Лозаннский университет

 Ведущие позиции в деловом мире Рязани первой трети XIX века уверенно занимал выходец из небогатой мещанской семьи, а впоследствии крупнейший в губернии помещик и душевладелец Гаврила Васильевич Рюмин. Это имя, благодаря энергичной и более чем успешной предпринимательской и общественно-благотворительной деятельности самого Рюмина и его сыновей, было известно далеко за пределами Рязани. Пожалуй, одной из самых ярких страниц в истории этого неординарного семейства стал эпизоде пожертвованием внука Г.В. Рюмина, Гавриила, одарившего не более и не менее как Западную Европу, а именно Швейцарию.

Уроженец Лозанны, Гавриил (Габриэль) Рюмин (1841-1871), личность которого хорошо знакома тамошним знатокам истории и культуры, вошел в историю города и Швейцарской Конфедерации как создатель Лозаннского университета. Данная публикация — одна из первых попыток приоткрыть завесу над этой, пока мало известной у нас историей. Работа написана на основе материалов, которые в 1991-1992 годы были присланы из Швейцарии по запросу Рязанского историко-архитектурного музея-заповедника сотрудниками Лозаннского университета и кантонального Музея истории Лозанны (далее — Материалы).

Полученные музеем Материалы весьма содержательны и позволяют в деталях реконструировать когда-то нашумевшую историю крупного пожертвования русских эмигрантов, имевшую очень длинное продолжение и непривычно громкий для образцово мирной и тихой Швейцарии общественный резонанс. Материалы имеют копийный характер, большей частью это ксерокопии различных изданий (публикаций в периодических изданиях и исторических исследований) и нескольких предметов прикладного характера (визитной карточки, приглашений), а также негативы и слайды, представляющие предметы из коллекций Лозаннского музея -портреты членов семьи Рюминых, их родственников и друзей, здание университета, акварели, выполненные Гавриилом Рюминым, семейные ценности и реликвии, завещанные Екатериной Рюминой Музею промышленности и декоративного искусства Лозанны.

Среди текстовых источников наибольший интерес представляют Записи адвоката Л. Рамбера (L Rambert), Речь А. де Лоэ (А. de Loes) и юбилейное издание «Лозаннский университет. От Академии кУниверситету. 1537-1987. 450 лет истории». Записи адвоката Л. Рамбера, датированные мартом 1872 года, подробно излагают судебное дело а завещании Г. Рюмина, где Рамбер представлял интересы части родственников Гавриила — его теток, Л. Мороз и Е.Терру. Эти записи предназначались для Федерального Совета, куда обратились с просьбой о пересмотре дела родственники Рюмина, поэтому Рамбер излагает суть дела в виде полемики со своим противником в суде -адвокатом Порталесом (Portales), представлявшим интересы двоюродных братьев и сестер Г. Рюмина. Поскольку сутью полемики являлся вопрос о преимущественных правах на наследство тех или иных родственников, Записи содержат обстоятельную семейную хронику Рюминых начиная с женитьбы родителей Гавриила.

Речь ректора Лозаннского университета А. де Лоэ была произнесена им при торжественном открытии здания университета — «Дворца Рюмина»-в ноябре 1906 года. В выступлении содержатся интересные биографические факты и некоторые нюансы жизни Г. Рюмина и его семьи, которые были известны де Лоэ как сокурснику Гавриила и другу семьи Рюминых, Де Лоэ во многом дополняет и «оживляет» воспоминания адвоката, объясняет побудительные мотивы некоторых поступков Рюминых. Издание «Лозаннский университет. От Академии к Университету. 1537-1987. 450 лет истории» выпущено в Лозанне в 1987 году. Это юбилейное издание, посвященное 450-летней истории Лозаннской Академии, на базе которой был образован университет. Рязанский музей располагает отдельными главами книги, содержание которых имеет непосредственное отношение к пожертвованию Г. Рюмина.

Основная ценность этого источника — в детальном отслеживании судьбы вклада Г. Рюмина и истории становления университета в Лозанне, со всеми сопровождавшими это событие перипетиями. Там же помещены различные документы, касающиеся основания университета, в т. ч. и завещание Г. Рюмина. В качестве источника информации использовались вышеупомянутые прикладные предметы, как-то: визитная карточка Г. Рюмина, приглашение на его похороны, посланное другу Дюфуру (Dufour), и прочее 6, что позволило уточнить некоторые даты и отдельные события семейной хроники Рюминых.

При подготовке исследования были изучены документы фондов Государственного архива Рязанской области (ГАРО): Рязанской губернской казенной палаты (сказки 4-й и 5-й ревизий), Рязанского дворянского депутатского собрания (дело о дворянстве Рюминых), на основе которых были восстановлены исторические корни семьи Рюминых. Что же представляло собой интересующее нас семейство, какова предыстория, побудительные мотивы и обстоятельства столь громкой когда-то истории с пожертвованием на университет? Дед Гавриила, его двойной тезка Гавриил Васильевич Рюмин (1751-1827), был выходцем из небогатой купеческой семьи Рязани.

Он содержал винные откупа, служил государственным инспектором казенных винокуренных заводов, сумел сделать себе имя и состояние, получил потомственное дворянство и в первой четверти XIX века считался самым богатым и одним из наиболее уважаемых людей в Рязани. Его поместья располагались на территории пяти губерний — Рязанской, Московской, Нижегородской, Тамбовской и Пензенской. Многочисленные крестьяне Г.В. Рюмина отличались зажиточностью, самый знаменитый из них-житель деревни Зуевой Верейского уезда Московской губернии Савва Морозов, выкупился в 1820 году на волю, купил у своего бывшего хозяина землю под фабрику и стал основателем крупнейшей в России династии текстильных фабрикантов и благотворителей.

Хорошо известен был старший сын Г.В. Рюмина Николай — крупный откупщик, в середине XIX века активно участвовавший в железнодорожном строительстве. И отец, и сын много благотворительствовали и тем снискали себе общественное признание и почет. После смерти Гаврилы Рюмина все его огромное состояние унаследовали четверо сыновей. Самому младшему, Василию (1802-1848).досталось более трех тысяч крестьян в Рязанской и Нижегородской губерниях, два отцовских дома в Рязани «на Пятой улице» (бывшая Дворянская, ныне ул. Полонского) и 150 тысяч рублей капитала. Василий получил прекрасное образование и обнаружил отличные способности, главным образом, литературные. В 1817-1821 годах он воспитывался в Благородном пансионе при Московском университете, закончил его с золотой медалью, после чего поступил в университет. Во время обучения в пансионе Рюмин «занимался литературными упражнениями», несколько его переводных сочинений были опубликованы в пансионском издании Каллиопа.

