У Рязанского кремля. 23 марта 2013 г.

В 2013 году выдалась чрезвычайно снежная зима. Но что может помешать рьяным автопутешественникам? Снегопад точно не может. Однако, будьте острожны на зимней дороге. В дороге как и в жизни, мы должны помогать друг другу. Водители пешеходам, пешеходы водителям и водители водителям. Дорога таит в себе немало опасностей и мы обязаны помнить об этом. Современные электронные системы «устойчивости» автомобилей весьма полезные изобретения, но они не являются панацеей от всех бед. А беды эти от небрежности и от невнимательности участников дорожного движения. От владельцев дорогих автомобилей полагающих, что их автомобили парят над ледяной асфальтовой коркой и не подчиняются законам физики. От этого очень часто на наших дорогах встречаются груды искареженного металла и появляются истории покалеченных жизней. Давайте беречь друг друга! А в выходной день предлагаю посетить город Рязань, его знаменитый Кремль.

От Москвы (от собственного дома) до Рязани (Рязанского кремля) по навигатору — 202 км. Время в пути 3 часа 40 минут (с учетом погоды и пробок).

Кому пришлось бывать в Рязанском кремле, невольно тут уносится мыслью в далекое от нас прошлое, как тут все не похоже на бурную жизнь нашего века. Здесь так и тянет вспомнить рязанскую старину и представить себе картины старой рязанской жизни; и прежде всего приходит в голову вопрос, когда и как зародился город. Чтобы ответить на этот вопрос, пойдем на обрывистый берег Трубежа, станем около Рождественского собора и посмотрим на то, что раскинулось перед нами.

Внизу змеей извивается Трубеж и катит свои тихие воды в Оку; за Трубежем раскинулись изумрудные луга, слева желтеют борковские пески и чернеет село Борки, дальше на крутояре виднеется село Канищево; прямо перед нами темнеет Луковский лес, далеко за ним чуть белеет в тумане Богословский монастырь, а вправо — луга, за ними Ока, за ней — луга, пески, дальше видны — села Шумошь и Поляны, а за ними луга, и вдали кругом — синеют леса и леса без конца. Подойдем поближе к Духовской церкви и зайдем за нее: под нами в Трубеж впала Лыбедь — извилистая речушка — не речушка, ручей — не ручей.

Вы стоите на мысу, на высоком мысу, там, где Лыбедь впала в Трубеж, на мысу, что врезался в заливные луга и стоит, во все стороны озирается. Прислушаемся теперь к тем названиям, что слышатся вокруг нас: Трубеж, Лыбедь, за Лыбедью в лугах — Дунай, там дальше — Ока. Вспомним, что далеко на юге, за Киевом течет река Трубеж, а в Киеве есть речка Лыбедь; вспомним, что на том далеком южном Трубеже стоит тород Переяславль, что не дальше, как лет 150 тому назад и наша Рязань называлась Переяславлем и что совсем далеко на юге течет большая, славная река Дунай. Не правда ли, ведь это все старинные славянские имена, и веет от них далеким славянским югом?

У Рязанского кремля. 23 марта 2013 г.

Атеперь прислушаемся к названию Ока. Не русское, не славянское слышится в этом слове: чужое слышится, финское: это слово у финнов значит река (вода). Если так перемешались здесь и славянские и финские имена, стало быть, когда-то в этих местах и финны жили и славяне. Пришли сюда славяне с далекого юга, а финны были здесь старожилы. Зачем же и когда пришли сюда, к финнам славянские люди?

В далекие стародавние времена Рязанская земля была очень богата разными ценными зверями — белки, куницы, горностаи, бобры кишмя в ней кишели. Меха этих зверей и теперь ценны, и тогда были любимым товаром; в великом множестве выменивали их купцы на разные иноземные диковинки и увозили в далекие южные страны на отделку модной одежды.

Вот эти пушные богатства и заманили сюда с далекого юга киевских князей: хотелось им захватить как можно больше земель, чтобы получать как можно больше дани с покоренных народов, а дань эту платили мехами.

Пришли сюда русские киязья и заставили жителей платить дань. Те бунтовали, русских князей не признавали; и вот, чтобы они были послушны, чтобы дань платили исправно, посылали князья сюда военные отряды, поселяли здесь русских людей, или, как говорится, «колонизовали» этот край; а чтобы было, где укрыться от недруга, построили они крепости-городки. Одним из таких городков был и Переяславль Рязанский.

Трудно было выбрать место удобнее для крепости: вся окрестность отсюда видна, как на ладони, и кто ни едет по Трубежу, Переяславля не минует; он стоит высоко, если еще стены поставить, до него никто не достанет, а он всякого увидит и достанет. Не мудрено, что в 1095 г. южнорусский князь, из черниговских князей, Ярослав Святославович, как раз здесь поставил город и назвал его родным ему именем — Переяславлем, а реки — одну Трубежем, другую — Лыбедью.

В Рязанском кремле. 23 марта 2013 г.

Так возник город (ныне Рязань), как крепость, как опорный пункт русской княжеской колонизации по среднему течению р. Оки, крепостью и остался он на многие века.

Сначала он был маленьким городком большого Муромо-Рязанского княжества, в котором княжил тот самый Ярослав, что его основал. Не успел этот князь умереть, как его княжество разделилось между его потомками: кто сел в Муроме, кто в Пронске, кто на Рязани , а между тем с севера надвигалась на них гроза.

Посмотрите за Оку; там далеко за лугами, за лесами дремучими, за озерами великими, за болотами топучими стоит город Владимир, стольный город большого сильного княжества Владимиро-Суздальского. Вот у его князей и началась усобица с теми из Муромо-Рязанских князей, что сидели в Рязани и княжили там. Чем дальше, тем лютей становилась эта ссора. Приходили владимирские князья в Рязанскую землю, разоряли ее, жителей уводили в плен, села и деревин жгли. Тут-то и пригодились те городки, что поставлены были в старые годы, пригодился и Переяславль — совсем недалеко от него, около Ольгова городка, близ теперешнего Ольгова монастыря, был раз бой у рязанцев с владимирцами.

С далекого юга, из широких степей тоже веяло грозой: до Прони реки набегали на Рязанскую землю степные кочевники — лютые половцы.

В XIII в. пришли татары, прежде всего разорили Рязанскую землю, а за ней и всю Русь, наложили на нее свою тяжелую руку и с тех пор долгое время не давали покоя русскому народу, и прежде всего терпели от них рязанцы, потому что Рязанская земля была в ту пору на окраине Русской земли.

В Рязанском кремле. 23 марта 2013 г.

А в эту же тяжелую пору, кроме татар, новый враг, вместо Владимира, с севера появился у Рязанского княжества: там, за лесами, народилось и стало расти не по дням, а по часам княжество Московское; стали его князья протягивать к Рязанскому княжеству свои загребущие руки, и началась усобица: совсем недалеко от города, у села Канищева, был жестокий бой у рязанцев с москвичами в 1371 г.

В первой четверти XVI в., лет 400 тому назад Рязанское княжество потеряло свою свободу, стало частью Московского государства; но от этого не больше стало у него покоя: лютый враг был в ту пору у всей русском земли — крымские и ногайские татары. Не давали они жить покойно, каждый год почти они набегали, села, города, деревни жгли, людей уводили в плен и продавали в тяжелую неволю. Войной на них идти не было возможности: за широкими степями их не достанешь, и приходилось Московскому государству постоянно быть от них настороже; высылались в степь сторожевые разъезды следить, не покажется ли что подозрительное; чтоб задержать татарские набеги, ставили «острожки» — крепости; пользовались и дремучими лесами и болотами топучими, и реками, чтобы и из них сделать оборону: из этих лесов, болот, рек, из крепостей, рвов и валов выходила целая вереница укреплений, и тянулась на десятки и сотни верст эта «засечная черта». Совсем недалеко от города, по реке Боже проходила часть этой засечной черты — Вожская засека. В засечной черте очень важным местом был Переяславль Рязанский. Об его укреплениях заботились, описывали их состояние, тщательно поправляли. Так было почти до Петра I.

Так вот и вышло, что почти всю свою жизнь был город (Рязань) крепостью.

Какие же укрепления были у этой важной крепости, города Переяславля? Говоря о них, будем помнить, что в старые годы городом называлась только та часть теперешней Рязани, которую теперь зовут кремлем.

Уже в глубокую старину был у него вал. На него мы теперь и пойдем. Посмотрите вниз, под вал, в дальнем его конце, что выходит к Старому базару: вы увидите все ту же речушку Лыбедь, что впала в Трубеж под Духовскою церковью; она огибает «город» с двух сторон — с южной и восточной. У этой маленькой речушки высокий левый берег, на нем и стоит кремль. Этот высокий берег и Лыбедь, а она в старину была куда шире и глубже, сами собой были защитой; с севера — защита Трубеж с его высоким обрывистым берегом, только между Лыбедью и Трубежем, с западной стороны не было у кремля защиты, и пришлось насыпать очень высокий вал и вырытъ ров, тот самый, где теперь улица Нижняя Ильинка. Был насыпан вал, только гораздо уже и ниже, и на других сторонах кремля: если вы подойдете к тому концу вала, что выходит к Старому базару, то за прорывом, налево, вы увидите часть вала, но уже совершенно испорченную.

На вершине вала, а он шел вокруг всего города, стояли стены и башни.

Стены были вышиной около 2 1/4 саж., из дубового леса, с «обломом», т. е. выступом в верхней части. У облома сзади были мостки, а поверх них тесовая крыша. На мостки поднимались по лестницам.

Башен было 12. На углах стояли четыре башни глухие, т. е. без ворот: Спасская смотрела на Спасоярскую церковь, Духовская стояла недалеко от Духовской церкви, Всесвятская — на крайнем юго-восточном углу, а Введенская — у того конца вала, что выходит к Старому базару.

В каждой из четырех сторон кремля было по одной башне «проезжей», т. е. с воротами-, в западной строне — Глебовская, в северной — Тайницкая, в восточной — Ипацкая, а в южной — Рязанская; остальные башни были глухие и названий не имели. Глебовская башня была каменная, с зубцами, все остальные — деревянные. Одни из башен были четырехугольные, другие — восьмиугольные, с крышей шатром, на некоторых и сверх шатра были еще маковицы с «прапорами», окованные белым железом. На Глебовской и Рязанской башнях висели «вестовые колокола», в Тайницкой — был тайник — ходить за водой на Трубеж. От Глебовских ворот через сухой ров был перекинут дубовый мост с перилами, «Глебовский», по ту сторону рва на мосту были ворота, крытые тесом; такой же мост был и у Рязанских ворот через р. Лыбедь.

Этим не ограничивались укрепления города. С самой слабой, западной стороны к городу примыкал острог, тоже крепость. Если с вала мы посмотрим в сторону присутственных мест, все, что охватит взгляд: и Новая слободка, и присутственные места с площадями, и театр, и Спасоярская церковь, и Соборный бульвар и Ильинка — все это было окружено стеной с башнями. Стена эта одним концом упиралась в Введенскую башню, другим — в Спасскую. Это был «острог».

