Объяснить сдвиги в мировом хозяйстве невозможно без понимания глубоких изменений на политической карте мира, полимасштабного анализа политико-географических процессов и анализа внешнеполитических стратегий крупных мировых игроков. На кафедре географии мирового хозяйства еще с начала 1990-х гг. читается постоянно обновляемый курс политической географии и геополитики, инициатором создания которого был Н.С. Мироненко. Он был одним из авторов выдержавшего два издания и поныне используемого во многих университетах учебника [Колосов, Мироненко, 2001] и читал это курс с 2000 г. до последних дней. Н.С. Мироненко и другим сотрудникам кафедры принадлежит ряд научных публикаций в этой области.

Однако взаимосвязь между мирохозяйственными и политико-географическими процессами остается одной из крайне слабо исследованной темой не только в отечественной, но и мировой науке. В России сохраняется однобокое представление о современной геополитике. При этом, как и в ряде других стран Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), геополитика уже более четверти века остается в нашей стране одним из самых популярных научных терминов, широко используемых как журналистами, так и специалистами по многим общественных дисциплинам. Геополитика преподается во многих университетах и других вузах на факультетах политологии и международных отношений, студентам исторических, географических, экономических и иных специальностей. Она занимает прочное место в учебных программах военных вузов. Не случайно полки отечественных книжных магазинов изобилуют учебными пособиями по геополитике, выпущенными не только в столицах, но и во многих региональных центрах. Понятно, что между авторами учебников и других публикаций по геополитике нет согласия ни в определении ее содержания, ни в подходах и методах. Российская геополитика по-прежнему предстает весьма размытой предметной областью. В 1990-х гг. она была почти монополизирована представителями левых и праворадикальных идеологических течений [Kolossov, Turovsky, 1999].

Они увидели в находившихся в советское время под запретом произведениях «классической» геополитики первой половины ХХ в. ключ к простому и почти не требующему специальных изысканий, расчетов и выкладок объяснению изменений на политической карте мира, определению союзников и поиску нового места страны в мировом хозяйстве и международном разделении труда, потенциальных рисков и угроз. Распад Советского Союза, многосторонний кризис переходного периода и потеря Россией былых позиций в мировой экономике и международных отношениях привели тогда к появлению не иссякающего и поныне потока «алармистских» публикаций, предрекавших расчленение страны в результате заговора США и других западных держав, захват обезлюдевших дальневосточных и сибирских регионов Китаем и т.п. Практически во всех учебных пособиях многие десятки страниц посвящены повторяющемуся от издания к изданию, как правило, весьма поверхностному изложению концепций Х. Маккиндера, Р. Челлена, Н. Спикмена, К. Хаусхофера и других «отцов» геополитики первой половины прошлого века. Сторонники «классической» геополитики находят подкрепление в трудах современных западных консервативных авторов. Реакцией некоторых российских авторов на неопределенность предмета и «ненаучность» отечественной геополитики стало ее полное отрицание как современной и сколько-нибудь значимой дисциплины. Как ни странно, одно из главных направлений современной геополитики – так называемая критическая геополитика, которая в нашей стране все еще мало известна. Между тем, за рубежом это уже вполне устоявшееся направление, завоевавшее значительный авторитет. Оно особенно важно тем, что в его рамках, наконец, более или менее четко сформулирован предмет геополитики, очерчен круг ее исследований и определена связь с другими социальными науками. Разумеется, было бы ошибочно видеть в критической политике новую догму, однако на ее счету немало принципиальных достижений. В то время как «классическая» геополитика чаще всего предстает набором умозрительных спекуляций, опирающихся, как правило, лишь на отдельные факты и примеры, «критическое» направление оперирует большими массивами информации, анализируемой с помощью современных количественных методов.

В новейших исследованиях, обойденных вниманием авторами российских учебников, удалось успешно преодолеть традиционный для «классической» геополитики разрыв между территориальными уровнями исследований. Рассмотрим происхождение критической геополитики, ее теоретические основания и идеи, сильные и слабые стороны, возможности ее применения в России. Теоретические подходы в современной зарубежной геополитике и место в ней «критического» направления. В современной геополитике можно выделить несколько теоретических подходов. Неоклассические подходы основаны на популярной в первой половине ХХ в. идее об исторически предопределенном влиянии географического положения и других пространственных факторов на внешнюю политику государств и место страны в международном разделении труда, налагающих на нее неизбывные ограничения, о неизменности национальных интересов, которые могут быть надежно обеспечены только военно-политическими средствами. Еще Наполеон писал, что политика государства заключается в его географии.

Государство представляется приверженцам этих подходов «черным ящиком», определенным образом реагирующим на внешние вызовы и выступающим на международной арене как единое целое. Соответственно, «национальные интересы» в понимании политической элиты на каждый исторический момент автоматически приписываются всей стране, всему населению. Внутренняя и внешняя политика по-прежнему полагаются разными и почти не связанными между собой сферами. Конечно, в современных трудах, основанных на неоклассических подходах, не найти одиозного уподобления государства живому организму. Разумеется, ушел в прошлое примитивный географический детерминизм. Однако географическое положение страны – данность, не подлежащая обсуждению. Особую роль играет политическая и военная значимость, характерные свойства и географическое положение ключевых территорий и акваторий – таких, как проливы, порты, столицы и др., а также размещение и степень обеспеченности страны топливно-энергетическими, минеральными, водными, природно-климатическими, трудовыми и прочими ресурсами. Географическое положение предоставляет некоторые возможности, но и порождают угрозы национальной безопасности. Естественно, неоклассические подходы эволюционировали по мере изменений на мировой политической сцене. В эпоху биполярного мира на первом плане стояла геополитика ядерного устрашения – анализ размещения средств доставки ядерного оружия и степени уязвимости различных государств. Ныне все большее внимание уделяется глобальному потеплению климата и его воздействию на хозяйство и социум в целом, в том числе конфигурацию береговой линии и морских коммуникаций, а также нехватке питьевой воды, «мягким» угрозам национальной и региональной безопасности и т.д. Уменьшение угрозы глобальной военной катастрофы, распад биполярного мира и наступление постиндустриальной эры подорвали популярность неоклассических подходов. Становилась все более ясной первостепенная значимость таких новых факторов, определяющих место страны в мировом хозяйстве и на политической карте, как научный и человеческий капитал, структура и конкурентоспособность национальной экономики, положение страны в глобальных сетевых структурах и «пространстве потоков» информации, капиталов, энергии, мигрантов. Уменьшение роли территориального фактора в его традиционных проявлениях и рост глобальной взаимозависимости привели к появлению новых направлений.

На стыке неоклассической геополитики и других дисциплин родились геоэкономика (ее сторонники сделали акцент на экономическом соперничестве государств) и экополитика, изучающая связь между состоянием окружающей среды и геополитическими факторами. Другое направление развития геополитики основывалось на стремлении сделать ее полноценной научной дисциплиной, имеющей собственный, четко очерченный объект исследований, систему категорий и закономерностей. В 1970-х гг. был обоснован социальный генезис геополитических представлений: государства, политические партии, социальные и региональные группы населения в разных странах по-разному трактуют одни и те же географические данности и пытаются обосновать свои интересы с помощью геополитических теорий. Таким образом, у государства ныне нет монополии на разработку и распространение геополитических представлений. Нет и непреодолимого барьера в изучении внутренней и внешней политики, между геополитикой и политической географией. Геополитику стали называть «конструктивной» или «активной» политической географией. Особое внимание стали уделять картам, предназначенным не только для узкого круга экспертов, но и для политических деятелей и широкой публики. В развитие этого подхода особенно большой вклад внесла группа французских географов, политологов и историков, сформировавшаяся вокруг основанного в 1976 г. И. Лакостом журнала «Геродот». Для И. Лакоста и его единомышленников объект геополитического анализа – политический конфликт любого уровня, субъекты которого могут иметь самую разную природу. Тем не менее, значительная часть выпусков «Геродота» посвящена эволюции национальной идентичности, представлениям о национальных интересах различных стран в представлениях элит и общественного мнения, взаимосвязи территориальной структуры хозяйства и вовлеченности во внешние конфликты разного уровня, в том числе под влиянием процессов интеграции и миграций. В странах Западной Европы вышло немало геополитических атласов.