За оригинальный труд «О причинах заблуждений, рассуждение из класса философии» (М., 1821), получивший хорошую критику, в 1821 году он был принят в Общество любителей русской словесности при Московском университете. Однако литературные экзерсисы Василия, судя по всему, были не более чем кратковременным юношеским увлечением, не получившим дальнейшего развития. Он даже не стал посещать занятия Общества, за что вскоре был отчислен. Тем не менее, в весьма авторитетном биографическом словаре А. Половцова Василий Рюмин назван «писателем». В более зрелом возрасте интересы Рюмина неожиданно меняются. В 1830 годы он состоит уже отнюдь не в литературном, а в Московском императорском обществе сельского хозяйства и Обществе улучшенного овцеводства .

В начале 1830 годов Василий Гаврилович еще числился среди жителей Рязани, видимо, находился на службе, поскольку в документах, датируемых 1832 годом, он назван надворным советником . Можно предположить, что приблизительно в эти же годы В. Рюмин оставляет Рязань, живет в Москве и Петербурге и, вероятно, путешествует. В конце 1830 годов в Париже он познакомился с Екатериной Шаховской (1818-1867), сиротой «соскромным состоянием», которая, пользуясь опекой великой княгини Елены, супруги Михаила Павловича, родного брата Николая I, приехала во Францию, чтобы брать уроки вокала у знаменитого Гризи (Grisi) — по утверждению Лоэ, княжна Шаховская обладала «необычайно чистым и нежным альтом».

Получив от Василия предложение о замужестве, Екатерина ответила согласием, но, связанная предварительными обязательствами, вынуждена была возвратиться в Петербург, чтобы в течение последних перед свадьбой месяцев исполнять при дворе обязанности фрейлины. В 1839 году они обвенчались и сразуже покинули столицу-уехали в Швейцарию, а затем в Италию: Екатерина имела слабое здоровье и нуждалась в лечении. После Италии в 1840 году Рюмины решили окончательно обосноваться в Швейцарии, климат которой показался им вполне благоприятным. Первое время они снимали дома в окрестностях Лозанны, в одном из которых, в деревне Сен-/lrac(Sainte-Luce): 1б января 1841 года у них родился сын Гавриил, будущий основатель Лозаннского Университета. Позднее к востоку от Лозанны Рюмины купили большой участок земли с виноградниками, где построили виллу, названную «Эглантин» («Eglantine»), что в переводе с французского означает «цветок шиповника».

По воспоминаниям современников, Василий был человеком либеральных взглядов, противником крепостного права. За 20 лет до реформ Александра II он начал разрабатывать, сначала теоретически, а потом и практически, варианты освобождения своих крестьян. «Благородным человеком» называет его в своих «Записках», опубликованных в журнале «Русская старина» в 1894 году, Д.И. Ростиславов, священнослужитель, общественный деятель и публицист. «Это был едва ли не самый лучший по отношению к крестьянам из сыновей Рюмина, — читаем далее в «Записках».

Через несколько лет после смерти отца своего он решился на редкий во время крепостничества поступок, как увольнение своих крестьян в свободные хлебопашцы». В 1846-1848 годы В. Рюмин заключил с принадлежавшими ему крестьянами Касимовского, Зарайского и Егорьевского уездов Рязанской губернии ряд договоров, которые отличаются лояльностью по отношению к крестьянам и продуманностью в вопросе соблюдения крестьянских интересов. Все крестьяне были освобождены без какого-либо выкупа, в общее владение к ним переходили сельские хлебные магазины и выгоны для скота. Первоначально В. Рюмин планировал наделять крестьян землей в количестве, пропорциональном величине семьи, однако ввиду того, что не все крестьяне оказались в состоянии внести необходимый за землю выкуп, условия были изменены: новоявленные свободные хлебопашцы должны были «разделить всю землю по количеству внесенного за себя каждым выкупа без обиды друг друга».

Примечательно, что плата крестьян за землю была значительно меньше той, что предлагал Василию за те же земли брат Николай, и могла вноситься с рассрочкой в течение нескольких лет. Кроме того, в некоторых договорах крестьянам прощались оброчные платежи за предыдущие годы.

Красноречивым штрихом, иллюстрирующим взаимоотношения бывшего барина и его крестьян, является процитированный А.Д. Повалишиным фрагмент договора, заключенного в 1847 году между Рюминым и крестьянами деревни Клинской Зарайского уезда, где крестьяне, «признавая изъявляемую им Рюминым волю и пожертвование не только для них, но и для потомства их благодетельными и содержа в памяти счастливое нахождение под управлением и покровительством его высокобла городия, приемлют столь человеколюбивое об них попечение за истинное благодеяние, почтут себе священным долгом эти сердечные чувства признательности передать потомкам их». Возвращение на родину, видимо, не входило в планы Рюминых, поскольку в течение нескольких лет, предшествующих кончине Василия, он продал все свои имения в России, включая оба рязанских дома, один из которых купил старший брат Николай и впоследствии подарил Рязанской гимназии под пансион.

После этого единственным недвижимым имением Рюминых в России оставался дом в Москве. Трудно судить, то ли Василий не успел его продать, то ли пытался таким образом сохранить какую-то связь с отечеством, но этот московский дом если и связывал его владельцев с родиной, то лишь номинально: представители младшей ветви рода Рюминых никогда более в России не объявлялись — ни сам Василий, ни Екатерина, которая, судя по всему, разделяла политические взгляды супруга, ни их сын Гавриил, получивший в наследство московский дом после смерти отца в 1848 году.

В 1857 году здание было продано через опекунский совет некой госпоже по фамилии… Дом (Domes). Гавриил Рюмин был связан со своей прародиной еще меньше, чем его родители. Он не знал русского языка, нравов и обычаев России, был протестантского вероисповедания .

О влиянии отца на формирование личности мальчика говорить не приходится — тот умер, когда сыну едва исполнилось семь лет. Определяющим было влияние матери и, позднее, воспитателя Гавриила — Шарля Годена (Charles Gaudin), приглашенного в дом Екатериной Рюминой. Личность последней заслуживает того, чтобы остановиться на ней особо. Е. Рюмина была хорошо известна в Лозанне благодаря своей благотворительной деятельности, покровительству наукам и искусству. А. де Лоэ, ректор Лозаннского университета, характеризовал ее следующим образом: «Эта женщина из аристократических кругов,., имела необыкновенно возвышенные взгляды на жизнь и на людей.