Этого мало.

У стен «города» и «острога» приютились «посады».

Если мы с южного конца вала посмотрим в сторону Старого базара, все пространство, что раскинулось перед нами, — это «нижний посад», а если подойдем ближе к северному концу вала и посмотрим в сторону Спасоярской церкви, — там Семинарской церковью и Борисоглебской и Николой Долгошеей взглянет на нас «Верхний посад».

Эти посады были окружены «надолбами» — высоким частоколом из дубовых колод.

Вот как укреплен был «город» Переяславль Рязанский.

Посмотрим теперь, что было внутри его.

Станем около соборной колокольни и вспомним, что еще до 1789 г. здесь стояла каменная Глебовская башня. Посмотрим вокруг себя: кругом нас обширная площадь, ограниченная впереди — соборами, слева — откосом Трубежа, справа — Спасским монастырем. Чтобы представить себе старинную Рязань, мы эту площадь должны наполнить постройками, и при том не очень веселыми, но обязательными, для того времени постройками: ближе к Спасскому монастырю — приказ сыскных дел, перед ним через сени караульная колодничья изба, сосновая, крытая дра-нью; дальше тюремный двор, огороженный дубовым забором, на дворе дубовый же «онбар», в который онбар тюремных сидельцев на ночь запирают»; тут же караульная сторожевая изба. Около тюремного двора — две тюрьмы, одна из них «земленая тюрьма -рубленый дубовый сруб, опущенный в землю, огороженный дубовым острогом.

Для полноты картины мы можем представить себе на улице около тюрьмы и колодников с «двушейными» цепями, на которых их «гоняют» «для милостыни и по воду». Эти колодники самого разнообразного свойства- иные «по татиным и по разбойным и по убивственным делам», иные — самые обыкновенные раскольники, а при Петре I здесь мы увидели бы и стрельцов. Одним словом, боярский и царский режим давал себя чувствовать тогда народу довольно заметно и самые разнообразные жизненные обстоятельства приводили сюда людей, не оставляя их в покое даже и здесь в «государевой тюрьме». Вот, например, какой случай произошел в 1664 г.

В Москву пришел извет от церковного татя Васьки Лукьянова о том, что Переяславля Рязанского тюремные сидельцы произнесли «неистовое слово»: шел разговор между тремя сидельцами — Ивашкой Татарином, Демкой Прокофьевым и Пронкой Козулиным. Ивашка говорил, что Демка ему господин, а Пронька Козулин в то время молвил Ивашке, что Демка ему, Ивашке, царь, а не господин. Из Москвы на этот извет пришел приказ: Ваську пытать; если он с пытки подтвердит свой извет, пытать Ивашку и Проньку, а если Пронька в том слове своем повинится, за то ему, Проньке, урезать языка. Такие плачевные последствия повлекло за собою для тюремных сидельцев нечаянно, может быть, оброненное «неистовое слово» одного из них, и такие случаи были далеко не единичны.

Около Спасского монастыря мы увидели бы Приказную избу, высокую, на подклетях. Поднявшись по лестнице, мы через сени вошли бы в горницу со стенами, обитыми красным сукном, а за столом, покрытым тоже красным сукном, увидели бы троих подьячих; перед ними — оловянная чернильница и песочница и воеводский ящик с Уложением и всевозможными делами. Подьячие — пишут. Тяжела их служба: указано им «сидеть во дни и в нощи» 12 часов — не даром на столе стоит медный ночник; а жалованье за такую службу небольшое-, первому человеку 10 р., второму 7 р., а третьему — 5 р. в месяц. Эта должность выборная: в 1657 г. велено было в Переяславле Рязанском всяких чинов служилым людям выбрать трех человек подьячих «добрых, которых с государево дело впредь будет и которые всему городу любы», взять на них у всего города «выбор за руками», т. е. протокол с подписями участников выборов, и прислать «к государю к Москве в Разряд».

Диорама

Выйдя из Приказной избы, мы тут же увидели бы и рязанский арсенал: две палаты каменные с железными дверями и железными затворами у окон; здесь — запасы оружия — пищали железные и медные, ядра железные и каменные, пистоли, зелье — порох, свинец, топоры, бердыши, орудия «для пожарного времени» — крюки. рогачи и пр.

Заглянем теперь за Успенский собор. Здесь мы увидим небольшое двухэтажное мрачное здание. В несколько ином виде оно предстало бы перед нами и в конце XVII в. Здесь митрополий приказ, здесь митропольи дьяки и подячие пишут дела по управлению обширной Рязанско-Муромской епархией. А с другой стороны собора на нас глянет красивое здание — архиерейского дома -местопребывание архиерея, «митрополий двор».

Все здесь, в этой части кремля, говорит нам о том, что мы в гражданском и церковном центре Рязанского края. Здесь присутственные места, здесь епархиальные учреждения, здесь все рязанские святыни — соборы, монастыри; направо от нас Спасский монастырь за архиерейским двором мы увидели бы Духов монастырь, а подальше Явлинский девичий монастырь. Когда-то, в те старые годы, когда Рязанское княжество еще было на свете, здесь же где-то стояли и княжеские хоромы, а в старом Успенском соборе была княжеская усыпальница.

Если мы захотим представить себе хотя бы кусочек рязанского «города» XVII в., зайдем за Успенский собор и станем у Рождественского собора лицом к архиерейскому дому, Архангельскому и Успенскому соборам. Перед нами маленький кусочек подлинного Переяславля XVI в.: высоко восходит к небу почти прозрачный, с большими окнами, в белом узоре Успенский собор, рядом с ним от древности ушедший в землю собор Архангель-ский, со своими массивными, тяжелыми стенами, а еще левее — архиерейский дом с его причудливым верхом, с маленькими окнами в узорчатых наличниках.

В музее

Все почти так, как было в XVII в. Режет глаз только Рождественский собор. Если мы захотим представить себе его в XVII в., мы должны будем прежде всего назвать его Успенским, а потом вообразить, что перед нами небольшой храм с пятью позолоченными главами, с тремя железными дверями, перед которыми устроены рундуки, т. е. крыльца о пяти ступеньках.

Прежде чем уходить из этой части кремля, подойдем опять к колокольне, где, сравнительно, не так давно стояла Глебовская башня, и вспомним одно предание, связанное с последними днями жизни когда-то сильного и самостоятельного Рязанского княжества.

Мы — в 1521 г. Последний рязанский князь Иван Иванович сидит в московской тюрьме за то, что осмелился сноситься с московскими врагами — Литвой и Крымом. В это время крымский хан Магмет Гирей налетает на Москву, захватывает ее врасплох и, выманив у бояр позорное обязательство платить дань, уходит. На пути он задумал захватить Переяславль, ссылаясь на то, что и Москва признала его своим господином. Московский наместник в Переяславле Хабар не верит словам хана и требует показать ему грамоту бояр. Хан посылает ему грамоту. Между тем татары, выманив переяславцев будто бы для выкупа пленных, пытаются поднять переполох и ворваться в город. Пушкарь Иордан с Глебовской башни замечает суматоху и стреляет. Магмет Гирей видит неудачу своей затеи и уходит, оставив, таким образом, позорное московское обязательство в руках Хабара.

Пользуясь суматохой, что поднялась в Москве во время татарского набега, рязанский князь Иван бежит из Москвы, пробирается в Шумошь, пытается вступить в сношения с переяславцами, терпит неудачу и скрывается в Литве.

У Валерия Брюсова есть стихотворение, посвященное этому последнему из рязанских князей.

«Ой, вы, сгруночки-многозвончаты!

Балалаечка-многознаечка!

Уж ты спой нам весело

Свою песенку,

Спой нам нонче ты, нонче ты, нонче ты.

Как рязанский князь под замком сидит, Под

замком сидит, на Москву глядит, Думу думает,

вспоминает он, Как людьми московскими, без

вины полонен, Как его по улицам вели давеча,

Природного князя Святославича, Как глядел на

него московский народ. Провожал, смеясь, от

калужских ворот.

А ему, князю, подобает честь

В старшинстве своем на злат стол воссесть.

Вот в венце он горит, а кругом лучи!

Поклоняются князья-мономаховичи.

Но и тех любить всей душой он рад,

В племени Рюрика всем старшой брат.

Вот он кликнет клич, кто горазд воевать.

На коне он сам поведет свою рать

На Свею на Литву, на поганый Крым. (А не

хочет кто,отезжай к другим!) Споют

гусляры про славную брань, Потешат,

прославят древнюю Рязань.

Но кругом темно, — тишина,

- За решеткой в окно Москва видна,

Не услышит никто удалый клич,

За замком сидит последний Ольгович.

Поведут его, жди, середи воров

На злую казнь на кремлевский ров.

Ой вы, струночки многозвончаты!

Ой, подруженька-многознаечка!

Спой нам нонче ты,

спой нам нонче ты, Балалаечка!»

В музее

Пойдемте теперь от соборной колокольни по дорожке между валом и стеной Спасского монастыря. Мы идем по тому месту, где в XVII в. пролегала проезжая улица от Рязанских ворот к приказной избе. Как и теперь, по правую сторону от себя мы видели бы все тот же высокий вал, только был он еще выше, а над ним возвышалась еще стена. С левой стороны на нас глядели бы дворы рязанских служилых людей. Пройдя ту часть Спасского монастыря, где кончаются его постройки, мы свернули бы в улицу, которой теперь уже нет: теперь здесь могилы и огород. Идя по этой улице, мы слева увидели бы из-за домов главы теперь уже не существующей церкви Козьмы и Демьяна и скоро подошли бы к обширному воеводскому двору. Уже здесь мы услыхали бы своеобразный шум, какой всегда бывает там, где собираются люди поторговать, поговорить, покричать. Через несколько шагов мы в «городских рядах». Перед нами лавки, прилавки, амбары, они образуют переулочки, тупички, а за ними высится Рязанская башня с воротами, которая стояла недалеко от здания «Литовской семинарии».

Это — торговая часть Рязанского кремля. Она обслуживала жителей «города», особенно в тяжелые дни осадного сидения. Оглянувшись назад, мы увидали бы, кроме той улицы, по которой шли, еще несколько улиц, которые соединяют Рязанские ворота и городские ряды с той частью города, где митрополий двор, соборы, «приказные» избы, тюрьмы.

Если бы мы вошли в Рязанские ворота и взглянули бы вниз, за Лыбедь, мы увидали быуже за «городом, на посаде» «торг», торговый центр не только Переяславля, но и ближайших его окрестностей. Сильнейший шум и гам донесся бы до нас оттуда, с местности, теперь тихой и пустынной: здесь и баня и торговые ряды, харчевные избы и кружечный двор, у которого толпится многочисленная городская голытьба кабацкая; тут же и «нищая изба», где сидят площадные подячие и пишут, кому нужно, челобитные и всякие грамоты, и земская сезжая изба, откуда частенько земский староста через торг пробирается в Рязанские ворота к воеводскому двору либо гостинцем поклониться и воеводе, и жене его, и ребятишкам, и слугам, либо с ним «лаяться».