Разработаны оригинальные сюжеты геополитических карт и способы картографирования, связанные со специфическими проекциями, анаморфированными и трехмерными изображениями, другими графическими образами пространства и взаимного расположения объектов, складывающимися в представлениях политиков, экспертов, социальных групп. Карты конфликтных ситуаций, влияния различных стран и других политических игроков в мире обязательно содержат информацию об экономической подоплеке, показывают функциональные связи между территориями [Boniface, Védrine, 2015; Atlas géopolitique mondiale, 2016 и др.]. В англоязычной литературе в тот же период (в конце 1970–1980-х гг.) развернулась созвучная идеям французских авторов дискуссия о новой, «беспристрастной», научной геополитике, близкой к современной науке о международных отношениях. Известные политико-географы П. Тейлор и Дж. О’Локлин предложили проводить различие между «практической» геополитикой, развиваемой политическими деятелями, и «формальной» геополитикой специалистов по международным отношениям. Практическая геополитика нуждается в аргументации для краткосрочных действий. Сложные теоретические построения ей ни к чему, так как задача состоит в том, чтобы свести сложные и многообразные проблемы к упрощенным схемам, понятным даже «человеку с улицы» – конфликту между добром и злом, между «нами» и «ими». Задачи практической геополитики – определить возможные внешние угрозы и государственные интересы, сформулировать принципы политики, направленной на обеспечение их реализации. Миссия формальной геополитики – критический разбор практической геополитики, а также разработка предложений по ее гуманизации. Претензии на возвращение геополитики в лоно географической науки стали протестом географов против профанации географических знаний государственной бюрократией и в особенности военной машиной.

На развитие западной геополитики в конце прошлого века большое влияние оказали идеи французских философов-постструктуралистов Ж. Дерриды и М. Фуко и английского географа Д. Харви. Они показали, что роль, восприятие и использование пространства отдельными людьми и социальными группами постоянно меняются в зависимости от социальной практики. В нее входит, в частности, политический дискурс, включающий общественно принятые способы видения и интерпретации окружающего мира, а также действия людей и институциональные формы организации общества, вытекающие из такого видения. Политический дискурс направлен на изменение или укрепление определенных социальных представлений, в том числе геополитических. Он играет большую роль в формировании политической карты и «территориальности» человека. На основе идей постструктурализма и отрицания неоклассической геополитики как ненаучной и спекулятивной и родилась в начале 1990-х гг. критическая геополитика, быстро оформившаяся в признанный междисциплинарный научный подход. Критическая геополитика: новая парадигма старой дисциплины. Под критической геополитикой вначале понимали изучение внешней политики с помощью анализа политического дискурса. Позже ее содержание было расширено, в особенности благодаря трудам канадского географа С. Далби и американского географа Дж. Тоала, который добавил к практической и формальной (называемой также высокой) геополитике еще и популярную, или низкую. Под ней подразумевается набор геополитических символов, образов и представлений о месте страны в мире, ее внешнеполитической ориентации, потенциальных союзниках и главных соперниках, содержащихся в сообщениях СМИ, рекламе и мультфильмах, кино и карикатурах. В современном демократическом обществе высокая и низкая геополитика не могут существовать друг без друга: одна постоянно подпитывает другую, хотя характер их взаимодействия варьирует от страны к стране и меняется со временем. К настоящему времени достаточно хорошо разработаны основные категории критической геополитики.

Геополитическая культура – это совокупность традиций взаимодействия страны с внешним миром, культура знаний о нем и интерпретации роли государства как субъекта международной деятельности. Это также совокупность институтов и культуры взаимодействия между общественными силами, занимающимися разработкой внешней политики. Так, американская геополитическая культура включает такие традиции, как изоляционизм (убеждение в необходимости сосредоточиться прежде всего на внутренних делах) и универсализм (уверенность в мессианском предназначении США и распространении на весь мир сферы их жизненных интересов), российская – западничество и евразийство и т.д. Геополитическое видение мира (или картина мира) – нормативная ментальная политическая карта мира или региона в совокупности с представлениями о действующих в них силах, влияющих на внешнюю политику. Иначе говоря, это набор общественных представлений о соотношении между различными элементами политического пространства, о национальной безопасности и угрозах ей, выгодах и невыгодах определенной внешнеполитической стратегии. Неотъемлемый элемент геополитического видения мира – образ страны в представлении ее граждан, в том числе их взгляды на ее территорию, «естественные» или «исторические» границы, сферу жизненных интересов, предпочтительную модель развития, историческую миссию, внешние или внутренние силы, благоприятствующие или препятствующие ее осуществлению (geopolitical imagi-nation). Различные социальные и региональные группы, как правило, имеют свое видение мира, которое совсем не обязательно совпадает с доминирующим. Геополитическое видение мира имеет вполне осязаемое влияние на внешнеэкономические связи, туризм, миграции. Проведенный нами опрос около 750 студентов Балтийского федерального университета им. И. Канта в Калининграде, Гданьского и Клайпедского университетов показал, что 56% российских студентов побывало в соседней Польше хотя бы раз, а 22% бывают там ежегодно или даже несколько раз в год. Исследование было проведено еще до введения режима малого пограничного движения (МПД) между Калининградской областью и соседними воеводствами Польши, позволяющего по специальной карточке пересекать границу неограниченное число раз, оставаясь по другую сторону в совокупности до 90 дней за полугодие. Режим МПД способствовал резкому увеличению потока калининградцев в близлежащие польские города. В то же время 88% гданьских и 68% клайпедских респондентов ни разу в жизни не пересекали российскую границу. Более того, Калининград и в целом Россия выглядели в глазах молодых поляков и литовцев весьма непривлекательно. Так, негативные ассоциации с Калининградом высказало более 60% клайпедских студентов [Колосов, Вендина, 2014].

Геополитическое видение формируется под воздействием многочисленных факторов: семейных традиций, образования, личного опыта человека, в частности, размеров и конфигурации знакомой ему территории, рекламы, литературы и искусства, кино, СМИ, создающих и распространяющих набор мифов и стереотипных представлений о национальной истории и территории. Эти представления распространяются в ходе политического дискурса, синтезирующего информацию о политических и экономических событиях в мире в привязке к определенной территории. Политический дискурс чаще всего инициируют и поддерживают СМИ, обычно обслуживающие интересы определенных групп элиты. Он складывается из определенных сюжетов – геополитических историй (geopolitical storylines), формируемых элитами для обоснования своей политики. В плюралистическом обществе обычно складывается несколько скриптов каждого сюжета – способов его представления и медиатизации. Результатом становится создание или модификация геополитического видения мира, а затем геостратегии – понимания национальных интересов и путей их обеспечения и защиты.

Геополитическое видение мира имеет основания в геополитических традициях – исторически возникших национальных политико-философских школах, развивающих определенный нормативный и относительно формализованный набор взглядов на национальную идентичность, интересы и политические приоритеты. «Низкая» геополитика и основывающееся на ней геополитическое видение мира – необходимый элемент национальной (этнической) и политической (государственной) идентичности, инструмент национального и государственного строительства. Это продукт национальной истории и культуры, результат синтеза взглядов, исповедуемых различными слоями политической элиты, академическими экспертами, творческой интеллигенцией и общественным мнением в целом [Колосов, 1996]. «Официальное» геополитическое видение мира как часть национальной идеологической доктрины не всегда разделяет большинство населения. Отношения России с рядом стран, особенно ближнего зарубежья, долгое время отчасти основывались на примордиалистских 1 мифах и стереотипах (типа «братья-славяне» или «православные»). Дж. Тоал выделил три части критической геополитики: 1) изучение национальных геополитических традиций, 2) анализ политического дискурса; 3) исследование значения пространственных концепций в разных традициях и культурах – таких, как «место», «район» и т.п. Он предложил и апробировал на конкретном материале модель трансформации отдельных географических представлений и образов в геополитическое видение. Согласно этой модели, первый этап процесса – сведение информации и образов в сюжеты (например, конфликт в Косово). Второй этап – их перевод с помощью СМИ и распространяемых ими образов в определенные категории и формулирование в политическом дискурсе ответов на следующие вопросы: 1) что? (происходит): гражданская война, международный конфликт, экономический кризис и т.п.; 2) где? (дается геополитическая привязка места событий: «в сердце Европы», «в районе наших жизненных интересов»…); 3) кто? (участники событий): вырабатывается противопоставление «нас» и «их», «добра» и «зла» (например, террористы против цивилизованного мира, «отечественныe» компании против компрадорского капитала или иностранных монополий); 4) почему? (кто виноват?): например, американские правящие круги, стремящиеся к гегемонии, или враги демократии, разжигающие национализм, чтобы удержаться у власти. Геополитическое видение мира в целом и образы отдельных стран и территорий особенно важны в государственном строительстве в переходные исторические периоды. Развитие национальной (политической) идентичности в значительной степени происходит в результате противопоставления «своих» «чужим», жителям соседних и других зарубежных стран. Например, официальная украинская геополитическая доктрина основывается на исторических мифах, многие из которых прямо противоположны российским [Колосов, Мироненко, 2001]

