФ от 8 июня 2010 г. № 904/10, Определение СКЭС ВС РФ от 12 октября 2017 г. № 309- ЭС17-7211). При этом согласно п. 57 Постановления Пленума ВС РФ от 24 марта 2016 г. № 7 при заключении потерпевшим и причинителем вреда соглашения о возмещении причиненных убытков проценты, установленные ст. 395 ГК РФ, начисляются с первого дня просрочки исполнения условий этого соглашения, если иное не предусмотрено таким соглашением.

По логике высших судов истец, требуя возмещения убытков, может сопроводить свой иск дополнительным требованием о начислении процентов по ст. 395 ГК РФ с момента вступления в силу решения суда (или с момента наступления просрочки в выплате согласованного сторонами размера убытков) и до фактического исполнения решения суда в отношении основного требования (о возможности присуждения процентов «на будущее», до фактического исполнения решения суда о взыскании долга, см. п. 48 Постановления Пленума ВС от 24 марта 2016 г. № 7). Если ответчиком по иску о возмещении убытков являются Российская Федерация или субъект Российской Федерации, то с учетом особенностей исполнения судебных решений о взыскании денег за счет казны, предусмотренных в бюджетном законодательстве, расчет процентов на присужденную судом сумму убытков, согласно позиции ВС РФ, начинается при условии предъявления взыскателем исполнительного листа в соответствующий финансовый орган и по прошествии трехмесячного срока (вопрос № 3 из Обзора судебной практики ВС РФ № 1 (2015), утвержденного Президиумом ВС РФ 4 марта 2015 г.; Определение СКЭС ВС РФ от 6 августа 2015 г. № 308-ЭС15-3667). В принципе, определение в качестве момента начала расчета процентов годовых момента присуждения судом суммы убытков может быть поставлено под сомнение.

В зарубежном праве иногда встречается иное решение: проценты годовые на сумму убытков начисляются с момента правонарушения, повлекшего возникновение таких убытков (ст. 7.4.10 Принципов УНИДРУА). Данный подход вполне возможен, но имеет очевидный недостаток: может получиться так, что проценты начинают начисляться еще до того, как убытки возникли, ведь нередко убытки возникают позже самого нарушения. Альтернативное решение – начислять проценты с момента возникновения убытков – несколько точнее, но и оно не свободно от недостатков: должник платит проценты годовые, т.е. несет ответственность за просрочку в оплате суммы убытков за период, когда он, возможно, и не знает о факте возникновения у кредитора (пострадавшего) какихлибо убытков и (или) их сумме. В связи с этим также возможно и иное, более тонкое решение – начисление процентов годовых с момента, когда должник по обязательству возместить убытки получает от кредитора претензию о покрытии возникших убытков и доказательства их размера, которые разумное и добросовестное лицо на месте должника посчитало бы достаточно убедительными. В этой ситуации уклонение такого лица от возмещения убытков не имеет оправдания, ведь оно уже осознает, что его просрочка в удовлетворении требования кредитора и использование причитающихся кредитору средств необоснованны.

С момента, когда должник должен узнать, что неправомерно пользуется суммой, которая причитается кредитору, он, соответственно, и должен платить проценты по ст. 395 ГК РФ. Такое решение стимулировало бы должников добровольно погашать обоснованные требования кредиторов, а не тянуть расплату до предела, выжидая решения суда. Это решение имеет очевидные преимущества перед тем вариантом, который пока доминирует в судебной практике. В рамках отраженного в практике ВАС РФ и ВС РФ подхода получается, что лицо причиняет убытки, имущественная масса кредитора страдает (например, он несет существенные расходы для устранения последствий нарушения), нарушитель уклоняется от досудебного погашения вполне обоснованных требований и тянет до момента, пока не вступит в силу решение суда, все это время пользуясь деньгами, которые по закону причитаются кредитору. Это абсолютно несправедливо и экономически неоправданно.