Правее, около Лыбеди, увидали бы мы целую вереницу кузниц.

Но нам не нужно вводить себя в обман этой бойкой широкой картиной торга. Мы жестоко ошибемся, если подумаем, что здесь средоточие большой крупной торговли. Не будем увлекаться и тем, что сюда, на «торг», сходятся дороги и из Мещеры, и из Рязани, и из Пронска, и из далекой и грозной Москвы. Стоит только нам походить по рядам, поговорить с торговцами, поразузнать, кто они, и от многих мы услышим, что тот — подъячий, другой ямщик, третий — воротный сторож, иной — пушкарский сын, а иной пушкарь. Это не торговцы настоящие, природные, это разных видов служилые люди, которые здесь в свободное время подкармливаются, потому что им не хватает «государева жалованья».

Как народился на свет Переяславль крепостью, так и остался он крепостью до XVIII в.

Время шло. Татары совсем притихли, границы государства отодвинулись на многие сотни верст от Переяславля, и не нужны уже были его укрепления: они «огнили», попадали в Трубеж, кое-что из них растащили обыватели, только Глебовская башня в городе, да острожная башня недалеко от Спасоярской церкви кое-как простояли до конца XVIII в.

Обывательская сонная жизнь провинциального захолустья открывается перед нами в словах Я. П. Полонского, рисующих нам вал в начале XIX в.

«Этот вал, кой-где разрытый,

Был твердынею земленою

В оны дни, когда рязанцы

Бились с дикою ордою:

Подо мной таились клады,

Надо мной стрижи звенели, Выше — в

небе — над Рязанью, К югу лебеди

летели, А внизу виднелась будка с

алебардой, мост да пара Фонарей,

да бабы в кичках Шли ко

всенощной с базара, Им

навстречу с колокольни

Несся гулкий звон вечерний».

Родительское благословение

Заканчивая прогулку по «городу» Переяславля Рязанского, пойдем от «городских рядов» назад к Глебовской башне, только не прежним нашим путем, а там, где когда-то пролегала проезжая дорога от «москотильного ряда» к Духову монастырю, около городской стены. Мимо здания б. Литовской семинарии мы пойдем в тихую бывшую Архиерейку, теперь улицу Рабочих, куда выходят зады усадьбы архиерейского дома. В далекие старые годы справа от нас тянулся бы невысокий вал, увенчанный стеной, а слева -дворы приказных и всяких служилых людей; над ними раза два мелькнули бы главы церквей. Миновав Ипацкие ворота недалеко от Духова монастыря и самый монастырь, мы вернулись бы к Митрополему двору, где теперь помещается одно из важнейших просветительных учреждений Рязанского края — Областной музей. Для полноты впечатлений нам необходимо заглянуть и туда, где собрано так много остатков рязанской старины, где от самых стен веет стариной.

Этим мы закончим нашу прогулку по «городу» Переяславля Рязанского.

Материал по ст. Дмитрия Дмитриевича Солодовникова.

Таруса. 9 марта 2013 года

Без семьи Виноградовых культурная жизнь Тарусы намного бы обеднела. Об известном писателе Анатолии Корнельевиче Виноградове вспоминает его дочь Надежда Анатольевна, почетный академик Российской академии художеств, известный историк искусства, тонкий знаток стран Дальнего Востока, автор более двадцати книг.

Надежда Анатольевна родилась, росла и училась в Тарусе,которая присутствует в ее московском доме в родных тарусских пейзажах — чудесных акварелях и пастелях Василия Алексеевича Ватагина, «доброго гения нашей семьи», как о нем отзывается Надежда Анатольевна. Великолепен пастельный портрет молодого Анатолия Корнельевича, также выполненный Ватагиным и никогда не публиковавшийся. И с особым трепетом написан портрет сестры писателя — певицы Нины Корнельевны за роялем. Дочь Надежды Анатольевны — Татьяна Владимировна Толстая — пошла по стопам матери: она специалист по древнерусскому искусству, недаром в древнерусском храме ее крестил Константин Георгиевич Паустовский.

Отец мой, писатель Анатолий Корнельевич Виноградов, принадлежал к плеяде тех целеустремленных, искренних и активных интеллигентов, которые так много сделали для возрождения нашей отечественной культуры XX столетия.

Жизнь его не была легкой. Насыщенная неустанным трудом, почти непрерывным преодолением препятствий, она протекала бурно и напряженно. Анатолия Корнельевича Виноградова больше знают как писателя, автора исторических романов «Три цвета времени», «Осуждение Паганини», «Стендаль и его время».

Менее известен он как ученый-исследователь, литературовед, переводчик, собиратель, организатор библиотечного дела Румян-цевской, а впоследствии и Ленинской библиотеки. Совсем не известен он широкой публике как библиофил, один из учредителей Русского общества друзей книги (РОДК), как дипломат и даже летчик. Хотя в своей писательской и научной деятельности он соприкасался со многими известными и даже знаменитыми людьми, такими, как Анатолий Васильевич Луначарский, Игорь Эммануи-лович Грабарь и Алексей Максимович Горький, с которым вел постоянную переписку. Именно Горький писал предисловия к его книгам.

О жизни Анатолия Корнельевича существует весьма мало публикаций. К ним можно отнести лишь вступительные статьи к «Избранным произведениям», появившимся в 1960-х — 1987 годах, статью писателя Евграфа Кончина «Уполномочен принимать все меры» в «Альманахе библиофила» (1980), его же книгу «Эмиссары восемнадцатого года» (1981) и статью Абрама Ирлина «Малоизвестные страницы жизни и творчества Анатолия Виноградова» в сборнике «Невский библиофил» (1997). В своей статье Ирлин приводит очень точное высказывание Виктора Шкловского о моем отце: «А. К. Виноградов имел очень тяжелую литературную жизнь. Он — писатель недооцененный, его придется раскапывать и восстанавливать». Я тоже далеко не достаточно знала своего отца, поскольку судьба разъединила нас, когда я была еще ребенком. Однако все то, что было связано с ним в мои детские годы, ярко запечатлелось в памяти.

Для того чтобы дать большее представление о творческой личности отца, начну с его биографии, известной мне как по литературным источникам, так и по рассказам моих близких — мамы, бабушки, сестры отца — моей тетки.

Анатолий Корнельевич родился 9 апреля 1888 года в селе Полотняный завод Калужской губернии, которое принадлежало семейству Гончаровых (неудивительно, что крестной матерью новорожденного стала Екатерина Дмитриевна Гончарова, племянница Натальи Николаевны Пушкиной).

И отец, и мать его были учителями. Отец преподавал математику, мать — русский язык и литературу. Вскоре после рождения сына семья переехала в Тарусу, где ими был выстроен дом, посажен красивый сад и заведено хозяйство. Когда семья Виноградовых перебралась в Москву, Таруса продолжала оставаться родным домом, куда все съезжались летом.

Корнелий Никитич (так звали деда) стал преподавать в различных московских учебных заведениях и в первые советские годы организовал в Тарусе «взрослую школу», сыгравшую немалую роль в просвещении Тарусского уезда; впоследствии он был удостоен звания «Заслуженный учитель РСФСР». Надежда Николаевна, урожденная Гумилевская (так звали мою бабку), открыла собственную школу — маленький домик рядом с теперешним Музеем изобразительных искусств им. А. С. Пушкина (этот дом с именной табличкой существовал и тогда, когда я стала совсем взрослой).

Вскоре родилась в семье Виноградовых и дочка — Нина, красивая, отважная девочка, будущая певица с прекрасным контральто.

Началась московская жизнь. Анатолий был принят в Московскую классическую гимназию, которую окончил в 1906 году. Уже в гимназические годы проявились его литературные способности.Он начал писать стихи и делать переводы. Особенно нравился ему Мицкевич. Надежда Николаевна была полькой, и Анатолий рано выучил польский язык. Но и другими европейскими языками он овладевал легко и быстро.

По окончании гимназии отец мой поступил на физико-математический факультет Московского университета. Однако через два года понял, что ошибся, и перешел на историко-филологический факультет, который окончил в 1912 году с дипломом первой степени. Еще студентом он начал бесплатно сотрудничать в Румянцев-ском музее (в том прекрасном здании, выстроенном Баженовым, которое сейчас в таком запущенном виде возвышается над Моховой улицей).

По окончании университета его зачислили туда же на должность помощника библиотекаря. Тогда он и не предполагал, что вскоре станет директором этого музея. Еще со студенческих лет отец был членом «Общества свободной эстетики», объединявшего поклонников нового искусства. Здесь он завязал знакомства и подружился с поэтом Эллисом, сестрами Тургеневыми, поэтом, а впоследствии священником Сергеем Соловьевым. Круг его литературных интересов привел его в 1909 году в Ясную Поляну, где он трижды беседовал с Львом Николаевичем Толстым. Об этих встречах он потом написал в предисловии к книге «Шейх Мансур».

В 1913 году его посылают в научную командировку в Италию, Францию и Австрию, где он увлеченно работает в архивах. Увлеченность творчеством Стендаля и Байрона определила его дальнейшую творческую судьбу и ярко отразилась в написанных им впоследствии книгах. Научные планы отца нарушила Первая мировая война. В 1915 году его призвали в действующую армию, и он два года прослужил санитаром во Второй кавалерийской дивизии. Лишь в 1917 году, получив тяжелую контузию (и георгиевские отличия за храбрость), был демобилизован и вернулся в Румянцев-ский музей, где стал работать ученым секретарем.

Началась новая полоса его жизни уже при советской власти. Отец попутно со своей работой был назначен заместителем заведующего библиотечным отделом Наркомпроса. Теперь уже ни одно библиотечное мероприятие не обходилось без его участия. Он работает также и как член Комиссии при Моссовете по охране памятников старины и художественных сокровищ. Огромная и очень трудная работа велась им по спасению и приему брошенных усадебных библиотек. «Анатолий Корнельевич, — писал уже позднее, в 1924 году, П. П. Малиновский (народный комиссар имуществ республики), — был первым из весьма немногих в то время интеллигентов, пришедших добровольно на помощь советской власти. Он оказал неоценимые услуги как по сохранению Румянцевского музея, так и по охране вообще московских культурных ценностей, увлекая своим примером товарищей по специальности».

Из брошенных старых усадеб отец на лошадях и телегах вывозил книги, картины и гравюры, спасая их от расхищения. Каждая из книг и картин, пополнявшая Румянцевский музей, тщательно учитывалась им и фиксировалась. Порой он и сопровождающие его ученые находили библиотеки уже разграбленными. Так, например, было в усадьбе Корсаковых в селе Тарусово. Пришлось собрать крестьянскую сходку, где отец объяснил крестьянам значение для народа культурных ценностей и обратился к ним с пламенным призывом помочь культуре страны. Этот призыв оказал свое действие, и расхищенные книги были возвращены.