Иными словами, пространство – не нейтральная для человека категория. Национальные стереотипы обязательно включают образы пространства. Изучение интерпретации и использования символического капитала мест – один из элементов критической геополитики. Так, районы, относимые национальным сознанием к территории своего государства, как и страны, получают своего рода коды, а многие из них становятся национальными символами, как Косово для Сербии. Французы всегда считали Эльзас и Восточную Лотарингию частью Франции, но отказались полагать таковой Алжир. В массовом сознании существует единое, постоянно расширяющееся поле географических образов, причем и сами эти образы находятся в разной стадии эволюции [Петренко, Митина и Бердников, 2000; Замятина, 2006]. На географические образы опираются проекты государственного строительства, внешнеполитические стратегии. Для создания таких образов мобилизуются все историко-культурные ресурсы места. Как заметил французский историк Ф. Мартен, история – это ящик с инструментами, среди которых всегда можно отыскать необходимый к случаю [Martin, 2009]. Яркий пример использования и изменения символического капитала как инструмента социализации и отражения геополитической ориентации – Молдова и Приднестровье. Символический ландшафт молдавской столицы превратился в поле битвы между различными историческими нарративами и сторонниками разных путей развития страны – строительства независимого государства и объединения с Румынией. Старый советский символический капитал сохранялся постольку, поскольку «работал» на укрепление государственности, ибо Молдавия была одной из советских республик, ставших самостоятельными государствами после распада СССР. Существовавшие ранее и новые памятники воспевают, в частности, период царствования Стефана Великого (1457–1504 гг.), когда Кишинев был центром крупного государства. В то же время многие топонимы, монументы и политические лозунги символизируют задачу воссоединения с Румынией. В Приднестровье символический капитал призван отразить особую, отличную от Молдовы идентичность и историю региона, показать славянское присутствие и в особенности принадлежность Приднестровья к «русскому миру» и ориентацию на Россию. Главный символ города, помещенный и на банкноты – памятник А.В. Суворову, командовавшему русскими войсками, освободившими при Екатерине II Бессарабию и территорию нынешнего Приднестровья от турецкого ига. В центре воздвигнуты новый памятник императрице и кафедральный собор, имитирующий древнюю русскую архитектуру. Полностью сохранены советские монументы и топонимия и в то же время открыты музейные экспозиции, посвященные кровавой попытке кишиневских властей восстановить контроль над Приднестровьем в 1992 г., сооружены памятники жертвам трагических событий. Анализ географических представлений помогает ответить на отнюдь не только академический вопрос о границах так называемых неформальных регионов, или мезорегионов, «легитимизировать» процессы регионализации в общественном сознании и способствовать их институализации.

Для этого подбирается и активно используется в политическом дискурс набор «объективных» критериев – природно-климатических, исторических, экономических, культурно-лингвистических и т.д. Так, единство евро-средиземноморского региона и его границы обосновывались рубежами завоеваний Римской империи, распространением олив как одной из типичных культур Средиземноморья, среднеянварской изотермой 0°, миграционными связями и т.п. [Kolossov, Galkina, 2000]. Это было необходимо в политическом дискурсе, сопровождавшем так называемый Барселонский процесс, инициированный в конце 1995 г. Он институализировал многосторонний диалог между Евросоюзом и странами Северной Африки и привел к образованию Средиземноморского союза, включающего 43 страны. ЕС заинтересован в экономическом и финансовом сотрудничестве с южными соседями, координации с ними энергетической и миграционной политики. Теория конструирования пространства различными социальными силами способствовала переосмыслению на новой, более широкой основе методологических подходов в геополитике. В ней преодолен разрыв в изучении внутренней и внешней политики, характерный для позитивистских подходов и отразившийся в разделении между геополитикой и политической географией. Появившаяся в лоне географии критическая геополитика стала современной междисциплинарной областью, в которой широко применяются концепции и методы, развиваемые в экономической географии, социологии, политологии, культурной антропологии, политической психологии. Вместе с тем, критическая геополитика и сама подверглась серьезной критике.

Ее сторонников упрекали за чрезмерный акцент на анализ текстов, злоупотребление принципами конструктивизма в ущерб анализу институциональной и материальной базы политического дискурса, невнимание к мирохозяйственным процессам как материальной основе геополитики, игнорирование принципов историзма и др. Было предложено сосредоточить больше усилий на изучении пространства и времени политического дискурса – иными словами, экономического и технологического пространства, в котором развертываются геополитические события и передается геополитическая информация. Критическую геополитику предлагается обогатить анализом структурных экономических факторов, распределения в пространстве потоков информации, капиталов, товаров и мигрантов, такими категориями, как уязвимость и безопасность. Другая перспективная и пока еще мало разработанная тема критической геополитики – формирование «общепринятых» международно-правовых норм и институтов, через которые реализуется гегемония доминирующих государств, и их соотношение с интересами этих государств. Принципиальное замечание в адрес критической геополитики первых полутора десятилетий ее существования касается, как ни странно, ее недостаточной «географичности». Наследие холодной войны до сих пор сказывается в анализе почти исключительно «глобального» политического дискурса и присущего ему применения общих, идеологизированных категорий «деконструкции» локальных конфликтов разной природы и размаха.

Особенно это было свойственно американскому дискурсу, в котором весь мир рассматривался через призму «свой – чужой», в какие бы внешние формы ни облекалась эта дихотомия. Это вело к интерпретации мира как глобальной шахматной доски, на которой немногие ведущие игроки передвигают свои «пешки», игнорированию переплетения глобальных и специфических локальных факторов нестабильности, понимание которых требует знания региона и «полевых» исследований. Социальные группы, вовлеченные в конфликт, представляются однородными группами, выделенными на основе умозрительных критериев и действующими как единое целое, а им самим приписываются определенные свойства («агрессивные сербы», «проникнутые неоимперским сознанием русские» и т.п.). В качестве примеров можно привести трактовку событий 2008 г. в Южной Осетии исключительно через призму отношений между Россией и Западом или отделения Приднестровья от Молдовы как этнического конфликта. Эта критика вызвала двоякую реакцию: совершенствование критической геополитики и ее интеграцию с другими подходами и методами. В последние годы появились работы, в которых методы критической геополитики сочетаются с анализом потоков и более органично увязываются глобальные и локальные факторы конфликтов.

Применение подходов критической геополитики к изучению России. Эти тенденции проявились и в исследованиях России, основанных на концепциях критической геополитики. Такие исследования проводились как за рубежом (например, в США, Финляндии, Франции), так и в самой России. Рассмотрим коротко некоторые примеры. Был изучен, например, российский политический дискурс по крупным внешнеи внутриполитическим проблемам: реакция на атаку американских городов террористами 11 сентября 2001 г. и последовавшая за ней попытка сближения России с Западом; политическая нестабильность на Северном Кавказе. При этом были выделены скрипты важнейших событий в доминирующем (правительственном) и других дискурсах, их связь с российскими геополитическими традициями и современной «высокой» геополитикой. Материалами для такого анализа послужили публичные выступления и интервью официальных лиц (президента, председателя правительства, спикеров Государственной думы и Совета федерации, ми¬нистра иностранных дел) и публикации за достаточно представительный период в газетах, отражающих взгляды определенной части политическо¬го спектра [O'Loughlin, Ó Tuathail, Kolossov, 2004(a,b), 2005].Другим опытом применения подходов критической геополитики к анализу российского материала было сравнение политического дискурса с мнением рядовых граждан на основе массовых опросов общественного мнения. Анкеты были составлены таким образом, чтобы выявить отношение респондентов к разным скриптам. При этом особое внимание уделялось «социальному портрету» носителей определенных взглядов на внешнюю политику страны – например, тех, кто одобрял меры, принятые В.Путиным в ответ на атаку террористов 11 сентября 2001 г., и присоединение России к международной антитеррористической коалиции, и тех, кто не согласился с этими мерами [O'Loughlin, Ó Tuathail, Kolossov, 2004(a), 2006].