Будучи очень простой в своих вкусах и манерах, экономной и строгой к себе, абсолютно и, признаем, на редкость далекой от всех социальных предрассудков, живущая для других, неустанно ищущая пути и способы делать другим добро, она тратила свою жизнь и свои средства на дело любви, …на чем было основано все ее существование. Она утешила многих несчастных, протянула руку помощи большому числу художников в бедственном положении, особенно внимательно и великодушно помогала молодым людям, не имеющим средств».

На счету Екатерины Рюминой поддержка приюта для слепых, приобретение для одной «бедной и достойной всяческого уважения семьи» небольшого участка и домика, который впоследствии, в памятьо «княгине Рюминой», станет приютом для сирот. Неглавное, что заставляет лозаннцев и по сей день вспоминать имя Рюминой — это основание в Лозанне «русской княгиней» городского Музея промышленности и декоративного искусства. Проект музея был разработан Е. Рюминой совместно с наставником ее сына Ш. Годеном.

В 1861-1862 годы «Технический музей … созданный по образу и подобию музея Кенсингтона в Лондоне» был открыт на улице Шакро (Shaucrau). Все его богатства и диковинки по смерти Екатерины были завещаны Лозанне. Музей Рюминой существует и поныне, но не самостоятельно, а объединившись с Музеем истории Лозанны. В его фондах хранятся фамильные драгоценности с пометкой «дар Рюминых». Упомянутый выше учитель Гавриила Рюмина Шарль Теофиль Годен (1822-1866) появился в семье Рюминых не позднее 1856 года.

К этому времени он закончил Лозаннскую академию и в течение восьми лет выполнял обязанности гувернера в семье известного лондонского аристократа и филантропа лорда Эшли (Ashley), родственника лорда Пальмерстона. Люди, близко знавшие Годена, считали его человеком «исключительно гармоничным». Он обладал точным, аналитическим умом, определенными художественными дарованиями (сохранились его акварели) и высокими моральными качествами религиозной окраски.

Учитель Гавриила Рюмина был членом Водуазского естественнонаучного общества, был знаком со многими известными натуралистами, в том числе с Ч.Дарвином, с которым состоял в переписке, и сам являлся автором ценных работ в области ботаники, геологии и, особенно, палеонтологии. Не без влияния Годена вилла Рюминых со временем превратилась в место, где собирались люди, составлявшие интеллектуальную и художественную элиту Лозанны — ученые, музыканты, литераторы, В доме обсуждались различные проблемы естествознания, читались лекции по философии, религии, совершались коллективные прогулки в Альпы, по долине Жора (Jorat). «Все это было, — вспоминал А. де Лоэ, — настоящим праздником для духа и для сердца».

Эти люди «умели видеть и заставляли видеть других… У них был дар заставить «говорить» даже камень и выпытать у него таинственные секреты ушедших веков». Втакой обстановке воспитывался Гавриил Рюмин. Годен несомненно сыграл определяющую роль в его образовании и научной ориентации. Он же способствовал национальной ассимиляции Гавриила, после «относительно изолированной юности» Рюмина. В 1859 году Гавриил поступил в специальную техническую школу (позднее она войдет в состав Лозаннской Академии), в 1864 — успешно выдержал выпускные экзамены и получил диплом инженера-конструктора.

Также, как и Годен, Г Рюмин стал членом естественнонаучного общества кантона Во и, «зараженный общественным научным энтузиазмом», также выступал на его заседаниях сдокладами, в том числе по результатам палеонтологических раскопок, проведенных на средства Екатерины Рюминой (научный энтузиазм швейцарцев был вызван серией интереснейших находок в области геологии и палеонтологии, сделанных в период массового строительства железных дорог и прокладывания железнодорожных тоннелей в стране в тот период). Помимо участия в палеонтологических раскопках, Гавриил организовывал обширные озонометрические наблюдения, пытаясь вывести закономерности суточных колебаний содержания озо на в атмосфере, в окрестностях Лозанны проводил стратиграфические исследования.

Как видим, спектр научных интересов молодого ученого был весьма широк, при этом наука не являлась для Гавриила единственным увлечением. Он рисовал (его акварели — в числе прочих экспонатов Лозаннского исторического музея), задолго до того, как альпинизм вошел в моду, совершал восхождения на Монблан, одним из первых в Лозанне начал заниматься фотографией, много путешествовал. За последние семь лет жизни, со времени окончания школы в 1864 году до преждевременной смерти в 1871 году, Рюмин провел в Лозанне, от силы, три года. В остальное время он разъезжал по миру. В 1866 году побывал в Соединенных Штатах, в 1868 году в Италии. Месяцами жил у друзей в Цюрихе и Женеве, подолгу бывал в Париже.

С Францией у Рюминых были особые отношения. В Париже жила их родственница Балашова, в доме которой на улице Кале (Calais), Рюмины иногда останавливались. В Париже, в парке Монсо (Мопсеаи), Г. Рюмин строил толи дом, толи гостиницу. В 1870 году над этим домом развевалось установленное хозяином знамя с государственной символикой Швейцарии. Забегая вперед, отметим, что этот факт имел немаловажное значение, так как после смерти Рюмина послужил косвенным доказательством его швейцарского подданства и вкупе с другими доводами позволил соответствующим образом определить судьбу наследства покойного. … Имеются сведения, позволяющие выяснить политические пристрастия Гавриила Рюмина и его матери.

Екатерина не признавала Наполеона, считала его «авантюристом» и была близка к так называемым «орлеанистам», представлявшим интересы определенных кругов французской аристократии и имевшим свою кандидатуру на престол. Ее сын оказался непосредственным свидетелем политических катаклизмов, потрясших Францию в 1870-1871 годах. По воспоминаниям друзей, Гавриил считал подобные социальные потрясения аномалией, его больше привлекала мирная и тихая Швейцария. По некоторым свидетельствам, именно в этот период на одной из стен лозаннской виллы Г Рюмина появилась надпись, сделанная его рукой: «bi bene, ibi patria» — «Хорошотам, где родина». Последние годы жизни молодой Рюмин провел в одиночестве: в 1866 году умер Годен, 7 мая 1867 года — Екатерина Рюмина. В начале 1867 года она перенесла воспаление легких и не смогла оправиться от болезни.