В 1918 году, после подписания Брестского договора, отцу как члену Коллегии Народного комиссариата имуществ республики поручили работу по спасению культурных ценностей от притязаний кайзеровской Германии. А в конце 1920 года направили в качестве эксперта в Ригу для участия в мирных переговорах с Польшей. В состав делегации входили также академик С. Ф. Ольденбург, художник и искусствовед И.Э. Грабарь. Вместе и порознь они написали ряд статей, опубликованных в рижской газете «Новый путь». В их числе была и статья, посвященная судьбе дневника Пушкина, ставшего достоянием Румянцевского музея.

По возвращении из Риги в 1921 году отца назначают директором Румянцевской библиотеки, выделившейся из музея и впоследствии переименованной в Библиотеку им. В.И. Ленина. В личной судьбе отца также происходят перемены. В 1919 году он женится на моей матери — Елене Всеволодовне Козловой, молодой сотруднице Румянцевской библиотеки. В 1921 году у них родился сын Юрий (19-летним юношей он погиб на фронте в 1943 году), а в 1923 году в Тарусе летом родилась и я. Времена были суровые, и мама несла меня из родильного дома в простой бельевой корзине с ручкой. Тогда и состоялось мое первое знакомство с братом, который вышел навстречу и спросил: «Аличка, что несешь, неужели сестричку?» Это первое свидание положило начало нашей долгой и большой дружбе с братом, моим рыцарем, защитником и покровителем.

Настала пора рассказать и о Тарусе, где я родилась и выросла, которой обязана своими детскими впечатлениями, навсегда врезавшимися в память. Сейчас все восхищаются Тарусой, но в те далекие времена она была гораздо уютней.

Городок этот, расположенный на высоком берегу Оки, был тихим, очень цельным, и от него, как и от многих русских провинциальных городов, веяло миром и покоем. Отец страстно любил Тарусу, любил отцовский дом и тосковал по нему, даже живя в Италии.

В Тарусе, волею судеб, жило много людей высокой культуры. Отец дружил с Мариной и Анастасией Цветаевыми, семьей Некрасовых (бывших инспекторов московских гимназий), врачами Добротворскими, и особенно с Василием Алексеевичем Ватагиным, добрым гением нашей семьи, талантливым художником и скульптором-анималистом. По соседству с нами каждое лето жил и пейзажист Крымов. Бывали в доме Бальмонт, Алексей Толстой, сестры Крандиевские…

Наш тарусский дом был одним из центров культурной жизни города. Это было просторное бревенчатое строение с мезонином и густым садом. Он и сейчас стоит на высоком берегу Оки напротив Воскресенской горы, над вечно журчащим источником (моя тетка Нина Корнельевна продала его после смерти отца писателю Н. Богданову). Но все же несколько лет тому назад тарусские власти открыли на нем мемориальную доску в память о моем отце.

Сейчас дом выглядит облезлым и печальным с дурацкой керамической пристройкой. А тогда — в моем детстве — он казался мне, да и в самом деле был, наверное, удивительно красивым. Недаром Ватагин так часто писал его. Дом весь был наполнен жизнью. В большой комнате стояло пианино, на котором играли и пели и Нина Корнельевна, и приходившие к ней молодые подруги. Над столом, покрытым персидским ковром, висела старинная керосиновая лампа с огромным стеклянным абажуром. На полках по бревенчатым стенам были расставлены народные игрушки: смешные «дамы и гусары», керамические обливные куманцы. Стеньг украшали прекрасные ватагинские картины, пейзажи и портреты отца и Нины Корнельевны за роялем.

Но самым притягательным местом была печка, беленая и расписанная двоюродной сестрой отца и тетки художницей и основательницей Тарусской вышивальной артели Маргаритой Гу-милевской, — огромными синими вазонами с яркими декоративными цветами. За окном стояли липы, а из окон открывался вид на далекий лес Улай и белые строения усадьбы Поленовых. Ветки жасмина прислонялись к окнам застекленной террасы, выходящей в сад, голубела привезенная Ватагиным из Персии ель, и в глубине сада среди грушевых и яблоневых деревьев стояли ульи с пчелами, которых на зиму закрывали в утепленный сарай — омшаник.

Надежда Николаевна, моя бабушка, была человеком далеко не заурядным. Она организовала тарусскую библиотеку и театр, где шли как оперные, так и драматические спектакли. Помню, как ставили «Снегурочку» Островского, и Нина Корнельевна пела арию Леля. Сохранилась ее прелестная фотография, где она сидит на дереве в лаптях, косоворотке, со свирелью в руках и в венке из цветов на голове. Местные жители с охотой участвовали в этих спектаклях как в качестве зрителей, так и актеров.

Отец приезжал в Тарусу не на все лето, так как всегда был очень занят. Каждый его приезд был большим праздником для нас, детей. Мы часто встречали на пристани белый пароход, который почему-то всегда, не доплывая до места, садился на мель. А когда он все-таки появлялся, счастью не было предела. Отец привозил разные интересные книги и часто читал нам вслух. Особенно любил он читать стихи и помнил наизусть многие. Он первый приобщил нас к поэзии и научил понимать Блока и Маяковского. Помимо чтения, с его приездом были связаны походы за грибами, прогулки по замечательным тарусским окрестностям и катания на лодке. Особенно запомнились поездки на Барановские мели за цветной глиной, из которой потом все лепили разные фигуры.

В 1925 году отец заболел и ушел с директорского поста, сохранив за собой руководство научным отделом библиотеки. С этого времени он полностью посвятил себя литературной деятельности. В 1928 году вышла его книга «Мериме в письмах к Соболевскому», за которую ему дали Академическую премию и избрали членом Общества любителей русской словесности. В этом труде, как о том писал академик Е,В. Тарле, «Виноградов не только обнаружил обширнейшую эрудицию, не только привлк самые разнообразные материалы, но с замечательной чуткостью, тонкостью и пониманием воскресил перед читателем целую эпоху культурной истории, первых двух третей XIX века». К вышедшей в 1931 году книге «Три цвета времени» Горький сам взялся написать предисловие, назвав ее «замечательно интересной книгой». С тех пор он внимательно следил за писательской деятельностью отца, поддерживая его начинания и давая советы.

Я не могу в этом кратком сообщении перечислить подробно все работы отца. Их список слишком обширен. Назову лишь главные. Это вышедшие в 1936 году «Байрон» и «Осуждение Паганини», а также «Черный консул» — книга, навеянная стендалевскими размышлениями об эпохе Наполеона, «Повесть о братьях Тургеневых» (1932), замечательных людей пушкинской поры. Я прекрасно помню, как вечерами среди друзей отец читал еще не напечатанные главы из этой книги и как мы, дети, затаив дыхание слушали и восхищались, многого не улавливая, но сознавая значительность этой рукописи.

Приходили в дом разные писатели и художники. Помню, как пришел к нам в гости с большой палкой в руках Корней Иванович Чуковский, а мы спрятали эту палку, что вызвало большой переполох. Помню, как приходил талантливый импровизатор Зубакин и читал мгновенно созданные им стихи. Как я ни была мала, но и меня тогда поражала их музыкальность. Запомнилась только одна строка: «Вот мчится всадник, вот мчится вскачь, кровавым горлом трубит трубач».

Далеко не все, что писал Виноградов, вызывало в те времена одобрение прессы. Его не только хвалили, но много — и подчас несправедливо — ругали. Ранимый и душевно очень уязвимый отец воспринимал нападки на него очень болезненно, но упорно продолжал работать. Более пятидесяти русских и зарубежных книг вышло под редакцией, с предисловиями и комментариями Виноградова. В 1939 году за свою литературную деятельность он был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

В 30-е годы жизнь Анатолия Корнельевича резко изменилась. Он развелся с моей матерью и женился вторым браком, от которого у него родились два сына — Адриан, а позже уже в начале 40-х годов — Клим. Отцу хотелось работать, хотелось расширить свое поле деятельности, и он, продолжая оставаться писателем, как в старые годы, вновь надел военную форму и стал летчиком-наблюдателем. Во время Великой Отечественной войны, несмотря на возраст, он совершает вылеты в тыл врага, публикует военные корреспонденции. За свои летные заслуги получает звания — сперва майора, а затем подполковника и награждается орденом Красной Звезды.

Однако к концу войны обострившееся тяжелое заболевание, гибель старшего сына, отсутствие литературных заказов, семейные неурядицы, грубая критика романа «Хроника Малевинских» (М., 1941) привели отца к депрессии, а затем и к самоубийству в 1946 году.

Лишь много лет спустя в литературной среде вспомнили о нем, переиздали его книги и оценили творчество Анатолия Виноградова по заслугам.

Н.А. Виноградова

История имения Истомино

Проезжая по дороге Таруса — Роща, в семи километрах от города, невольно обращаешь внимание на храм, стоящий на холме. На этом же холме видны очертания старинного парка, в зелени которого скрывается усадьба Истомино, сохранившаяся до наших дней благодаря тому, что с 1918 года на ее территории располагается школа. Были потери, перестройки, но усадьба и парк сохранили свои черты. История усадьбы — это история жизни ее владельцев, создававших этот райский уголок в течение полутора столетий.

Известно, что каменная церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы с приделом Николая Чудотворца была построена в 1725 году на средства прихожанина помещика Ивана Петровича Толстого. Каменная церковь построена на месте бывшей там деревянной церкви, пришедшей в полную ветхость. Об этом сообщает «Ведомость о церквях Тарусского духовного правления 1838 года». В 2005 году при постройке дома на склоне холма в 200 м от алтаря церкви был вырыт котлован, который открыл остатки большой деревянной постройки, пострадавшей от пожара. Поскольку в XIX — XX веках на этом месте был сад или поле, никогда ничего не строилось, то можно предположить, что были открыты остатки деревянной церкви. К сожалению, более подробное исследование находки не проводилось.

В августе 1825 года отец Ивана Петровича Петр Андреевич Толстой, соратник Петра I, получил титул графа. Известно, что царь даровал в разное время ему 1695 дворов крестьянских с землями, удостоил ордена Андрея Первозванного, ценя очень высоко своего сподвижника как государственного деятеля — сенатора, дипломата, начальника Тайной канцелярии. Не забывал Петр Андреевич похлопотать и о сыне своем, Иване Петровиче.