Для политической целостности такой крупной и разнообразной страны, как Россия, чрезвычайно существенна дифференциация мнений населения отдельных районов и главных этноконфессиональных групп. Статистически установлены достоверные различия в реакции на события 11 сентября между титульным населением республик Северного Кавказа, Поволжья и другими регионами России. В ответах на некоторые вопросы они достигали десяти процентных пунктов, но все же невелики. При этом мнения титульного населения Татарии и Башкирии отличались от взгля¬дов остальной части России больше, чем республик Северного Кавказа [O'Loughlin, Ó Tuathail, Kolossov, 2004(a), Колосов, Себенцов, 2014]. Интересным и практически значимым оказался анализ образов зарубежных стран в представлениях российских граждан на основе серии общероссийских опросов. Их совокупность отчетливо высветила геополитическое видение мира россиянами, их представления о союзниках, дружественных государствах и потенциальных угрозах.

Характер возникавших у респондентов ассоциаций с названиями разных стран позволил с высокой степенью вероятности определить генезис образов разных стран и, в частности, долю ассоциаций, навеянных недавними телевизионными программами и рекламой [Мир глазами россиян…, 2003]. Количественное и качественное изучение публикаций о зарубежных странах в пяти ежедневных «качественных» газетах – российской «Независимой газете», американской «Вашингтон пост», французской «Монд», германской «Франкфуртер цайтунг» и индийской англоязычной «Хиндустан таймс» в течение 12 недель, взятых в случайной разбивке в течение года, дало возможность сопоставить и картографировать освещение различных стран и регионов мира, содержание и характер информации о них по трехбалльной шкале (позитивная – нейтральная – негативная), а также проанализировать образы ведущих стран в зеркале разных газет, в особенности России [Колосов и др., 2002]. Поток информации о разных странах и регионах оценивался с помощью анализа частоты публикаций в газете. За условную единицу рейтинга популярности страны или региона принималась отдельная статья, содержащая конкретный географический адрес или адреса. Соотношение между реальным весом страны в мире и ее освещением на страницах издания определялась с помощью сопоставления ее доли в населении и в валовом внутреннем продукте мира и долей в публикациях (коэффициентами локализации). Если коэффициент больше единицы, значит, что издание проявляет повышенное внимание к региону, если меньше – внимание газеты к региону не соответствует его доле в населении. Равномерность поступления новостей оценивалась с помощью коэффициента вариации, исчисленного как отношение среднего отклонения к среднему значению. Чем он меньше, тем более постоянно и равномерно информационное освещение региона. Качественный анализ касался насыщенности информационного потока: преобладающей тематики сообщений, их тональности, очередности подачи информации и, в конечном счете, образов стран, рисуемых разными

газетами, их «идеологической» составляющей, геополитической картины мира в целом. Как правило, чем экономически мощнее регион, тем больше общезначимых новостей он «генерирует», тем лучше освещается на страницах газет. «Качественные» газеты интересуют, во-первых, главные акторы мировой политической сцены, а во-вторых – ближайшие соседи по региону. Преобладающая тематика западных газет – экономическая, доля которой наиболее весома в их информации о других странах западного сообщества, и внешнеполитическая. Внутриполитическая жизнь стран, не входящих в мировое «ядро», отражается ими преимущественно в тех случаях, когда данный регион сотрясают кризисы, конфликты и междоусобицы. В целом на образы многих стран существенное влияние оказывают две постоянные составляющие: (а) спорт и (б) скандалы, конфликты, стихийные бедствия, террористические акции, криминал. Страны, особенно «дальние», не играющие большой роли во внешней политике государства, где издается газета, освещаются преимущественно в нейтральном ключе. Однако у газет (а соответственно – и в национальной геополитической картине мира) есть своего рода оси «зла» и «добра», которые смещаются по мере изменения геополитических кодов страны. Образ страны за рубежом зависит от того, что она может «экспортировать» вовне – от товаров и услуг до рисков, угроз и нестабильности. Что касается России, то зарубежные СМИ, как правило, рисуют ее как страну северную, бедную, нестабильную, недемократическую и мало гостеприимную, хотя и располагающую крупными запасами нефти и газа, как место частых социальных и природных катаклизмов.

Преобладающая негативная информация о России касается больше ее внешней и внутренней политики, а не экономики, сравнительно мало значимой на мировом фоне. Восприятие России еще долго будет по инерции связано с канувшим в Лету Советским Союзом, десятилетия внушавшим страх западному миру. В ее образе чрезвычайно сильна культурно-символическая составляющая, отделившая Россию от Европы и остальных западных стран. Такой образ страны приходится учитывать во внешнеполитической деятельности, тем более, что геополитические представления обладают большой инерцией и их трудно изменить. Большой интерес представило сравнение социальных представлений о зарубежных странах с мировым «пространством потоков» – географическим распределением внешней торговли, прямых иностранных инвестиций, миграций, международных авиарейсов, поставок оружия, политическими связями, выражающимися в солидарном голосовании в ООН, и т.д. Другими словами, была поставлена цель выяснить, насколько «заметность» и образ страны зависят от ее «объективного» места в мире, интенсивности и природы ее внешних контактов. Исходная гипотеза предполагала также, что видение мира зависит от физического расстояния и культурной дистанции (сходства языка и религии) между странами [Колосов, Туровский, 2000; Геополитическое положение России…, 2001; Колосов, Зотова, 2012; Kolosov, 2013].

Опрос 827 российских студентов в Москве, Екатеринбурге, Ставрополе и Хабаровске (конец 2009 г.) подтвердил гипотезу о том, что территориальная мобильность семей, более высокий уровень доходов, знание иностранных языков и личное знакомство с зарубежными странами способствуют формированию положительного настроя к внешнему миру, его более позитивного и «реалистического» геополитического видения, менее связанного со стереотипами, навязываемыми СМИ. Вполне естественно, эти факторы более значимы в Москве и Екатеринбурге, чем в Хабаровске и Ставрополе.

Респондентам, в частности, было предложено назвать по пяти наиболее и наименее привлекательных стран. Оригинальность опроса заключалась в том, что студентов просили нарисовать на контурных картах границы Европы и 3–10 культурных регионов мира. Эти карты были отсканированы, а результаты обобщены с помощью геоинформационных методов. Поскольку речь идет о мнении нового поколения россиян, выросшего уже после распада СССР, эти результаты позволяют судить о том, как может меняться российское общественное мнение в последующие годы. Геополитическое видение мира описывалось двумя простыми индексами: «известности» (общее число упоминаний страны) и «асимметрии» (разница между числом упоминаний страны как привлекательной и непривлекательной, деленная на общее число ее упоминаний). Таким образом, каждая страна может быть охарактеризована на ментальной карте респондента как точка в системе координат, на оси абсцисс которой – индекс известности, на оси ординат – индекс асимметрии. Сгущения точек позволяют выделить разные группы стран и провести сравнения результатов опроса в разных странах.

Итоги опроса показали, что в России, как и в других странах, наиболее известны респондентам крупные мировые державы«ньюсмейкеры», соседние страны и регионы международных конфликтов, регулярно освещаемые СМИ. Страны Африки, значительная часть Азии и Латинской Америки упоминались редко. По сравнению с выборкой в целом российские студенты отличались еще большим тропизмом в отношении стран Западной Европы, особенно Франции, Италии и Германии. Франция более привлекательна для россиян, чем во всех остальных 17 странах. Страны Западной Европы привлекают российских граждан высоким уровнем жизни. Они отождествляются с отдыхом, потреблением товаров и услуг, но также с богатым культурным наследием и демократическими режимами. Такое видение подтверждается анализом открытого вопроса об ассоциациях со словом «Европа». Наименее привлекательны для российских студентов страны, охваченные гражданской войной или связываемые с мусульманским фундаментализмом, Китай и бывшие советские республики.