После смерти матери Гавриил продолжал путешествовать. В Материалах упоминаются некие коммерческие сделки Рюмина. Возможно, часть поездок и была предпринята с практическими целями, но главной их причиной, на наш взгляд, была природная любознательность Рюмина, его желание как можно больше увидеть и познать. По утверждению адвоката Л. Рамбера, Рюмин путешествовал «для продолжения своего образования в столицах других стран». Думается, вряд ли стоит понимать это утверждение буквально, скорее всего, Рамбер имел в виду расширение общего кругозора Гавриила.

Рюмин имел четыре заграничных паспорта. В свое последнее путешествие он отправился, имея на руках паспорт, в котором было записано: «Позволить г-ну Рюмину, рантье, имеющему гражданство Лозанны, в сопровождении своего слуги Боше, свободный проезд с целью путешествия во Францию, Италию, Германию, Австрию». А. де Лоэ упоминает онамерении Рюмина посетить во время этой поездки и Константинополь. Если проследить маршрут, по которому продвигался Гаврии-.

Венеция -Вена — Будапешт — Белград — Бухарест — это утверждение представляется вполне допустимым, хотя, с другой стороны, неясно, почему, в таком случае Дурция не значится в заграничном паспорте путешественника. Перед отъездом, следуя примеру матери, Гавриил привел в порядок дела и 20 марта 1871 года написал свое ставшее впоследствии знаменитым завещание, согласно которому оставлял Лозанне капитал в полтора миллиона франков. 21 апреля 1871 года Рюмин покинул Лозанну.

Он находился недалеко от Белграда, когда появились первые признаки болезни. Не прерывая поездки, Рюмин продолжал следовать по намеченному маршруту, с трудом добрался до Бухареста, где врачи поставили диагноз-брюшной тиф. По просьбе больного из Швейцарии был вызван егодоуг, врач Марк Дюфур, вместе с ним приехал давний друг семьи Рюминых, банкир Франсуа Клавель (Clave!).

Усилия врачей оказались тщетны 18 июня 1871 года 30-летний Гавриил Рюмин скончался в гостиничном номере Бухареста. За несколько часов до смерти он выразил желание быть похороненным в фамильном склепе Рюминых в Лозанне, где покоились его родители и младший брат Юлий (1842-1852). Последнее волеизъявление Г. Рюмина было исполнено: его тело привезли в Лозанну и 3 июля похоронили в семейной усыпальнице на кладбище д’Уши (d’Ouchy). Спустя два дня после похорон было вскрыто завещание покойного. Согласно статье 538 Гражданского кодекса кантона Во, если у завещателя не оставалось близких родственников (родителей, братьев, сестер, племянников), как это и оказалось в случае с Рюминым, наследство делилось на две равные части. Одна из частей передавалась родственникам по отцовской линии, другая — по материнской, но за исключением той части, которая передавалась «на искусство», то есть на благотворительные цели. Полуторамиллионный дар Рюмина городу и был пожертвованием «на искусство».

Не замедлили объявиться и родственники. При жизни Рюминых в Лозанне знали о существовании лишь одной из них: сестры Екатерины Рюминой, Елены Олимпии, которая вышла замужза бывшего воспитателя детей Рюминых, г-на Терру (Terroux), и жила в Женеве. Но уже 5 июля, кмоменту вскрытия завещания, в Лозанне находились двоюродный брат и две двоюродные сестры Гавриила по линии отца: Иван Иванович Рюмин, Екатерина Ивановна Шулепникова и княгиня Надежда Ивановна Мещерская, обе — урожденные Рюмины.

Вскоре появилась еще одна претендентка по линии отца, его родная сестра и, соответственно, тетя Гавриила — Любовь Гавриловна Мороз, урожденная Рюмина. Одна из двух дочерей Гаврилы Васильевича Рюмина, она еще при жизни отца вышла замуж за сенатора Д. Мороза и жилав Москве. Позднее она постриглась в монахини под именем сестры Анастасии, а с 1881 года стала игуменьей Сушкинского Никоновского женского монастыря. Согласно водуазским законам, г-жа Мороз имела преимущественное право на наследство, поскольку считалась родственницей завещателя в третьей линии, в отличие от остальных, числившихся в четвертой линии. Наравне с Л. Г. Мороз такие же права на наследство получила тетя Гавриила со стороны матери, Е. Терру52. Незадачливые кузины и кузены покойного, оставшись ни с чем, начали добиваться пересмотра дела.

Они попытались доказать, что Гавриил Рюмин являлся русским подданным (основной аргумент: Рюмин владел недвижимостью в России, под которой подразумевался вышеупомянутый дом в Москве)53. Обоснуй они это — наследство делилось бы уже по российским законам, и у претендентов появлялись реальные шансы на получение определенной доли. Учитывая обстоятельства жизни Гаериила, попытка признать его российским подданным являлась по меньшей мере несерьезной, тем не менее, противоположная сторона в лице адвоката Рамбера обосновывала швейцарское подданство Гавриила Рюмина в высшей степени обстоятельно.

Среди аргументов Рамбера главными являлись следующие:

1) Московский дом Рюминых был продан еще до того, как Гавриил достиг совершеннолетия, а несовершеннолетние владельцы остаются на попечении родителей и гражданства не имеют.

2) Рюмина была русской подданной и для того, чтобы оставаться в Швейцарии, постоянно продлевалаа виды на жительство за границей. Но когда в 1862 году Россия отказала ей в выдаче очередного документа, городские власти Лозанны, учитывая большие заслуги «русской княгини» в деле благотворительности и покровительства наукам и искусству, присвоили ей и ее сыну Гавриилу почетное гражданство города на вечные времена Лозаннское гражданство Рюминых было оформлено 26 мая 1862 года, за пять дней до истечения последней российской визы Рюми-ной.ам Гавриил преднамеренно избегал появляться в России, считая это не совсем благоразумным после инцидента с визами.

3) Рюмин всегда считал себя водуазским гражданином, что подтверждалось многочисленными косвенными фактами. Наиболее знаменательным в их ряду является попытка властей привлечь Рюмина как гражданина кантона Во на военную службу, что было воспринято им как само собой разумеющееся. Правда, сточки зрения сегодняшних нравов, весьма необычной представляется реакция Гавриила. «Я получил несколько дней назад, — пишет он в военный департамент, — приказ явиться на маневры, которые состоятся на военном плацу Мон-Бено (Morvtbenon) с марта 1864 года. Прошу не призывать меня в этом году, так как я намерен путешествовать».