Был Иван Петрович Толстой собственником имения или нет, пока нельзя утверждать точно, но в любом случае после ареста Толстых в апреле 1727 года было проведено следствие, и по указу императрицы Екатерины I, подписанному ею в день смерти И. П. Толстого, значилось: «Оные Антон Девиер и Петр Толстой лишаются чести, чина и данных деревень, посланы в ссылки за караулом в указанные места». На Соловки был выслан и Иван Петрович. 28 мая 1728 года Иван Толстой просит в письме о снисхождении к нему ввиду тяжкой болезни. Умер он 7 июня. 30 января 1729 года умер и Петр Андреевич Толстой.

Таким образом, после 1727 года Истомино было изъято и стало дворцовым. В память о бывшем владельце остались только церковь и деревянный дом, в котором в период екатерининских реформ заседал земский суд и находилось уездное казначейство, но казну было решено для сохранности держать в подвалах церкви.

В начале 80-х годов XVIII века в России происходят большие изменения. После административной реформы 1775 года, когда вместо 20 губерний было образовано 50, каждая из которых делилась на уезды, значительно вырос штат должностных лиц, дворяне получали дополнительные доходы от должностей по службе и при дворе. В 1785 году дворяне стали самой привилегированной частью населения благодаря «Жалованной грамоте дворянству». Екатерина II, кроме того, своим сторонникам передала большие земельные владения, 850 тысяч душ крепостных. В правление Екатерины II дворянство приобрело все признаки сословия. Оно имело сословный и независимый от коронной администрации суд, избирало из своего состава лиц на коронную службу в местных учреждениях и имело право петиций о своих нуждах самому государю через специально избранных депутатов.

Многие дворяне занялись своими вотчинами, поместьями, полученными в свое распоряжение. Сады и парки стали предметом гордости и престижа, объектами, отражающими степень благосостояния владельца, уровень его культурного развития. В конце XVIII — начале XIX века в Тарусском уезде было достаточно много крупных владельцев. Это владельцы Рощи и Барятина братья Голицыны — Михаил Михайлович и Александр Михайлович, у которых к 1799 году значилось 1545 и 1630 крестьян. Кроме них крупнейшими помещиками были А. М. Прозоровская (2160 душ), Щербатовы (840 душ), граф В. П. Мусин-Пушкин (819 душ), Ф. С. Чаплин (729 душ) и другие соответственно.

Е. Р. Дашкова, Нарышкины, Голицыны, Щербатовы представляли слой вельмож Екатерининского века. Таким же вельможей был и Николай Иванович Маслов (1734—1803), которому в 1780 году было даровано дворцовое имение Истомино. Он был сенатором, главным директором Межевой канцелярии. (Земли Маслов имел в Московской, Рязанской, Тамбовской губерниях.) В Тарусском уезде у полковника Николая Маслова в 1779 году значится вотчина Гурьево. Имение Истомино досталось Николаю Ивановичу в запущенном состоянии. Оно включало в себя село Истомино, деревни Слободку, Бортники, Ложкино, Пчеленки, всего 91 двор, 447 мужских и 416 женских душ, была пчельня, залежи строительного камня, много леса, плодовитый сад. Дом ветхий, деревянный. Но расположение усадьбы идеально подходило для осуществления модной затеи — паркостроительства. Николай Иванович, как и большинство помещиков того времени, занимался обустройством усадьбы, закладывал парк и строил каменный дом в соответствии с требованиями эпохи.

Для владельцев имения с хозяйственной точки зрения парко-строительство было дорогой забавой. Ведь парк, не принося дохода, требует больших затрат. Прежде всего потому, что это сложнейшее инженерное сооружение. Для благополучного функционирования парка и усадебной территории необходимо было разработать дренажную систему. Она сохранилась до сих пор, хотя сильно оплыла. Это система рвов и валов, по которой шел сброс излишков воды из парка в овраг. В этом овраге, обсаженном кустарником и отделявшим усадебную территорию от села, были обустроены пруды. Они спускались каскадом к реке Тарусе, их дно было вымощено плитами и кирпичом, питались пруды ключами и сбросом воды по дренажной системе.

Для того чтобы еще больше возвысить парк и усадебную территорию над примыкающим полем, архитектор с помощью искусственных террас, четырех ступеней, спускающихся к реке, сделал возвышение доминирующим над окружением.

Таким образом, прежде чем начать посадку деревьев, обустройство полян, аллей, павильонов, гротов, была проведена большая работа по преобразованию ландшафта. Общие очертания парка сохранились до наших дней. Растет на территории усадьбы много вязов, тополей, лип уже 200 лет. Благодаря таким старожилам просматривается планировка пейзажного парка. В дополнение можно отметить, что план подмосковной усадьбы Валуево, созданной в этот же период Мусиным-Пушкиным, практически совпадает с истоминским парком, только больше по площади.

Хорошо известно, что в начале XIX века усадебное строительство практически прекратилось. Причиной этого были войны, перемены вобществе, экономическое положение страны. Наследниками сенатора Маслова стали его дочь Александра Николаевна, в замужестве Хитрово, и внук Николай Захарович Хитрово. По отцу Николай Захарович происходил из древнего дворянского рода, ведущего родословную от Эду-хана, выехавшего во второй половине XIV столетия из Золотой Орды и перешедшего на службу к Великим князьям.

В Калужской губернии род Хитрово, кроме земель под Алексином и Калугой, имел родовую вотчину в селе Григоровском у Пе-ремышля. Николай Захарович начал службу в лейб-гвардии Конном полку. Был пожалован во флигель-адъютанты, состоял в свите Павла 1 и Александра I. На обедах и балах у государей бывали и дочери М.И. Кутузова. Прасковья и Анна были жалованы фрейлинами в 1798 году, о чем писал Михаил Илларионович в письме от 21 декабря 1798 года.

11 января 1803 года состоялось бракосочетание Николая Захаровича Хитрово и Анны Михайловны Кутузовой, где присутствовали император, обе императрицы и великие княжны — Мария и Екатерина Павловны.

Михаил Кутузов постоянно опекал молодую семью, посылал денег дочери, давал советы по службе зятю: «Ведя себя очень осторожно, не горячись, не имей ни к кому в полку особого пристрастия. Будь с теми познакомее, которые побольше знают службу, остерегайся худых советов». С 1805 года Николай Захарович принимал участие в Русско-турецкой войне. С1808-го — состоял дежурным полковником при Главном корпусе Молдавской армии. Жена, Анна Михайловна, часто находилась рядом с ним и с отцом, М. И. Кутузовым. Это видно из его писем. Так, Анна Михайловна после своего приезда в Фокшаны в 1809 году возвращалась в Петербург через Горошки, имение отца на Волыни, где она провела месяц. В это время Николай Захарович находился на излечении после битвы под Браиловом. В сентябре 1809 года Н. 3. Хитрово был уволен со службы по болезни с мундиром и чином генерал-майора.

Хитрово в Петербурге, снова при царе, в свите при дворе. Но в конце 1810 года внезапно наступает опала. Причины называют разные. Многие передавали слухи о том, что «была связь с делом госсекретаря М. М. Сперанского, обвиненного в сношениях с Наполеоном, чему не верили даже его злейшие враги». В записках И.А. Безсонова, опубликованных как рукописи из собрания С.Д. Полторацкого, содержится подобная информация о Н. 3. Хитрово: «Им передана была французскому послу Коленкуру — скорее из болтливости, к чему он был склонен — важная тайна, до приготовления к войне 1812 года касавшаяся».

Таким образом, до 1811 года Николай Захарович в силу занятости на службе, участия в войнах не мог лично заниматься своими имениями. Положение меняется после опалы. Хитрово сослали в Вятку. Там он занялся историей, даже опубликовал работы по истории Вятки, где описал весенний праздник Свистунья, ставшим всенародным праздником в этой местности, впервые сообщив о вятской дымковской игрушке для свиста. Заметки были опубликованы в «Трудах и записках Московского общества истории и древностей российских». С этим обществом Хитрово до конца жизни сотрудничал, как и с профессорами Московского университета. Он стал действительным членом Московского общества истории и древностей российских и почетным членом Императорского Московского университета.

25 ноября 1811 года Хитрово переведен в Калужскую губернию, в Тарусский уезд. Месяца два семья жила в Тарусе, так как надо было устроить в усадьбе жилище, пригодное для жилья всем семейством, ведь хозяева в доме давно не жили. В свое имение Истоми-но вместе с семьей — женой Анной Михайловной, сыновьями Михаилом, Федором, Александром, толпой гувернеров и гувернанток Николай Захарович переселился только в начале 1812 года.

Для Тарусского уезда появление петербургского сановника, необычной, яркой личности было событием. В Петербурге вся обстановка дома была блестящая, Анна Михайловна «неудержимо любила вихрь света», как вспоминали современники, не пытаясь это скрывать. Французский театр и его актеры чрезвычайно интересовали ее. В столице она становилась француженкой и по поведению, и по языку. Но, живя в Вятке и в Тарусе, Анна Михайловна прекрасно говорила и писала на русском. Таким же противоречивым характером обладал и ее муж Николай Захарович.

Так, в воспоминаниях И.А. Безсонова, отец которого был в 1812 году тарусским земским исправником, идет речь о том, что Н.З. Хитрово при известии о начале войны с Наполеоном «не унывал, радостно слышал об успехах Наполеона, выкинул флаг с его именем. Ясно, что в тогдашнее время это вело к бунту от крестьян или к расстрелу по военному положению. Отец мой, видевший, что это происходит скорее от легкомыслия, умолял не губить себя и его, как земского исправника обязанного иметь надзор за Хитрово». Такое поведение могло быть следствием слишком либерального склада Николая Захаровича, ожидавшего от войны с Наполеоном перемен в государстве. Но в то же время в документах Тарусского уездного суда упоминается о крупном пожертвовании Н. 3. Хитрово — на нужды армии он пожертвовал своего жалованья по ордену Иоанна Иерусалимского. Хитрово участвовал в формировании ополчения. Его письма все еще вскрывались, о посещениях и передвижениях доносилось начальству. На выезд из губернии надо было получить разрешение губернатора. Такое разрешение Хитрово получил благодаря хлопотам Кутузова.

В письме от 19 августа 1812 года из Гжатска Михаил Илларионович выражал тревогу по поводу пребывания семьи вблизи театра войны, где можно легко подвергнуться опасности. Уезжать надо было, по его мнению, «во что бы то ни стало». Поэтому в письме появляется приписка: «Если бы случилось так, что Николай не получил бы разрешения губернатора на выезд, то вы должны уехать одни. Тогда я сам улажу дело с губернатором». Так и случилось. Уже 30 августа и его превосходительство калужский гражданский губернатор по приказанию его светлости главнокомандующего князя М.И. Голенищева-Кутузова предписал «находящегося под надзором генерал-майора Хитрово препроводить в нижегородские его деревни». Усадьба снова опустела. После освобождения Смоленска Николай Захарович был прощен государем и в феврале 1813 года направлен в Могилев для формирования запасных эскадронов. Анна Михайловна вернулась в Петербург к матери.

И после смерти М.И. Кутузова его авторитет и слава отражались на отношении к семье Хитрово. Анна Михайловна, к сожалению, не всегда достойно использовала память об отце.