Выводы.

Критическое направление значительно способствовало коренному обновлению, теоретизации геополитики и ее превращению в самостоятельную междисциплинарную предметную область, располагающую собственными категориями и методами. Геополитика начала ХХI в. изучает положение страны в системе международных экономических, политических, культурных и иных связей, а также место в мире, отводимое ей в представлениях внешних партнеров и собственных граждан. Это направление исследований тесно взаимодействует с географией мирового хозяйства. Геополитические представления – неотъемлемый элемент национальной, этнической и региональной идентичности. Геополитическое положение страны постоянно эволюционирует как под воздействием объективных глобальных и других внешних и внутренних факторов, так и вследствие переоценки гражданами своего отношения к разным уровням власти, в том числе государственному, абсолютно доминировавшему еще в недавнем прошлом, а ныне постепенно ослабевающему, хотя и в неодинаковой степени в разных регионах мира. Применение концепции критической геополитики к изучению современной России может внести заметный вклад в понимание закономерностей мирового развития, динамичной и усложняющейся связи между внешней и внутренней политикой, в частности особенностей геополитического видения мира российскими гражданами, их подверженности влиянию СМИ и возможного отношения к важным внешнеполитическим решениям.

В.А. КОЛОСОВ

В последнее время ощутим быстрый рост интереса в международном сообществе к вопросам как локального, так и глобального устройства общественного пространства, организационно выливающийся в экспансию на традиционное «заповедное поле» социально-экономической географии со стороны представителей смежных с ней дисциплин, прежде всего экономической науки. Подтверждений тому множество. Один из самых, пожалуй, ярких примеров – изучение экономистами пространства хозяйствования и появление «новой экономической географии», родоначальником которой считается лауреат Нобелевский премии по экономике 2008 г. П. Кругман [Krugman, 1991]. Не менее значимая веха – подготовка в 2008 г. такой авторитетной организацией как Всемирный банк в рамках «Доклада о мировом развитии» специального материала – «Новый взгляд на экономическую географию» [The World Bank…, 2008]. Не обошли своим вниманием данную тематику и организаторы саммита Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества в 2014 г., которые предложили в предварительных материалах форума свой взгляд на «новую экономическую географию городов» (англ. – the new economic geography of cities), предполагающую особую значимость крупнейших центров региона как драйверов роста и инноваций [APEC…, 2014]. Нарастание конкуренции в области изучения содержательно-территориального развития глобальной экономики ощутимо даже на уровне факультетов МГУ имени М.В. Ломоносова.

И это закономерно в современных условиях, выдвигающих особую значимость познания пространственного аспекта различных явлений и значимость междисциплинарного подхода в этом познании. Постановка проблемы. В центре материала – размышления коллектива кафедры географии мирового хозяйства о приоритетных направлениях и проблемах исследования в области пространственной организации (архитектуры) современного мироустройства, о вопросе повышения конкурентоспособности общественной географии в изучении глобального экономического пространства. Видение полигона наиболее актуальных проблем – не только руководство к действию собственно подразделения, но и своего рода концепт конструктивной «площадки» для широкого обсуждения и роста взаимопонимания всех заинтересованных участников, для интенсификации интеграционных процессов как на уровне собственно географических, так и междисциплинарных исследований глобального общественного пространства. Представляется особенно важным, что хронологически это совпадает, с одной стороны, с наступлением эпохи

«мирохозяйственного перехода» и формированием многополярного мира с пока трудно предсказуемыми последствиями, что весьма существенно, а с другой – с подготовкой плана НИР на 2016–2020 гг. как географического факультета в целом, так и отдельных его подразделений, в частности. Материалы и методы исследований. Научно-теоретическую основу данного исследования составляют труды ведущих зарубежных и отечественных теоретиков глобальной экономики, мирового хозяйства, апологетов мир-системного устройства, фундаментальные положения работ классиков отечественной социально-экономической географии и географии мирового хозяйства, специалистов из многих смежных с социальноэкономической географией дисциплин [География мирового хозяйства, 2012; Шумпетер, 1995; Amin et al, 2006; Braudel, 1973; Frank, Gills, 1993; Wallerstein, 1987 и др.]. Немалую роль в формировании идейного ядра и в выработке перспективных направлений НИР кафедры географии мирового хозяйства на 2016–2020 гг. сыграли, с одной стороны, последние наработки многих международных организаций – ООН [например, ЮНКТАД, 2013], Всемирного банка, АТЭС; а с другой – оперативная информация, почерпнутая из полемических материалов ряда авторитетных журналов (например, «Economist») и крупных общественных и научных форумов последнего времени, включая: Международный дискуссионный клуб «Валдай», Сочи, 2015; Конференция Международного географического союза «География, культура и общество нашей будущей Земли», Москва, МГУ, 2015; Международный научный конгресс «Глобалистика – 2015», Москва, МГУ, 2015, и другие. В работе использованы преимущественно такие общенаучные методы как анализ и синтез, а также прогнозирование. Обсуждение результатов исследования. Некоторые итоги исследований пространственной организации глобальной экономики, полученные коллективом кафедры географии мирового хозяйства географического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова за последнюю четверть века, конспективно изложены в издании «Вестника МГУ», Сер. 5, географическая, 2015, № 6 [Гитер, Гречко, Колосов…, 2015]. Однако, очень многое и динамично меняется… Так, до последнего времени глобализационные процессы определялись как устойчивые, преимущественно позитивного свойства, как безальтернативное поле, в котором велись все географические исследования мировой экономики. На современном этапе условия мирового развития резко изменились.

На нынешнем витке наблюдается явная дестабилизация и торможение широко понимаемого глобализационного движения, что связано с обострениями на геополитической «арене коллективного действия» и «кризисной ситуацией» эволюционно определенного циклами Н. Кондратьева «мирохозяйственного перехода» [Кондратьев, 2002; Мироненко, Гитер, 2013]. Подобное наложение процессов вызывает, по предварительным оценкам, решительный откат от завоеваний глобализации, усиление формата регионализма, все возрастающую диверсификацию и фрагментацию современного мира, увеличение рисков и угроз мировому развитию. Не случайно международные потоки иностранных прямых, портфельных инвестиций и банковских кредитов и депозитов в 2014 г. составили лишь 24% от уровня 2005 г. Иными словами, новая эпоха, дефинируемая многими экспертами, как эпоха неопределенности, турбулентности и непредсказуемости развития – требует новых «идеологий» и направлений географических исследований. В существенной ревизии нуждается основополагающее для науки понятие территориального разделения труда и всеобъемлющая оценка соотношения реальных сил ключевых акторов мирового хозяйства. В системе международного разделения труда в эпоху глобализации сложились взаимодействия в двух различных по природе «мировых» полях: в международном, отражающем торговые связи между государствами, и в транснациональном, отражающем связи в транснациональных структурах и сетях [География мирового хозяйства, 2012].

Выступая в современных условиях авангардом сдвигов в глобальной экономике, именно крупнейшие страны и ТНК способны задать генеральный вектор на перспективу мирохозяйственного развития: либо продолжение глобальной интернационализации, либо развитие вспять, сворачивание в сторону региональных и локальных территориальных процессов. Поэтому особую актуальность и научно-практическое значение получает детальный географический анализ роли и трансформационных возможностей в мироустройстве, с одной стороны, стран-гигантов, а с другой – крупнейших корпораций мира. Первые – выступают как реализаторы внутристрановых, национальных ресурсов, интересов и амбиций с учетом международных условий и отношений; вторые – как реализаторы сугубо частных экономических интересов, предоставляемых процессом глобализации, либо регионализации. С позиций географических мирохозяйственных исследований среди стран-гигантов приоритетный интерес вызывает, безусловно, Китай, который в условиях глобализации стал «мировой фабрикой» 1 и в 2014 г. по предварительным данным МВФ по объему ВВП по паритету покупательной способности (17,6 трлн долл.) вышел на первое место в мире [World Economic…, 2015]. Не менее значимо место Китая в потреблении продукции, произведенной как в самой стране, так и за ее пределами. Растущие доходы огромного населения позволяют постепенно осуществить переход от внешнеориентированной модели к модели, ориентированной на внутренний спрос, который обеспечивается как производством внутри страны, так и импортными поставками.