Еще более неожиданной оказалась ответная реакция военных чиновников кантона во, которые, рассмотрев просьбу Рюмина, преспокойно ее удовлетворили. Из Материалов, к сожалению, неясно, как в итоге распределилось наследство Гавриила Рюмина между многочисленными родственниками. Единственное, что встречаем по этому поводу — упоминание о Екатерине Шулепниковой как владелице «Эглантина». Впрочем, вряд ли кого в Лозанне особо волновали наследственные распри вокруг завещания Рюмина, за исключением разве самих участников судебных тяжб. Внимание же лозаннцев было приковано к судьбе полутора миллионов франков, оставленных Рюминым городу: эта проблема на протяжении полутора десятков лет будоражила умы «отцов города» и рядовых граждан Лозанны.

И здесь было все далеко не просто. Неопределенность и неточность отдельных формулировок в завещании предопределили бесконечные дебаты по поводу предназначения денег. «Я завещаю городу Лозанне, кантон Во, Швейцария, — гласиттекст документа, — сумму в 1 500 000 франков, которые прошу разместить на хороших условиях с тем, чтобы эта сумма, удвоенная, была использована на строительство здания, которое через 15 лет после моей смерти будет расценено как имеющее общественное значение комиссией из 10 членов, избранных наполовину из преподавателей Академии и наполовину из членов магистрата города». Лозаннцам было о чем подискутировать. Когда можно использовать деньги-через 15 лет после смерти Г. Рюмина или когда сумма удвоится? Каким образом должна избираться комиссия?

И, наконец, на что израсходовать деньги, какое общественно-полезное здание на них возвести? Вот те вопросы, которые пыталась разрешить общественность города. Насколько сложно оказалось это сделать, говорит тот факт, что замысел Рюмина удалось осуществить лишь спустя 35 лет после его смерти. Комиссия по распоряжению вкладом Рюмина была создана через 15 лет после вскрытия завещания — 7 июня 1886 года . В нее вошли избранные тайным голосованием пять преподавателей старейшего учебного заведения Лозанны -Академии, основанной в 1537 году, и пять членов муниципалитета, которых избрал Совет Коммуны, главный орган самоуправления города. Комиссия обратилась к лозаннцам и общественным организациям города с призывом предлагать свои варианты использования денег Рюмина. Предложения, что называется, «посыпались» со всех сторон и оказались на редкость разнообразными.

В их числе, школа высшего образования для женщин, высшая коммерческая школа, музыкальная консерватория, школа ремесел для подготовки мастеров, культурный центр города — «Дворец народа», кантональные музей и библиотека и т. п.62. Девять месяцев шло оживленное обсуждение, наконец, 3 марта 1887 года было принято решение: деньги пойдут на здание, необходимое как для нужд Академии,таки для нужд города, В здании предполагалось разместить:

а) музей и библиотеку, где будут сосредоточены основные художественные и научно-технические собрания и коллекции города и кантона;

б) аудитории и другие помещения для Академии, в том числе для служб технического факультета и различных научных обществ — филологических, естественнонаучных и других;

в) актовый зал для про ведения конференций, публичных курсов, собраний, выставок искусства и промышленности.

Решение стало историческим для Академии, ибо с получением дополнительных площадей появлялась возможность открыть столь необходимый городу медицинский факультет. В довершение этого, Академия открывая новый факультет, приобретала тем самым право на новый статус — статус университета. Этого давно добивалась научная общественность Лозанны: университетский статус был не только престижнее., но и предоставлял широкие права в решении вопросов самоуправления. 3 августа 1888 года было подписано соглашение между властями Лозанны и Швейцарской Конфедерации о долевом участии в финансировании преобразований в Академии и строительстве нового здания м. Завершение строительства предусматривалось к 1891 году, но жизнь, как водится, внесла свои коррективы.

В 1891 году строительство еще и не начиналось. Мало того, вопрос о возведении здания продолжал обсуждаться в течение последующих пяти лет, по 1896 год включительно. Совет Лозаннской Коммуны посвятил ему 35 заседаний, отчет о которых занял 500 страниц. На заседанияхдебатировался вопросо месте строительства и стоимости проекта, который, согласно решению от З августа 1888 года, не мог превышать размер пожертвования. Политическая неоднородность Совета умножала разногласия — и демократы, и радикалы настойчиво отстаивали свои предложения. В октябре 1889 года был объявлен конкурс на создание проекта здания, 7 июня 1890 года — подведены его итоги. Выбор жюри пал на проект лионского архитектора Гаспара Андре {Gaspard Andre).

Но и после этого вопрос неоднократно пересматривался, и дело не двигалось с места, Работы начались только в 1898 году, т. е. спустя 10 лет после принятия решения о начале строительства. В 1906 году здание наконец-то было возведено. Его построили в центре города, рядом со зданием Академии на площади Рипон (Riponne), и торжественно открыли 3 ноября 1906 года. Строительство обошлось в 4 900 000 франков, из них большую часть — 3 500 000 франков, или 71%, составили деньги Рюмина.

Таким обра зом, с некоторым допущением, Рюмина вполне можно считать основате лем Лозаннского Университета, как это и вошло в традицию и в Швейца рии, и в России. Несмотря на многолетнюю борьбу за снижение стоимости проекта, построенное здание недаром было названо «Palais de Rumin» — «Дворцом Рюмина». Это очень нарядная, пышно и со вкусом отделанная постройка, украшенная затейливыми башенками, колоннадой и скульптурами мифических животных.

Не менее впечатляюще выгяядят интерьеры Дворца. Высокие арочные проемы дверей, витражи, лепнина, расписные своды и галереи создают ощущение торжественности и праздничности. Университет размещался в стенах Дворца более 80 лет, а в последние годы Дворец Рюмина полностью предоставлен в распоряжение музея и библиотеки кантона.