До последних дней своих М.И. Кутузов не оставлял забот о своих дочерях. И жена его, и дочери привыкли к роскоши, светскому образу жизни, соответственно и долги были большие. В последнем письме от 11 апреля 1813 года Кутузов сообщает, что высылает 10 тысяч талеров на уплату долгов «Аннушке 3 тысячи, 3 тысячи Парашеньке — всем, кажется, по надобностям». Кутузов был уверен, что император Александр никогда не допустит того, чтобы кто-нибудь из детей его в чем-нибудь нуждался. Но на прошении дочерей о помощи рукой Аракчеева было начертано повеление царя: «Оставить без ответа». Анна все-таки получала часть отцовской пенсии, но, привыкнув к роскоши, почти всю ее оставляла за долги. Жить хотелось шумно, по-европейски.

Такой образ жизни семья Хитрово вела и в Истомине, куда вернулась в 1814 году. В имении семья жила до 1821 года. За это время произошло довольно много событий, о которых сохранились документы и воспоминания.

Николай Захарович активно благоустраивал усадьбу. В 1815 году он подал прошение «об обновлении на свой счет приходской церкви Успения в Истомино». Началась перестройка в классическом стиле. Были достроены боковые четырехколонные портики с треугольными фронтонами, над ними пробиты полукруглые световые люнеты с круглыми медальонами по бокам, трехъярусная колокольня также была перестроена, фасад церкви преобразился. Обновлен был и иконостас.

Здание усадьбы также приводится в порядок. В планировке этот загородный дом был недостаточно большой и удобный для семейства, привыкшего жить по-столичному! Балы и маскарады выносятся на двор, который обустраивается именно с таким расчетом, чтобы расширить небольшой зал в сад и на площадку. С южной стороны дома, на въезде в усадьбу, в обрамлении из известняка встраивается в ограду грот «Руины», как в Александровском саду Москвы у Кремля В парке и в саду появляются аллеи, поляны среди небольших рощ, смотровой холм с беседкой в очень красивом и живописном месте, все в соответствии с модными веяниями. Пейзажный парк Истомино полностью соответствовал требованиям нового стиля.

Хитрово имел определенную репутацию — либерала, очень образованного, имеющего обширную библиотеку, выписывающего журналы и книги, имеющего связь с Московским университетом. Да и образ жизни, петербургские привычки светского человека немаловажное имели значение и влияние на уездное общество. В доме всегда жили бедные барышни-компаньонки для обучения и воспитания, Анна Михайловна великодушно делилась с ними всем, что умела и знала. Часто она приглашалась в семьи дворян быть крестной матерью, в чем не отказывала. Для обучения сыновей нанимались многочисленные гувернеры и гувернантки.

Праздники и маскарады проводились со всевозможными затеями, такими, например, как «шест с призами», о нем вспоминают современники. Большой праздник устроен был по приезде жены М.И. Кутузова Екатерины Ильиничны в 1818 году. К этому времени Николай Захарович был избран уездным предводителем дворянства. «Прием был сделан в Тарусе истинно царский. Звонили в колокола, духовенство в облачении ждало у входа церкви с крестами, народ выпряг лошадей и вез на себе карету. Вот какова была тогда народность Кутузова».

Николай Захарович много внимания уделял развитию образования в уезде. Благодаря его хлопотам, собранным средствам в 1819 году было учреждено уездное училище. Добровольных пожертвований было собрано 1305 рублей, разными лицами пожертвовано было еще 221 рубль. Кроме того, тарусское дворянство определило в пользу училища вносить ежегодно по 1186 рублей в течение 10 лет, жертвовали граф И. Л. Ворондов-Дашков, князь М. Я. Хилков, Е. Н. Нарышкина, А. Сумороцкий, Прончищевы, Жихаревы и др. Первое учебное заведение стало успешно действовать. В последующем году 5 июля профессор Московского университета Николай Андреевич Бекетов присутствовал на предварительных испытаниях по всем предметам. Отличившимся учащимся Почетный смотритель Н. 3. Хитрово вручил пожертвованные для этой цели книги. Его портрет как основателя и благотворителя по предписанию тарусского начальства был поставлен в училище. После торжеств знатнейшие особы всех сословий были приглашены в дом Хитрово к обеденному столу.

Николай Захарович и в другом своем имении Калужской губернии — селе Григоровском Перемышльского уезда, деревнях Жело-хово, Ильено — оказывал помощь крестьянам в облегчении их труда и быта. В Лютиковом Троицком монастыре открыл церковно-приходскую школу и ремесленную мастерскую. Там же он на свои средства реставрировал старинный иконостас, который по исследованию Леонида Кавелина был сделан лучшими царскими иконописцами во главе с Симоном Ушаковым.

Мы видим, что Николай Захарович проявил себя как либеральный, активный общественный деятель, сторонник просвещения и образования среди разных слоев населения — от дворян до крестьян, заботился он и о духовности, восстанавливал церкви, реконструировал иконостасы. Кроме того, Хитрово состоял в Библейском обществе, которое играло тогда большую роль. В последние годы жизни были написаны им две брошюры: «Перемышльский Лютиков монастырь» (он был создан в XVII веке стараниями Богдана Матвеевича Хитрово), и «Наставления, в какие дни читать Евангелие».

В 1821 году Хитрово после неудачных для него выборов в предводители дворянства продал истоминское имение, купил в Москве на Яузском бульваре у княгини Щербатовой большую городскую усадьбу. Там он тоже активно начал обустройство, наметив «на вольном месте» площадку для рынка и специальных построек для этого. В селе Григоровском, своей вотчине, он продолжал заниматься хозяйством, перевел туда часть библиотеки, портреты и картины. Но в 1826 году Николай Захарович умер, был похоронен в усыпальнице рода Хитрово—Лютиковом Троицком Перемышльском монастыре.

После его смерти Анна Михайловна оказалась в затруднительном положении. За долги она постепенно потеряла почти все имения, жила у родственников и совершенно расстроила свои дела. В обществе Анну Михайловну называли не иначе как «несносной вестовщицей», «язвой общества», обвиняли во многих неблаговидных поступках. Анна Михайловна была не просто разносчицей новостей, но спешила сообщить прежде всего пасквили и клевету. Даже сам государь разгневался, узнав о ее «попрошайничестве» и обращении к иностранным послам с просьбой о помощи дочери избавителя Европы. В конце концов Анну Михайловну перестали принимать в приличных домах. Даже ее племянница Дарья Федоровна Фикельмон была в отчаянии от такого родства. Современники обвиняли Хитрово в том, что из-за ее письма к государю со стихами Лермонтова «Смерть поэта» и подписью «Воззвание к революции» поэта сослали на Кавказ.

Пережив мужа на 20 лет, Анна Михайловна окончила свои дни в бедности. Умерла она в 1846 году и похоронена в Сергиевской пустыни близ Петербурга. Анна Михайловна оставила у современников противоречивые воспоминания. С одной стороны, милая, воспитанная, образованная, с другой — избалованная, привыкшая к роскоши, склонная к интригам и сплетням светская «язва общества». Неудивительно, что «Хитровы в супружестве жили дурно», по свидетельству Безсонова. Анна Михайловна не склонна была заботиться о благосостоянии имений и очень скоро стала продавать имения на уплату долгов. Даже городская усадьба в Москве была заброшена, распродана на участки, превратившись со временем в знаменитый Хитров рынок. Подобная судьба ждала бы истоминскую усадьбу, если бы Н. 3. Хитрово не продал ее раньше.

В 1821 году владельцем усадьбы стал Степан Антипович Быхо-вец, действительный статский советник, бывший в 1813—1818 годах губернатором в Нижнем Новгороде. Вместе с семьей после отставки он поселился в Истомине. Его жена, Мавра Егоровна, была на 23 года моложе. Так что с воспитанником мужа, племянником Григорием Андреевичем Быховцом, разница была всего в 7 лет. Жили все большой дружной семьей. У Григория Андреевича и его жены Натальи Федоровны (в девичестве Вороновой) дети рождались весьма благополучно.

Степан Антипович Быховец последние годы сильно болел и умер в 1828 году на 65 году жизни, был похоронен в самой Успенской церкви села Истомино, в правом притворе, а на это требовалось особое разрешение и при особых заслугах перед церковью или государством. Быховец, как мы видим, это заслужил.

Мавра Егоровна Быховец, урожденная Крюкова, по мнению Бутурлина, стала прототипом героини И. П. Мятлева в стихотворной сатирической поэме «Сенсации и замечания госпожи Курдю-ковой». Современникам было ясно, что имеется в виду тип русской провинциалки с претензиями на аристократизм, перемешивающей русские фразы с французскими и имеющей своеобразные привычки и воззрения. Но это была добрая, хлебосольная московская барыня, заботящаяся о близких. Внешний облик ее был весьма примечателен. «Она стригла седые, но густые свои волосы по-мужицки, носила мужскую широкополую белую шляпу и у себя дома почти не выпускала из рук длинного черешневого чубука и трубки с табаком. Сложения она была тучного, с двойным подбородком, тонким правильным с горбом носом и держала голову откинуто назад, как бы от привычки повелевать, что действительно было ей привычно в отношении к супругу, Степану Антиповичу. Осанкою и профилем она напоминала портреты Екатерины Великой».

Григорий Андреевич Быховец, отставной капитан, и Наталья Федоровна имели много детей. Старшая Екатерина была 1820 года рождения, а младшая Эмилия — 1841 года, десятый ребенок в семье. В имении семья жила постоянно. Летом приезжали гости, устраивали балы, развлечения. Можно легко сделать представление о характере и деятельности Григория Андреевича благодаря многим документам, публикациям.

Как писал Бутурлин, Г. А. Быховец был не чужд интереса к научной и общественной жизни. И это действительно так. В тридцатые годы XIX века Быховец начинает исследования в области геологии, ведет розыск полезных ископаемых у себя в имении, показав тем самым передовые взгляды для своего времени. Дело в том, что с начала XIX века в геологии были выдвинуты новые задачи. Во-первых, окаменелые остатки организмов стали предметом внимания и изучения. С другой стороны, геологам было необходимо распределить все известные напластования по отдельным формациям или системам. В Калужской губернии еще в 90-х годах i XIX века губернатор П. П. Долгоруков был инициатором поисков каменного угля, имея в виду дороговизну дров. В 40-х годах уголь в Московской и Калужской губерниях искали особенно активно. Вольное экономическое общество включало в программу своей деятельности отыскание и использование минеральных богатств.

Именно это активно делал Григорий Андреевич. В его имении проводили исследования несколько геологов. Кроме того, сам Быховец печатал научные статьи, сотрудничал с Вольным экономическим обществом, доставляя образцы минералов и пород, добытых в окрестностях Истомина.