Рост емкости внутреннего рынка способствует сохранению привлекательности Китая для ТНК, несмотря на некоторую потерю конкурентных преимуществ из-за стремительного роста заработной платы. Следствием стремительного развития этой страны – одного из главных полюсов роста – стало усложнение пространственной структуры мирового хозяйства, переход от дихотомии «центр – периферия» к расширению и росту значимости полупериферии. Та роль, которую взял на себя Китай в глобальной экономике, трансформирует всю хозяйственную структуру стран мира. Одной из главных тенденций мировой экономики является ее терциаризация, характерная для стран, находящихся на постиндустриальном этапе развития. Сохранение высокого уровня потребления в этих странах обеспечивается прежде всего импортом из Китая, взявшего на себя производственные функции. Включение Китая в формирующиеся цепочки добавленной стоимости определяется особенностями ведения вертикальной торговли со странами мира. Переход КНР на более высокие ступени цепочек добавленной стоимости, специализация на производстве высокотехнологичной продукции при росте заработной платы ведет к частичному переносу трудоемких производств в менее развитые азиатские страны. Таким образом, Китай играет роль локомотива включения в международное разделение труда развивающихся стран 1. В отличие от традиционного для географии страноведческого направления большой интерес вызывает исследование в рамках корпоративной географии. ТНК, как мощные акторы глобальной экономики, представляя собой наднациональную форму организации и в неявной форме конкурирующие со странами, оказывают колоссальное и все большее влияние на мировую архитектуру. Они на протяжении уже достаточно длительного времени устойчиво занимают более 2/5 мест в списке ста крупнейших экономик мира, обеспечивают около 1/2 мирового промышленного производства, жестко контролируют, выступая ключевым организующим звеном, многие глобальные рынки [Трифонова, 2013; Хесин, 2010; ЮНКТАД, 2013]. Соответственно, основная цель корпоративной географии, как потенциального подразделения географии мирового хозяйства, – раскрытие пространственной обусловленности и выраженности транснационализации мировой экономики. В целом, можно говорить о том, что изучение пространственной структуры мирового хозяйства невозможно без такого инструмента, как корпоративная география, позволяющего всесторонне исследовать транснациональное разделение труда и его воздействие на территориально-организационную структуру мирового хозяйства на всех иерархических уровнях. Глобализация и инновационное развитие привели, как известно, к глубоким изменениям в отраслевой структуре мирового хозяйства, главным из которых стала сервисизация экономики. Однако, развитие промышленности является решающим фактором для достижения высокой производительности и эффективности всего экономического механизма. Не случайно, что многие ведущие страны мира «пустившие» свои стратегии сначала по рельсам деиндустриализации, а после последнего глобального экономического кризиса по пути реиндустриализации – восстановления роли материального производства, активно участвуют в процессе неоиндустриализации – перехода к наукоемкому, высокотехнологичному, массово-трудозамещающему, эколого-эффективному промышленному производству.

Каковы факторы, эффекты и риски выхода глобальной экономики на новый уровень современного материального базиса?

Какова пространственная проекция этого сдвига, как изменится в ближайшем будущем позиции отдельных стран и соотношение сил в мировом хозяйстве в целом? Как повлияют на становление новой парадигмы промышленного и в целом экономического развития мира, усложнение, турбулентность социально-экономического развития современного мира, очевидные тенденции деглобализации как внешние условия развития промышленного производства, с одной стороны, и огромная скорость развития процессов неоиндустриализации, с другой стороны? Установление пространственных закономерностей в рамках новой геоэкономической парадигмы является актуальнейшей задачей для географии мирового хозяйства. По инерции пока по-прежнему сохраняется основной механизм эволюции пространственной структуры мировой экономики – центр-периферический. Он основан на высвобождении со временем (по концепции Р. Вернона, как правило, в третьей из пяти фаз цикла жизни товара) экономически высокоразвитых стран центра от экономически неэффективных производств и переносу их в страны полупериферии и периферии [Braudel, 1973; Wallerstein, 1987]. Явление мировой миграции производства – не новое: спираль неравномерности экономического развития раскручивалась при переходе от аграрной экономики к индустриальной. По существу, в Центре шло и продолжает идти, согласно Й. Шумпетеру [Шумпетер, 1995], циклическое «созидательное разрушение», постоянная качественная его трансформация, что обеспечивало развитие и воспроизводство системы отношений «центр-периферия».

Но модель «центр-периферия», очень удобная для анализа многих пространственных причинно-следственных зависимостей, достаточно схематична и нуждается на современном этапе в новых, хотя бы дополняющих, методологических подходах. В частности, центр-периферический подход к анализу, хотя и применим, но его исследовательские возможности стали относительными в условиях, когда пространственная структура мирового хозяйства все в большей степени приобретает анклавный характер. В международное разделение труда в пределах стран и регионов мира вовлекаются выборочные ареалы и центры, особенно обладающие выгодами географического положения, институциональными и инфраструктурными преимуществами, а также, если не в первую очередь, качеством трудовых ресурсов. Не природные ресурсы (исключая нефть и газ), а качество человека играет ключевую роль в развитии. Учитывая требования глобальной экономики, ряд стран и районов предпринимает активные усилия по повышению уровня привлекательности в системе мирового хозяйства, что, в частности, проявляется в формировании кластеров отраслей (типа Силиконовой долины, «Третьей Италии» и т.д.). Однако каковы перспективные тренды в условиях формирования новейшего международного разделения труда, которое происходит не только и не столько между странами, сколько между иными экономическими агентами? Существенно углубить и одновременно расширить представления о современных пропорциях и новейших изменениях в пространственной архитектуре мировой экономики позволяет реализация подхода географи-

ческого исследования мирового воспроизводственного процесса с позиций методологии трансграничных цепочек добавленной стоимости, в том числе оценивая роль ТНК. Консолидация международных сетевых структур на волне новейших процессов, с одной стороны, а с другой – преимущественно урбанистическая дислокация подразделений ТНК, имеет далеко идущие последствия. Это ведет к тому, что мировая экономика все в большей мере пространственно организуется в форме так называемого «архипелага городов» и контролирующих его центров – глобальных городов, которые не имеют разделения труда с промежуточными зонами, практически не участвующими в процессах глобализации (своего рода закрытые территории). Под «архипелагом городов» подразумевается большая совокупность территориально дифференцированных, разнокалиберных по людности и функционально разнопрофильных, но тесно взаимодействующих в общепланетарном масштабе центров. Именно сетевой принцип строения, как вообще доминирующий принцип в социальной морфологии современных обществ, обеспечивает возможность наиболее широкого охвата и полного съема информации в любой территориальной системе. Известен и другой принцип экономически эффективного построения сетевых структур – соподчиненности.

Элита современного городского мира – глобальные города – представляют собой особые фокусные узлы, по меткому выражению М. Кастельса – «рубильники», которые выступают в качестве центров осуществления властных функций и стратегического управления в сети [Castells, 1989; 1996]. Они образуют своеобразное объединение, корпорацию, по многим признакам соответствующую системе олигополистического типа. Таким образом, пространственной проекцией глобализационных процессов стало обособление «архипелага городов» как опорно-узлового каркаса мирового хозяйства. Однако остается открытым вопрос о его прочности и устойчивости под воздействием геополитических и геоэкономических инноваций: открытость и дальнейшее углубление интеграции, или дезагрегация и региональное сегментирование? Масштабность, динамика и сложность глобальной экономики как общепланетарной системы требует видения не только приоритетных поисковых инициатив, но и определения инструментария для облегчения процесса принятия решений в области географии мирового хозяйства. С нашей точки зрения перспективно объединение работ по всем перечисленным выше направлениям географического исследования глобальной экономики в среде атласных информационных систем (АИС). АИС по своим функциональным возможностям относятся к высшему классу электронных атласов и применяются в виде систем поддержки принятия решений, при разработке сценариев развития территорий и др.