И.Г. Кусова

Иностранное влияние,
патриотизм и создание
современных китайских
университетов

На протяжении всей истории развитие системы высшего образования в одних странах происходило под влиянием опыта других. В современном глобализующемся мире также постоянно происходит взаимное влияние образовательных политик разных стран друг на друга. В данной статье мы анализируем, как сложившиеся модели высшего образования других стран влияли на изменения в китайской системе образования в период с 1917 по 1927 год, а также рассматриваем роль патриотизма в реализации образовательной реформы. Хотя история высшего образования в Китае насчитывает не одно столетие, первые университеты появились в стране только на рубеже XIX-XX веков — Университет города Бэйян (Гуандун, 1895), Университет города Наньян, Столичные учительские палаты (впоследствии — Пекинский университет, 1896) и Университет города Шаньси (1902). Вплоть до 1911 года эти университеты следовали древней конфуцианской традиции обучения. Однако наиболее серьезные изменения в сфере высшего образования в Китае пришлись на период после Синьхайской революции 1911 года, в результате которой движение самоусиления под руководством Сунь Ятсена свергло династию Цин, правившую почти две тысячи лет.

Лидеры постреволюционного Китая стремились модернизировать систему высшего образования в стране. Немецкая модель Цай Юаньпэй, ставший 1912 году первым министром образования новой Китайской Республики, обратил внимание на западные модели высшего образования. Одним из первых его действий стала разработка документа, получившего название «Регулирование университетов» («Дасюэ лин»), в котором была описана модель современного китайского университета. Самый важный постулат этого документа заключается в том, что исследования и образовательные программы для исследователей являются центральной частью университетской миссии.

В полной мере реализовать идею университета с исследовательской миссией Цай Юаньпэю удалось только в конце 1916 года, когда он получил пост ректора Пекинского университета. К этому моменту университет уже был довольно крупным, однако большинство студентов, движимых соображениями карьеры, хотели изучать прикладные вопросы, такие как право и предпринимательство. Преподаватели тоже придавали науке не слишком большое значение. В своей инаугурационной речи Цай Юаньпэй сказал, что хочет изменить представления членов университетского сообщества, и призвал студентов усерднее работать, а также стремиться заниматься наукой, а не карьерой.

Он провозгласил университет местом передовых научных изысканий. Откуда взялся его интерес к научно-исследовательской работе? Все началось с Германии, где Цай Юаньпэй учился в 1907-1911 годах. В это время он познакомился с немецкой системой высшего образования и проникся идеалами академической свободы, исследовательской деятельности и науки ради науки. В 1917 году на факультетах гуманитарных, социальных и естественных наук Пекинского университета начали проходить семинары, схожие с теми, что проводились в университетах Германии. Цай Юаньпэй рассматривал их как «место для совместной исследовательской работы профессоров, аспирантов и студентов последних лет обучения».

В 1918 году в семинарах принимало участие уже 148 слушателей (80 аспирантов и 68 студентов старших курсов бакалавриата). Следующей задачей стало развитие исследовательской работы преподавателей. Для того чтобы мотивировать их заниматься научной работой, в 1919 году Цай Юаньпэй основал «Журнал Пекинского университета», который стал площадкой для обмена результатами исследований. После появления в 1922 году журнала «Китайский ежеквартальный вестник социальных наук» преподаватели Пекинского университета стали публиковаться более активно.

Через несколько лет Пекинский университет стал чем-то вроде китайского Университета им. Джона Хопкинса — институтом, в котором проходят научные семинары, печатаются профессиональные издания, действуют принципы самоуправления. Американская модель В 1920-х годах, когда все больше китайцев стали возвращаться на родину после обучения в университетах США, американская модель также стала более влиятельной. В 1918 году Яньсю и Чжан Болин, вернувшись в Китай после изучения американской системы высшего образования, основали Нанькайский университет — частный вуз, построенный по американской модели. В декабре 1919-го — апреле 1920 года группа директоров педагогических училищ и региональных чиновников сферы образования под руководством Чэнь Баоцюань и Юань Ситао в течение пяти месяцев посещала американские университеты и подготовила доклад об американской системе высшего образования, который также содержал предложения по реформе образования в Китае.

Это был период, когда многие китайские студенты и ученые ездили учиться в США, впитывая американские образовательные традиции и привозя на родину новые идеи возможных изменений. Некоторые из них, например Го Бинвэнь, Цзян Мэнлин, Ху Ши, Чжао Юаньжэнь и Чжу Кэчжэнь (впоследствии ректор Чжэцзянского университета), вошли в 1920-е годы в число реформаторов китайской системы высшего образования. В результате международных поездок и обмена знаниями к концу 1920-х годов китайская система образования вобрала в себя ряд американских черт: появились частные вузы, университеты впервые были поделены на факультеты, студенты бакалавриата получили

возможность самостоятельно выбирать курсы, была введена система кредитов, в системе управления вузами появились попечительские советы. Подобно Цай Юаньпэю, последующие реформаторы китайского образования также опирались на свой опыт, полученный во время пребывания за рубежом. Например, Го Бинвэнь, ставший в 1921 году ректором Юго-Восточного университета, и Цзян Мэнлин, занявший в 1923 году пост исполнительного директора Пекинского университета, получали степень PhD в Колумбийском университете в 1914 и 1918 году соответственно. Но влияние американской модели распространялось не только на эти два университета. В 1929 году в Университете имени Сунь Ятсена был создан попечительский совет, который действовал в точном соответствии с принципами, принятыми в американских университетах. Патриотизм как движущая сила реформ Современная система высшего образования, ориентированная на научную работу и идеалы академической свободы, сформировалась в Китае менее чем за 10 лет, прошедших от начала реформирования Цай Юаньпэем Пекинского университета в 1917 году до основания Университета имени Сунь Ятсена в 1924 году. Почему же китайские лидеры так стремились создать в стране современную университетскую систему?

Одна из причин заключается в том, что все эти люди — Цай Юаньпэй, Цзян Мэнлин, Го Бинвэнь — были патриотами, жизненное кредо которых «спасти нацию через образование и науку». К примеру, несмотря на то, что все они учились на Западе, они поддерживали политику «передела власти» в христианских университетах Китая, которая заключалась в том, что иностранцы больше не могли быть ректорами китайских вузов. Китайские интеллектуалы того поколения стремились построить свободную, демократическую, процветающую страну, хотя в 1910-1920-е годы новая республика была еще довольно хрупкой, раздираемой политическими противоречиями. Тем не менее реформаторы той эпохи были убеждены, что если Университет Берлина и другие немецкие вузы смогли превратить Германию в могущественную империю, то и китайские университеты смогут привести страну к свободе и процветанию.