В 1836 году Быховец напечатал научную статью, где описал месторождение мраморовидного известняка в своем имении. Подробное описание содержит утверждение, что такого мрамора не было найдено нигде и залежи его обширны, хотя перемежаются с обыкновенным грубым известняком. Но в 1837 году в очередной статье Быховец уже склонен считать свой мрамор породой попроще — мелкозернистым доломитом, да и залежи не были так обширны, как казалось до этого.

Григорий Андреевич приказал отполировать доску «такого слоя доломита, на поверхности которого явственно можно увидеть не только роды сих мелких животных, но и в каком положении оные всемощную стихиею застигнуты и превращены в каменную массу». В 1841 году в Калужской губернии изыскания угля проводил геолог Оливьери. Посетил он и имение Быховца на реке Велье, где были заложены шахты и шурфы. Оливьери заключил, что большая часть угольных слоев, если они и будут найдены, будут плохого качества и составят не больше полуметра. Для Григория Андреевича это заключение было разочарованием. Но он не успокаивается, пытаясь использовать свои труды для получения хоть какого-нибудь дохода. То он объявляет о разыскании пород камня, пригодного для литографий, то устраивает мастерскую по резьбе из камня различных изделий. Настойчивый в своем деле помещик села Успенского (Истомина) отставной капитан Быховец смог в 1840 году преподнести Государю Императору вазу, «обделанную его, Быховца, мастерами, из мрамора в том имении находящегося, десяти различных родов, так называемых подмосковных русских мраморов. Быховец получил драгоценный бриллиантовый перстень».

Любопытна еще одна публикация Г. А. Быховца в «Калужских ведомостях». Это заметка «Оптическое явление или зеркальность воздуха». В ней автор сообщает о замеченном в нескольких местах Тарусского уезда мираже в виде волнующегося моря. Григорий Андреевич сам был свидетелем этого явления, как и «ехавшие в то время к соседям две молодые образованные дамы, нарочно остановившиеся, дабы насладиться этим прекрасным зрелищем». Автор дает подробное описание и характеристику оптическому явлению. Статью можно назвать научно-популярной.

Григорий Андреевич проявил себя человеком просвещенным, образованным в разных областях, деятельным и несколько восторженным. Как писал М. Д Бутурлин, «человеком он был не без теоретико-научной начитанности, но никуда не годящимся на практике».

В 1842 году Быховец был избран уездным предводителем дворянства. Одна беда — средств не хватало катастрофически. Детей много, всех надо содержать, обучить, выдать замуж девиц. Имение начало дробиться. Вот уже Мавра Егоровна продала в 1837 году свою часть имения Васильчиковым, поселилась в Москве, в доме генерала Павленкова. Старшая дочь Екатерина и некоторые дети жили при тетушках.

Но, даже переселившись в новый небольшой деревянный дом в сельце Пчеленки, неподалеку от истоминской усадьбы, семья Быховца ведет прежний образ жизни — балы, гости, поездки, научные занятия Григория Андреевича. Очень часто в Истомине гостил брат Натальи Федоровны — Никита Федорович, был восприемником нескольких детей Быховцов.

Вероятнее всего, именно его дочери Елизавете было адресовано письмо Екатерины Быховец из Пятигорска от 5 августа 1841 года: «Безценный мой дружочек Лизочка! Как я тебе позавидовала, что ты была в Успенском. Воображаю, как мамаша тебе обрадовалась. Ваш бал был очень хорош…»

В этом же письме Екатерина Григорьевна описывает свои встречи с М. Ю. Лермонтовым в Пятигорске и случайную встречу в Же-лезноводске накануне гибели поэта: «Уезжавши, он целует мою руку и говорит: «Кузина, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни». Это было в пять часов, а в восемь пришли сказать, что он убит». Об этой встрече свидетельствуют воспоминания Э. А. Шах-Гирей, В. И. Чиляева. Екатерина Быховец очень напоминала Лермонтову Вареньку Лопухину, чувства к которой поэт сохранил до самой смерти своей. По свидетельству современников, Екатерина Быховец, эта «прекрасная смуглянка», имела много поклонников из лермонтовского кружка. В 1844 году она вышла замуж за Константина Осиповича Ивановского, жила в Казани, Владимире, Петербурге и умерла в 1880 году в Кронштадте. Судьба ее сложилась благополучно, хотя жила она не очень богато.

Судьба Григория Андреевича и Натальи Федоровны прослеживается по многочисленным прошениям об оказании помощи от Дворянского депутатского собрания на обучение дочерей и определение их в казенное учебное заведение. Степан Григорьевич определен был на военную службу; Вячеслав, закончив Калужскую мужскую гимназию, определен на гражданскую службу. Из восьми дочерей замуж вышли только три старшие. Быховцы, окончательно разорившись к концу 40-х, переселились в Москву к Мавре Егоровне, все в тот же дом генерала Павленкова. А после смерти тетушки в 1853 году снова вернулись в Тарусу.

Последняя публикация Григория Андреевича — статья «Благоустройство Тарусы», где он снова подробно и со знанием дела описывает нововведения на тарусской мельнице, описывает Тарусу и ее улицы, дает советы по улучшению положения в благоустройстве и промышленности. Так хорошо знать обстоятельства городской жизни мог только житель Тарусы или активный общественный деятель. Григорий Андреевич, «неугомонный и вечно неудачный прожектер», не оставлял любимого занятия по составлению различных проектов, но все они терпели неудачу. Житейские невзгоды довели Григория Андреевича до паралича. В начале 90-х годов XX века, при восстановлении в Тарусе Воскресенской церкви, на бывшем погосте у церкви была найдена могильная чугунная плита с надписью: «Григорий Андреевич Быховец, скончался 7 мая 1870 г. Наталья Федоровна Быховец, умерла 21 сентября 1866 г.».

Несмотря на активную научную, исследовательскую, предпринимательскую деятельность, Григорий Андреевич не смог сохранить свои владения, занимаясь неудачными спекуляциями, практически совершенно разорился, доживал в Тарусе тяжело больным человеком. Его дети, унаследовав оставшуюся часть истоминского имения — небольшую деревеньку Слободку в 17 дворов, в 1870 году подали объявление о предоставлении выкупа земельного надела временнообязанным крестьянам.

Делами занимался статский советник Вячеслав Григорьевич по доверенности родных сестер своих Екатерины, Ерминии, Лидии, Софьи, Марии, Надежды, Эмилии Быховец и как опекун племянника своего Василия Степановича.

Интересна судьба детей Екатерины Григорьевны Быховец-Ивановской. Лев Константинович стал врачом, археологом-любителем, Анатолий — морским офицером, Ипполит — инженером путей сообщения, Нонна вышла замуж за Павла Петровича Ухтомского, морского офицера. Таким образом, их ждала судьба всех разорившихся, обедневших дворян — служба, жизнь простого горожанина. Мавра Егоровна Быховец в 1837 году, продав часть своего имения, переехала в Москву. Средства она имела и позволяла себе путешествия по Европе. Умерла в 1853 году, похоронена в Донском монастыре на Сретенской. Могила сохранилась.

Деревни Пчелёнки, Поляны, Крутицы, Ложкино, Суриново, входившие в имение Истомино, выкупили в 1848 году у разорившегося Г А. Быховца Александра Романовна и Контантин Александрович Поливановы. Не успели они устроиться в господском доме в Пчеленках, как он был уничтожен пожаром. После этого на новом, более отрытом месте неподалеку выстроили более поместительный дом, вокруг насадили парк и сад.

Коллежский асессор Константин Александрович был красивым мужчиной, но рано стал тучным и дородным, что привело в конце концов к тяжелой болезни. Тарусский уезд избирал его несколько раз гвоим предводителем дворянства. Характеризовали его как добрейшего, всегда готового помочь человека, очень любящего свою жену. Увлекался Константин Александрович садоводством и в оранжерее лично занимался стрижкой растений, уходом за ними. Миловидная жена его Александра Романовна, 1826 года рождения, уроженка Та-русского уезда, была хорошей музыкантшей, училась пению у А. Е. Варламова. Уроки рисования брала у портретиста Соколова и писала хорошие портреты акварелью. Своих детей: Марию, Александра, Михаила, Георгия, Елену — сама обучала языкам, географии, музыке. Не отказывалась играть в домашних спектаклях, которые устраивали знакомые помещики. Эффектной брюнетке с большими темными глазами и римским профилем доверяли главные роли.

В 1857 году Константин Александрович тяжело болел, семья поселилась на время в Калуге, поближе к врачам. После десятилетнего замужества в 1858 году Александра Романовна осталась вдовой. Умерла она после непродолжительной болезни 29 августа 1865 года и была похоронена в Истомине, на погосте Успенской церкви. Памятник на могиле, установленный «незабвенной родительнице от нежно любящих детей», сохранился до наших дней. Деревни достались наследникам, а господский дом сдавался дачникам в аренду.

О других владельцах Истомина известно немного, хотя документов по их владению достаточно. Село Истомино, деревни Бортники и Романовка были приобретены в 1837 году полковницей Марьей Степановной Васильчиковой. Общая площадь имения составляла 1180 десятин 1200 сажен. Все имение перешло по заимей в департаменте Московской гражданской палаты в 1862 году от полковника Петра Васильевича Василъчикова, скончавшегося в 1867 году, к дочери, Елизавете Петровне, вышедшей замуж за штабс-капитана Федора Васильевича Бологовского. А после ее смерти в 1871 году имение переведено на имя Александры Федоровны Бологовской, в замужестве Шишмаревой.

Для Васильчиковых и их наследников Истомино было просто дачей для отдыха. Помещичьи усадьбы к тому времени потеряли свой прежний смысл, жизнь в деревне стала переходным этапом, летним отдыхом. Тут получило свое пошлое значение слово «дача», которая раньше звучала как пригородное маленькое имение. В Москве у Васильчиковых был дом в 1 квартале Мещанской части, на Садовой улице. В этом же московском доме и в усадьбе Истомино позже жила их дочь Елизавета Петровна Бологовская и внучка Александра Федоровна Шишмарева с мужем Иваном Михайловичем, майором. Именно они занимались в 1879 году делом о выкупе земельного надела крестьянами.

С 1880 года владельцем усадьбы Истомино становится уроженец деревни Ложкино Захар Михайлович Лихоманов. Это имя стало известно благодаря шумному хлыстовскому делу, проходившему в 1893-1895 годах.

Многостраничное дело далеко не все нам объясняет, но общую характеристику жизни и характера нового владельца дает вполне ясную. В Истомине и окрестных деревнях хлыстовство появилось еще в начале XIX века при Масловых, но особенно широко распространилось во второй его половине.