Они имеют развитые моделирующие функции, могут интегрировать экспертные системы и оформляться как полномасштабные мультимедийные конструкции. АИС позволяют интегрировать разнообразные информационные ресурсы, моделировать, визуализировать и проводить разнообразный анализ, вплоть до разработки сценариев и представления возможных вариантов развития пространственной организации глобальной экономики [Краак, Ормелинг, 2005; Ormeling, 1995]. В АИС реализуется ряд принципов [Тикунов, 2004]: гипермедийности системы, когда сюжеты соединяются ассоциативными (смысловыми) связями, например, сюжеты более низкого иерархического уровня не только отображают какой-либо тематический сюжет в соответствующем масштабе, но и как бы раскрывают, разворачивают, детализируют его; блочности системы, поскольку отдельные логические блоки могут видоизменяться, пополняться или расширяться, не меняя структуры всей системы; эволюционности и динамичности, учитывая временной аспект отображения глобальной экономики; многовариантности и мультимедийности (многосредности), что облегчает процесс принятия решений в области географии мирового хозяйства. Кроме того, АИС являются хорошей средой для формирования механизмов управления геосервисами. Выводы.

Квинтэссенция размышлений коллективом кафедры географии мирового хозяйства о приоритетности направлений научных исследований на период 2016–2020 гг. заключается в выделении двух взаимопересекающихся генеральных проблемных полей: «старого» и «нового». Первое из них – «традиционное», оставшееся за рамками материала, объединяет ряд вопросов, требующих перманентной научной модернизации и применения в образовательном процессе. Это, прежде всего, совершенствование понятийно-терминологического аппарата дисциплины, обновление методики мирохозяйственных исследований, системы индикаторов, должное обеспечение исследований статистической базой, в том числе на основе международной информационной унификации, и многие другие. В пределах второго, вынесенного на обсуждение, – выделены направления с повышенной конкурентоспособностью пространственного подхода и отражающие приоритетность географической парадигмы в рамках современного междисциплинарного познания мирохозяйственной архитектуры.

Как говорил профессор Н.С. Мироненко, «участь экономико-географа тяжела: надо быть профессионалом во многих областях, а потом – в географии». Основу плана НИР кафедры географии мирового хозяйства на грядущую пятилетку кратко можно свести к следующим проблемным разделам: 1) углубленный анализ геополитических факторов в современном мирохозяйственном развитии; 2) адекватная оценка роли материального производства в формировании пространственной организации современного мироустройства; 3) переоценка значимости действующих акторов в процессе трансформации территориальной структуры мирового хозяйства; 4) методическая отработка характеристики роли отдельных региональных группировок и стран-гигантов в формировании новых территориальных реалий мирового хозяйства; 5) разработка концепции корпоративной географии как раздела географии мирового хозяйства; 6) изучение пространственной организации глобальной экономики с позиций формирования сете-узловых структур; 7) модернизация представлений о градоцентрической концепции как новой формы пространственной организации мирового хозяйства; 8) консолидация направлений мирохозяйственных исследований в среде атласных информационных систем.

Б.А. ГИТЕР, Е.А. ГРЕЧКО, В.А. ЕРОХИНА, В.А. КОЛОСОВ, К.В. МИРОНЕНКО, М.Э. ПИЛЬКА, Е.Н. САМБУРОВА, Н.А. СЛУКА, Н.В. РЯБОВА, И.Н. ТИКУНОВА, Т.Х. ТКАЧЕНКО, А.В. ФЕДОРЧЕНКО, П.Ю. ФОМИЧЕВ

Сельское хозяйство на Урале

Основная часть населения края была связана с сельским хозяйством.

Большую часть территории составляли преимущественно занятые лесом горнозаводские латифундии.

Латифундия (лат. Latifundiurn — обширное поместье) — крупное земельное владение.

Самой «распаханной» среди уральских губерний была Вятская. К началу XIX в. на Урале уже преобладало трехполье, хотя на севере Пермской и Вятской губерний еще встречалась подсека, а в Оренбургской губернии — перелог.

Главными зерновыми культурами Урала были рожь, овес, ячмень и гречиха. Пшеницу сеяли лишь в Оренбургской губернии и в южных уездах Пермской и Вятской губерний. Из технических культур в небольшом количестве разводили лен и коноплю.

В середине века на Урале получил распространение картофель. Крестьянский стол по-прежнему дополнялся продуктами огородничества, охоты, рыболовства, пчеловодства, а на юге Оренбуржья — еще и бахчеводства.

Часть продукции шла на рынок. Наиболее используемыми сельскохозяйственными орудиями являлись соха (как русская, так и удмуртская), косуля (при распашке новин), татарский плуг сабан. Старую косу горбушу стала вытеснять литовка (этому способствовало производство кос-литовок на казенном заводе).

Деревянная борона заменялась железной. Урожайность на Урале продолжала оставаться низкой, что было связано с примитивным сельскохозяйственным инвентарем, низким уровнем агрономической культуры, плохим удобрением почвы. По крестьянство все-таки кормило многочисленное население края.

Основными поставщиками хлеба были государственные крестьяне Шадринского и Камышловского уездов Пермской губернии, а также Орен6ургская губерния.

Обеспеченность крестьянского хозяйства скотом и лошадьми в середине века на Урале оказалась выше, чем в целом по стране. Особенно важное значение имело коневодство — горным заводам требовалось большое количество лошадей.

Пермские и вятские крестьяне в первой половине XIX в. вывели породы крепких, выносливых лошадей — обвинок и вяток, хорошо приспособленных для гужевого транспорта. Экономические процессы, происходившие на Урале были схожи с общероссийскими. Крепостное право тормозило внедрение новой техники на заводах, отрицательно сказывалось на развитии сельского хозяйства.

Аннотация. В статье подвергается сомнению правильность тезиса о том, что не бывает национальной арифметики. Этот тезис часто выдвигается сторонниками сугубо микроэкономического понимания экономики. На самом деле в экономической науке существует несколько теоретических дискурсов, каждый из которых исходит из своего понимания рачительности в хозяйстве. На выбор отечественной мыслью классического направления в экономической науке оказывает влияние особенность объекта исследования — национального хозяйства. Это оправдывает существование национальной арифметики. Ключевые слова: здравый смысл, национальная арифметика, экономический дискурс.

Философия хозяйства и рачительность. Нет сомнений в том, что область знания, которую мы называем философией хозяйства, не имеет прямого отношения к сфере сугубо экономического расчета и калькуляции. Ключами к пониманию различий между объектом философских рассуждений и экономикой как таковой служат понятие «хозяйство» и особенность его понимания.

Хозяйство как объект философствования — не просто понятие, более широкое, чем экономика, это по сути своей совершенно иное явление. Хозяйством обозначается здесь сфера жизни, жизнеобеспечения человеческого сообщества, включающая в себя все многообразие материальных и метафизических проявлений социальной жизни — власть, религию, искусство, а также особый срез расчетливых (экономных) отношений.

Иными словами, хозяйство в широком его понимании как объект философствования, охватывая собою различные сферы жизнеобеспечения и расчетливые, экономические проявления в жизнеобеспечении человека и общества, экономикой не является.

И все же, почему хозяйство? Почему мы философствуем не о религии, искусстве, политике, а о хозяйстве? Почему всеохватывающую жизнеутверждающую сферу жизни человека и общества — мир человека — мы называем именно хозяйством? Что такого особенного содержится в понятии «хозяйство», что придает ему высочайший статус, возвышающий его над другими не менее важными проявлениями жизни человека, например, религией, политикой, эстетикой? Причина того, что хозяйство в широком смысле этого слова становится генеральным объектом философствования, состоит в том, что оно, в отличие от других не менее важных элементарных (неразложимых) проявлений жизнедеятельности, будучи ответственным за саму жизнь и выживание человеческого сообщества, имеет одну принципиальную особенность.

Хозяйство — как жизнеобеспечивающее явление, ответственное за саму жизнь и выживание сообщества со всеми присущими ему атрибутами, — функционирует не иначе как в соответствии с законами выживания — рачительности. В хозяйствовании, в этом ответственном деле, не может быть случайностей. Хозяйственная рачительность — это и есть в высшей степени ответственность.