Национальная традиция Тем не менее было бы неправильно говорить о том, что современная система высшего образования в Китае полностью скопирована с западной. Построить полноценный исследовательский университет — чрезвычайно затратная и трудная задача даже в спокойные времена, не говоря уже о периоде политической нестабильности. Китайским реформаторам не удалось полностью повторить западную систему. Так, хотя Цай Юаньпэй и его соратники понимали, что подготовка аспирантов — это одна из ключевых задач современного университета, у них просто не было достаточно ресурсов для открытия полноценной аспирантуры.

Вместо этого они опирались на систему научных семинаров и институтов. У них также зачастую не было денег на дорогостоящее лабораторное оборудование, поэтому приоритет отдавался гуманитарным и теоретическим исследованиями, а не прикладным или естественнонаучным. Лидеры образовательных реформ стремились объединить лучшие зарубежные и традиционные идеи. Например, основанный в 1925 году Центр китайских исследований Университета Цинхуа был призван «совмещать достижения современных вузов и древней Конфуцианской академии». Давняя традиция открытого обсуждения и близкого взаимодействия учителя и учеников процветала наравне с новыми западными тенденциями.

Реформы 1917-1927 годов стали лишь началом, однако именно они оказались залогом дальнейшего процветания китайских исследовательских университетов. Это был первый эпизод из череды заимствований зарубежных идей китайскими реформаторами в XX веке. Взгляд в будущее Современные китайские реформаторы высшего образования также присматриваются к тому, что происходит в других странах, однако никому из них не удалось полностью отбросить древние традиции или закрыть глаза на перипетии политического характера. Главной задачей начала XXI века является создание китайской модели высшего образования и получение конкурентных преимуществ.

Шэнь Вэньцинь — профессор Института образования Пекинского университета, Китай.

Г.В.Векшин — руководитель студии

28 октября в Галерее искусств «Печатный двор Ивана Федорова» на Садовой-Спасской состоялась творческая встреча литературной студии «Полиграфомания” с авторами и создателями недавно отрывшейся выставки художников Московского Политеха «Книжные традиции».

Участники мероприятия обсудили выставку, поделились новостями творческой жизни и планами, провели маленький концерт.

Открыла встречу Катерина Рябинина — художественный руководитель Галереи искусств. Она рассказала, что основной идеей выставки было объединить работы разных эпох, времен и поколений. О своем видении искусства рассказала художник-автор выставки Елена Абдулаева.

Катерина Рябинина

В стенах галереи в это вечер собрались истинные ценители книжного искусства — художники, писатели и издатели, неравнодушные не только к графике, но и к поэзии и музыке. Среди выступающих были известные участники литературной студии и молодые поэты, которые только начали свой творческий путь. На сцену вышли Ксения Мельникова, Татьяна Коник (лауреат Турнира поэтов этого года). О роли художника в современной жизни говорил руководитель студии «Полиграфомания» профессор Георгий Викторович Векшин, с новыми стихами выступили хорошо известные публике поэты Максим Маркевич, Сергей Гейченко и Георгий Шерстнев. Стихотворение Артема Борисова, который не смог присутствовать на встрече, прочитал Евгений Младшнев.

Музыкальная часть вечера прошла в компании Романа Ухина, Ирины Шпилевой и Наталии Москалёвой, при участии блюзмена и лидера группы «Станция мир» Владимира Кожекина. Они зарядили аудиторию песнями «Карман ваты» и «King of the Вongo».

«Мини-хорик»

Порадовала своим присутствием и Евгения Ловгун, недавно одержавшая блестящую победу на Восьмом открытом турнире поэтов Полиграфа-Политеха. Она прочитала лирическое стихотворение «Расчеши мои волосы, мама… » и представила свою первую книгу, созданную дружеским коллективом релакторов и художников.

Дарья Жигалова, студентка факультета журналистики, покорила всех присутствующих своими стихами и песнями под гитару.

Вечер прошел в живой и непринужденной атмосфере. Каждый смог почувствовать себя частью творческий жизни «Полиграфомании» и согреться вдохновением в холодный октябрьский вечер. «Высокая мечта состоит в том, что редакторы, журналисты, да и кто угодно, — начнут наконец-то учиться жить у художников — учиться у них самоотверженно работать на творческий результат»,- сказал Г.В.Векшин.

Дорофеева Александра

В 2006 г. представители гуманитарного преподавательского сообщества Корнельского университета выпустили небольшой, сто с небольшим страниц, сборник эссе, посвященный положению гуманитарных наук в современном университете. Главная цель выпуска книги обозначена во Введении и заключается она в поиске ответа на весьма злободневные вопросы: каково положение гуманитарных дисциплин (humanities) в специфическом контексте американских исследовательских университетов? Можно ли квалифицировать их современное положение как кризис? Наконец — должно ли гуманитарное знание быть полезным? [1] Думается, в полным правом подобный вопрос можно ставить и по отношению к ситуации в российских университетах.

Обвинения в «бесполезности» гуманитарных дисциплин давно стали общим местом для очень многих представителей естественных и точных наук; юриспруденцию или экономику не ругал только ленивый (забывая при этом, что именно они помогли спасти многие технические вузы, позволив внедрить в начале 1900-х гг. систему платного образования). Не пытаясь в данном, небольшом по объему тексте дать развернутый ответ на подобную критику, попытаемся вместо этого привести некоторые аргументы, которые, будем надеяться, помогут прояснить картину. Сначала — небольшой пример из собственной исследовательской биографии. Несколько лет назад мне довелось быть исполнителем проекта по заказу властей одного из сибирских регионов. Проект касался оценки перспектив развития системы высшего образования.

Одним из обязательных элементов технического задания по проекту было наличие выводы и практических рекомендаций для системы управления. Вопрос – правильно ли это? Должны ли ученые давать рекомендации, причем зачастую практически-управленческого характера? Или их дело – изучить ситуацию, показать возможные направления развития, обрисовать контекст, в границах которого предстоит принимать и исполнять те или иные управленческие решения? Это, на мой взгляд, вопрос, не имеющий однозначного ответа. В известном смысле подобная ситуация – яркий пример усиления тенденций коммодификации социально-гуманитарного знания, роста удельного веса утилитарных аспектов, тогда как в соответствии с классическим представлением о науке она является социальным институтом, где высшей ценностью всегда считалась свобода поиска. Еще пример: руководитель вновь созданного гуманитарного направления в одном из российских национальных исследовательских университетов, прямо заявил, правда, в частном разговоре, что его главная задача – вовсе не развитие научной составляющей, а подготовка идеологов. Это и будет прямым выполнением государственного заказа.