Земляки Павел Петрович Семенов и Захар Михайлович Лихоманов были главой секты хлыстов в Тарусском уезде. Павел Петрович, выходеи из деревни истоминского прихода, еще до 1861 года стал фабричным рабочим миткальной фабрики, в короткое время сделался фабрикантом, нажил большое состояние. В 1863 году у Семенова уже был большой двухэтажный дом на каменной основе, стоял он на Острожной площади. Женат он не был, жил с матерью. Большинство рабочих на его фабриках стали сектантами. С этого же времени при Семенове, сначала в качестве прислуги, а потом стал приказчиком по лесной части, находился его земляк Захар Михайлович Лихоманов. Ему же досталось все имущество после смерти Павла Петровича в 1880 году.

Николай Захарович сделался временным купцом, открыл торговлю лесными материалами и продуктами. Жил он в своем доме на Соборной площади города Тарусы с сестрой Александрой Захаровной и двумя внуками. Был женат, о жене заботился, хотя Елена Федоровна Лихоманова жила отдельно, в Романовке или Истомине. В усадьбе Истомино Лихоманов появлялся только раз в неделю, в пятницу.

Нередко привозил на работу женщин жать рожь или работать в саду. Дом на лето сдавался дачникам. В гроте был оборудован подвал, где на крюках хранились мясные туши, которые по мере надобности перевозились в мясную лавку Александры Михайловны Лихомановой.

В чем же было отличие хлыстов от остальных православных горожан и крестьян? Внешне женщины отличались одинаковыми темными платками, белыми одеждами, особого кроя сарафаном с перетянутой грудью. Мужчины практически ничем внешне не отличались. Об обрядах и радениях тарусских хлыстов известно очень мало. Все, что появлялось в показаниях расследования, в газетах того времени — это слухи, перепечатка уже давно известных сведений о хлыстах, выявленных когда-то в других местах. Все это бурно обсуждалось в прессе, среди жителей Калужской губернии и даже России.

О поведении самого Лихоманова докладывал губернатору после посещения Тарусы епископ Калужский в 1893 году: «Лихома-нов очень усердный посетитель богослужения, отличается добротой и благотворительностью. К каждому великому празднику жертвует рублей на 30—40 провизии для заключенных тарусского острога. Воздерживаясь вообще от употребления спиртных напитков, мясной пищи, курения табака, Лихоманов по совету врача Добротворского, жившего у него на квартире, в малом количестве употреблял мясо и вино». 10 января 1891 года 3. М. Лихоманов был утвержден в звании директора Тарусского тюремного отделения.

Помощь Лихоманова членам секты выражалась в отпуске мясных продуктов, лесных материалов из лавки по удешевленным ценам с рассрочкой, а некоторым — в дар, за что был очень уважаем. Земский врач И. 3. Добротворский, художник В. Д. Поленов оставили о нем также добрые воспоминания, характеризуя его как самого добросовестного купца города Тарусы. Это они знали по собственному опыту, так как Лихоманов поставлял материалы для постройки их домов. Валерия Ивановна Цветаева запомнила Лихоманова как «благообразного пожилого купца с длинной темной бородой, жившего с сестрой в своем доме. Люди тихие и степенные».

С помощью Лихоманова переселились в 1870 году из деревни Суриново истоминского прихода, приобретя в Тарусе дом на улице Воскресенской, сестры Федотиковы {Кирилловны). О них говорили следующее: «Гостеприимные, радушные, услужливые, вкрадчивые, они сумели ознакомиться со всей тарусской знатью, втерлись в хорошие дома». Все хлысты были усердными прихожанами, но никогда не бывали на крестинах, на свадьбах, не ходили в хороводы. Свидетели говорили о большой взаимопомощи между ними. Множество вдов, вдовцов, незамужних девиц и бедняков попало в секту к Лихомано-ву, они не отказывались от своей веры даже после расследования и суда, сочетая в личной жизни монашеский, а в обычной — мирской образ. Сам Лихоманов говорил, что другой веры не знает, и другие хлыстовки заявляли, что от веры своих отцов не отрекутся. Жизнь они действительно вели праведную. Кроме того, после рождения одного—трех детей отказывались от семейной жизни. Так же поступали вдовы и вдовцы.

После исследования причин снижения рождаемости в Тарусском уезде, проведенного Медицинским департаментом, с 1893 года началось расследование, а в 1895 году состоялся суд, Лихомано-ва арестовали в числе 18 главарей хлыстовства, провели в кандалах по Тарусе, отправили в Калужскую тюрьму. Но очень скоро наказание было отменено. Влияние Лихоманова было таково, что даже протоиерей Тарусы Смирнов в своем письменном докладе выступил в его защиту, объясняя, что в лице хлыстов надо видеть один из монашеских орденов церкви. Сам Захар Михайлович заявлял в 1900 году: «Правда, я претерпевал страданье, но сам батюшка царь не признавал нас плохими людьми, узы нам развязал. Разве мы государственные преступники?» Священник села Истомино Успенской церкви Михаил Никольский в своем рапорте, другие свидетели говорили о том, что Лихоманов до самой смерти был верен своей вере, которую знал с младенческого возраста. Умер Захар Михайлович в 1910 году, похоронен на истоминском кладбище рядом со своим благодетелем П. П. Семеновым.

Лихомановы владели Истоминым до революции. В 1918 году здание усадьбы передано школе. Так закончилась история истоминского имения и его владельцев.

В.А. Губарева

Дом Л.Н. Толстого в Ясной Поляне

18 февраля 2013 г. На автомобиле по маршруту Москва — Ясная Поляна. Расстояние 226 км. Время в пути 3 ч. 40 мин. В пути прослушан рассказ В.П. Астафьева «Пролетный гусь». Трудный участок дороги пролегал через поселок «Косая гора». Здесь оказались заброшены почти все дороги и ехать пришлось по ледяной колее, бесконечно пропуская встречные машины. Было воскресенье, около 11 часов, посетители усадьбы имелись в небольшом количестве.

Входной билет в усадьбу стоит 75 рублей. Организованные экскурсии по расписанию отсутствуют. Кассир музея сказала: «ждите, когда наберется группа из десяти человек». В этом случае экскурсия будет стоить 200 рублей. Сколько ждать, однако неизвестно. Возможно индивидуальное экскурсионное обслуживание, если посетитель заплатит за это 2000 рублей. Вывод: организация посещений Великой усадьбы не продумана, в результате чего изучать ее достопримечательности пришлось самостоятельно, наблюдая все постройки и читая приобретенные в местной палатке книги. Внутри помещений категорически запрещено фотографирование и видеосъемка (почему?), за чем неустанно следили унылые работницы музея, находящиеся в каждом помещении дома великого писателя. Во флигеле имеется небольшая выставка, где за фотографами и иными творческими людьми с телефонами, планшетами и фотоаппаратами слежки особой нет. Теперь о самом главном.

Давно было желание побывать в Ясной Поляне, что в Тульской области, в живописном, уютном месте, которое для Льва Николаевича было первой и последней любовью. Вселенная писателя, где соединяется вечность и повседневность! Это источник вдохновения великого творца, плоды деятельности которого стали достоянием культуры во всем мире.

Лев Николаевич Толстой имел убеждение о том, «что истина в движении — только». Он был в постоянном поиске необычностей в обычной жизни, оригинальности в банальностях, а также доброго и вечного в повседневности. Полями его интересов были реальность, будничность, мимолетность и все живое вокруг, все то, что нам, современным людям приносит стрессы.

Чтобы истинно понять поэта, надо понять его так, чтобы, кроме него, ничего не видеть. Л.Н. Толстой. Записные книжки, январь 1857 г.

Мы иногда ассоциируем себя с «машиной для заработка денег», а Л.Н. Толстой ассоциировал себя с «машиной для писания». Немногим в мире дается такой писательский талант, при котором удается красиво сочетать божественное с человеческим, прозу жизни и поэтические этюды.

Рабочий кабинет Л.Н. Толстого

Успех его был заслужен ценой многих усилий. Он умел ежедневно давать себе задания, при этом четко указывал сроки их выполнения. Для улучшения собственной стилистики он занимался переводами, что попутно  расширяло границы памяти. Еще раз убеждаюсь в великой роли чтения книг. Много времени он проводил среди книг, упорно занимался их изучением, делал пометки на полях и загибал уголки страниц. Каким красивым показалось мне словосочетание «творческие штудии» — они были неотъемлемой потребностью и привычкой Л.Н. Толстого. В повседневной жизни его отличала терпеливость, абсолютная непривередливость, бережливость, неимоверная способность к постоянным тренировкам. Он всегда осознавал «что поэт сам горит и жжет других».

В тоже время, кризисы были постоянными спутниками писателя, он сам объяснял изменчивость состояний души и тела тем, что в жизни нет ничего стабильного и возможность приспособления ко всем поворотам повседневности отсутствует.Все составляющие жизни человека — здоровье, увлечения, финансы, семейное счастье, подвергаются эрозии под воздействием времени.
 

​

Лев Николаевич считал, что самая страшная болезнь это вера в докторов. Он имел убеждение в том, что только сестринское милосердие может вылечить больного, поставить его на ноги.

Писатель дорог и нужен нам только в той мере в которой он открывает на внутреннюю работу своей души.

В доме Льва Николаевича стоит побывать для обретения особого настроения и гордости, возникающих, когда взору предстают его дом, рабочий кабинет в нем, где создавались бессмертные литературные шедевры. Они возникали в полной тишине и одиночестве на письменном столе, на котором замеченная повседневность становилась литературой.

Здесь его окружала мебель «пахнувшая семейными воспоминаниями». За свою жизнь Л.Н. Толстой подарил миру 180 тысяч рукописных листов. Писать — значило для него «мыслить за столом». Всему миру он доказал очевидное, что любой может сделать свою «историю», но лишь великий человек сможет создать ее описание. Восемьдесят два года он писал книгу жизни, считая каждого человека в ней итогом бесчисленных сложений. Врожденной страстью для него была еще и музыка.

Настоящий поэт и сам невольно и с страданием горит и жжет других. И в этом все дело.

Лев Николаевич свой творческий дух ассоциировал со своим дедом, который жил в «золотой век усадебной жизни», когда в России каждый начал возделывать «свой сад», что превратило ее в «милую» страну усадеб.

Хотя и в наше время можно отметить, что наша страна стоит на пути трансформации в милую обитель дач. Строительный бум и сезонный спрос на стройматериалы тому подтверждение. Но стоит отметить, что этот вывод сделан на основе моих наблюдений за Московским и Тверским регионами.

Музейная выставка в Ясной Поляне

Строительной площадкой Ясная поляна была 20 лет, приобретая за это время изысканные черты ампира, в котором князь Волконский искал порядок, красоту и простоту. И она стала итогом его жизни. При этом он всегда заботился о дворовых и крестьянах, осуществлял «мудрое хозяйствование», заботился о том, чтобы все были всегда сыты и хорошо одеты. В чудесных оранжереях Ясной Поляны выращивали экзотические фрукты: арбузы, дыни, персики. Для юного Л.Н. Тольстого эти тепличные сады были любимым уголком усадьбы. Здесь грезы создавали роман «Война и Мир».

Продолжение следует…