Казалось бы, демонстрация полезности налицо, но многие ли гуманитарии согласятся с такой позицией? Одной из ярких черт, характеризующих положение науки и ученых в нынешней социальной иерархии, стало невнимание к их нуждам и непонимание возможностей науки со стороны региональных властей. По мнению наших собеседников из сибирских регионов, власть на местах, совершенно не понимая роли и значения науки, не считает нужным проводить обсуждение тех или иных проблем с участием ученых: «В республике вообще такое отстраненное отношение к науке… все делают вид, что науки нет, но она, тем не менее, есть и развивается абсолютно автономно». Когда того же собеседника попросили сравнить нынешние взаимоотношения власти и научного сообщества с теми, которые были характерны для советского периода, то выяснилось, что в то время он были гораздо более конструктивными: «В сравнении с советским период статус науки был выше на счет партии, потому что мы контактировали с обкомом партии, и они как раз признавали знания, пользовались очень часто… естественно, что наши работники постоянно писали всевозможные доклады.

Что касается моих личных впечатлений, то я чувствовала, что мое мнение интересно. Сейчас это никому не интересно вообще; средства массовой информации тоже не очень активно интересуются нашим мнением… К нам власть никакого интереса не проявляет, это абсолютно точно». Положение не спасают даже те люди из властных органов, которые сами прошли через аспирантуру и защитили диссертации, увеличив тем самым свой социальный капитал. Почему так происходит? По мнению одного из опрошенных нами ученых, связано это с тем, что «просто по пальцам можно перечесть тех, кто понимает, что такое наука, т.е. они сами прошли вот это все, не получили готовое». Очевидно, что эти люди, рассматривая науку только как удобную ступеньку в карьере, не в состоянии были усвоить истинные ценности, свойственные научному сообществу: «если говорить о настоящей науке, то по сути это бессеребреничество и полная отдача. Тогда только можно говорить, что этот человек ученый». [2, С. 253]Такого рода идеи вряд ли актуальны для человека, выбравшего бюрократическую карьеру.

В одном из проведенных нами опросов ученых ставилась задача выяснить, как сами ученые оценивают перспективы ее развития в стране, учитывая тот факт, что одной из задач инициированной и проводимой органами государственной власти, прежде всего Министерством образования и науки, реформы сферы науки, как академической, так и вузовской выступает ее ускоренная коммерциализация, встраивание в систему рыночных отношений. Результаты проведенного несколько лет назад опроса убедительно доказывают: отношение самих ученых к данному процессу скорее отрицательное. Лишь около 30% исследователей социогуманитарных дисциплин отмечали в целом позитивное влияние процесса коммерциализации, понимаемой как приспособление к рыночным условиям, на положение науки. В то же время чуть менее 70% оценили его либо как крайне негативный процесс, либо как по большей части негативный.

Этот факт подтверждает мнения большинства экспертов в том, что «наука как бизнес (или политика, или ремесло) имеет мало общего с наукой как призванием. Как мало общего между использованием идей и их генерацией». Анализ мнений членов провинциальных гуманитарных сообществ о том, какие факторы заставляют их в сложившихся условиях сохранять верность науке, показывает, что ведущую роль играет такой мотив как любовь к своей профессии, работе; желание быть нужным, полезным обществу. Лишь явное меньшинство остаются в науке потому, что не могут найти более подходящего места, равно как и боятся остаться без работы.

Значительная часть ученых все еще сохраняет надежду на позитивные изменения; многих удерживает в науке тот коллектив, в котором они работают, даже несмотря на то, что материальное обеспечение оставляет желать лучшего. Исследование показало также, что социально-психологическое состояния ученых на уровне провинциальных сообществ более благоприятно, чем в крупных научных центрах. Возможно, свою роль играет тот факт, что в провинции, на наш взгляд, до сих пор, несмотря на скепсис самих ученых, все еще сохранилось достаточно уважительное отношение к профессии ученого, к гуманитарной карьере, в частности.

Это сказывается в большем уважении респондентов к своей профессии, значительная часть из них желали бы, чтобы их дети тоже пошли в науку (не хотят этого лишь около 1/5 опрошенных ученых, тогда в Новосибирске – почти половина). Наконец, учитывая более низкий уровень жизни в провинции в целом, гораздо благоприятны и оценки своего уровня жизни. Несмотря на падение престижа профессии ученого, в обществе вовсе не упал престиж интеллекта, к которому прислушиваются, и если этот интеллект сконцентрирован в научном сообществе, то его мнение становится тем более значимым. Существенно важно, что научное сообщество деятельно проявляет себя как существенная сила интеграции. Прежде всего эта часть населения характером своего труда объективно объединена для решения общих по своей природе задач научного познания.

Объективно необходимые и столь же объективно существующие научные связи и контакты, совещания, симпозиумы, конгрессы и т.п., включая сюда разработку совместных научно-исследовательских программ и проектов, усиление и расширение научных взаимодействий посредством новых информационных технологий – все это сила новой интеграции в части представителей их научной интеллигенции [3]. Важную и перспективную роль играет подготовка в структуре науки ее молодого пополнения. Эта подготовка не привязана только к территориальным структурам науки, но ориентируется на наиболее продвинутые научные центры и школы, для которых, в свою очередь, этническая принадлежность не играет никакой роли. Учеба в науке включает в себя и жизнь, и общение в среде, где культурно особенному фактически не придается значения, где доминирует единые ценности науки как профессии и во многом общий для ученых образ жизни вообще. Тем самым на уровне сознания, восприятия людей, общества и мира формируется установка на интегративные связи в обществе, в т.ч. и на интегративные связи и отношения между этносами, что существенно важно в плане межэтнического, межкультурного взаимодействия, а значит – обеспечения cтабильности общества.

Литература

1. Do the Humanities have to be useful? // Ed. by Monsen Mostafavi and Isabel B. Wiesenberger. Cornell University, 2006

2. Аблажей А.М. Положение науки и ученого в национальных республиках Сибири (в оценках членов научных сообществ Тувы и Хакасии) // Национально-культурная политика в Сибири в XX веке. Новосибирск, 2004. С. 247–269

3. Подробнее см.: Еремин С.Н., Аблажей А.М. Наука и образование в межэтнических взаимодействиях // Гуманитарные науки в Сибири. 2003, №3. С.32-35

А.М. Аблажей