Рачительность — основная проблема в науке о хозяйстве. Хозяйство как сфера жизнеобеспечения человека и общества подчиняется принципу рачительности. Отсюда большинство недоразумений в науке о хозяйстве. Различие в понимании рачительности и рациональности хозяйствования, принадлежащих к различным уровням хозяйствования (хозяйство и экономика), становится источником большинства недоразумений в понимании самого процесса хозяйствования.

Самая распространенная ошибка в понимании рачительности и рациональности связана с путаницей в уровнях хозяйства. Одно дело — рачительность в хозяйстве в широком, жизнеутверждающем смысле, и совершенно другое, — рациональность на подчиненном уровне — экономике, которая выполняет технологическую, функцию хозяйствования.

Экономической рациональности присущи формальные вещи: сопоставление, измерение, расчет, калькуляция и т. д. Отсюда хозяйствование в узком понимании этого слова — это вопрос об экономическом, расчетливом поведении субъекта хозяйствования. Но ведь это всего лишь часть общей хозяйственной задачи — жизни и выживания. Решение проблемы адекватного понимания хозяйственной рачительности, отношения к хозяйству с большой буквы и к экономике как к сфере расчета и калькуляции определяется на нескольких креативных уровнях: во-первых, это уровень рассуждений о хозяйственной рачительности с позиции здравого смысла; во-вторых, уровень трактовок о рациональности хозяйственного поведения с позиций «чистого», абстрактного, или теоретического, знания.

Здравый смысл и рачительность. Казалось бы, в рассуждениях о хозяйственной рачительности достаточно здравого смысла. Потому он и здравый, что вытекает не из абстракций, а следует из практики жизни и выживания. Доводы здравого смысла о рациональности хозяйственного поведении доступны пониманию и излагаются в словах обыденного языка.

Живой язык обыденного общения — совершенное средство обоснования и объяснения содержания хозяйственной деятельности, ее целей и задач. Он обладает широчайшими возможностями восприятия жизни, обобщений, передачи мыслей, смыслов, практических знаний. Обыденный язык практичен, ибо на самом деле представляет собой некую словесную «матрицу», вобравшую в себя весь опыт жизнедеятельности народа, проживающего в конкретных объективных, культурных, геополитических и других обстоятельствах. Отсюда широкая палитра выразительных средств у обыденного языка.

При помощи него можно донести до слушателя любую мысль, увлечь, зажечь, убедить. На нем можно выразить эмоции, заклеймить, уличить во лжи, рубануть правду прямо в глаза, не поступившись принципами, приклеить ярлык апологету и т. д. Обыденного языка достаточно для решения большинства задач жизнеобеспечения, и не только хозяйственных. На нем изъясняются строители, токари, пекари, а также поэты, философы и теологи. Трудно умолить достоинства обыденного языка, и все же обыденный хозяйственный язык (а мы говорим сейчас о нем), будучи прекрасным средством для выражения практически любых жизненных коллизий, имеет наряду со своими бесспорными достоинствами некоторые неудобства.

Во-первых, несмотря на свои глубокие генетические корни, он склонен к сиюминутности. Это отчасти оправдано, ведь при помощи обыденного хозяйственного языка решаются практические задачи выживания «здесь и сейчас». В этом смысле обыденный язык внеисторичен (внесоциален, экстерриториален). Например, какое может быть дело конкретному хозяйствующему субъекту до того, как процесс обеспечения жизни и выживания происходил в Древнем Риме? «Здесь и сейчас» — вот те рамки хозяйственного поведения, которые ограничивают понимание рациональности с позиций обыденного языка. Другое неудобство рассуждений о рачительности хозяйственного поведения с позиций здравого смысла состоит в универсальности обыденного языка. Им можно охватить практически все сферы рассуждений. Например, экономическая рациональность — это и рачительность, и продуктивность, и эффективность, и выгода и т. д. Это может быть рациональность по итогу, результату деятельности, а также по процессу (рационально все, что происходит разумно, без привязки к тому, что в итоге получается). Более того, рассуждая «здраво», субъект хозяйствования может оказаться вне нравственности, традиций и закона. Теряется критерий рачительности. Например, украсть и быть в достатке, — это рационально? А почему нет?

Значит, дополнительно к здравому смыслу нужен еще внешний критерий рачительности. Хорошо, когда есть традиция и нравственность или закон, а если нет?!

Наука и ее оправдание. Вот тогда и наступает момент, когда к рачительности хозяйственного поведения должны быть подключены рассуждения с более высокой способностью к общим (абстрактным) рассуждениям. Одного эмоционального возражения против арифметики экономизма становится недостаточно (что толку просто возражать и не соглашаться) — возникает необходимость перехода на понятийный язык системного регулярного знания.

Обыденный язык, имея природу здравого смысла, в своей универсальности становится недостаточным для выражения специального (теоретического) знания. Специальный язык научного знания жизненно необходим, поскольку позволяет продуктивно решать специальные задачи, выдвигаемые жизнью. Вопрос о необходимости появления специального знания (науки) и его жизненной необходимости был решен в свое время историей. Наука и ее научный язык появились в определенное историческое время и имеют свое оправдание. В частности, также и для того, чтобы не только физические, но и метафизические идеи излагались бы не в бессодержательных, случайных словах, похожих иногда на аффективные фонемы.

Науку принципиально отличает от здравого смысла то, что здесь происходит описание хозяйства при помощи языка, но уже языка особого рода — научного. Язык науки, в отличие от обыденного, это иерархическая система понятий, субординированных между собой. Научный язык— это та же матрица слов, только состоящая уже из слов-понятий, ставших результатом предварительно проделанной умозрительной работы по обобщению явлений поверхностных. Матрица слов-понятий, созданная сознательно, решает задачу объяснения хозяйственной реальности в терминах, избавленных от чувственной эмоциональности и художественности.

За каждым словом-понятием закрепляется достаточно ясное содержание, о котором заранее договорились в научном сообществе. Специальный язык науки преодолевает ограниченную универсальность обыденного языка, и уже на уровне обобщений способен давать «холодные» оценки, без крика разъяснений о существе рачительных процессов в жизнедеятельности человека.

Науку отличает то, что она наряду с вербальными законами подчиняется особым формально-логическим правилам рассуждений («дважды два четыре»). Однако логичность — еще не наука! И это даже не язык науки. Логика — важное, но не единственное условие научного рассуждения. Принципиально важным для любой науки и ее научного языка становится единство всего размыслительного процесса, ориентированного на достижение разъяснительных задач. Стать наукой может лишь та система слов-понятий, которая сохраняет внутреннюю стройность в терминах, оставаясь при этом верной своим изначальным аксиоматическим утверждениям, лежащим в ее основе.

Собственно, аксиомы и логическая непротиворечивость научного языка составляют необходимые условия научной состоятельности. А это значит, что наука может стать таковой лишь в рамках определенного научного дискурса, вытекающего из изначальных аксиоматических посылок (догм). Согласимся с С.Н. Булгаковым, что экономическая наука — сфера догматического знания. Экономическая наука и рачительность. Оставаясь на позициях здравого смысла, порой бывает невозможно без эмоций, аргументированно противостоять выверенным формально-логическим научным утверждениям о рачительности или рациональности хозяйственного поведения отдельного субъекта в условиях ограниченности ресурсов. Эмоциональные возражения против утверждения, широко изложенного в учебных курсах микроэкономики, бессильны. Часто здесь здравый смысл наталкивается на железный аргумент со стороны приверженцев рациональности микроэкономического типа. В их представлении в понимании рациональности никаких культурных, исторических вольностей быть не может. Не может быть иных экономических законов, кроме тех, которые воспроизводят расчетливость рационального поведения отдельного хозяйствующего субъекта. В хозяйстве действуют совершенно неотменяемые экономические законы.

Отсюда знаменитый тезис: законы экономики также универсальны, как и законы арифметики. Нет и не может быть арифметики китайской, американской или русской. Казалось бы, что тут спорить?! Арифметика действительно универсальна и всеобща. Однако для знающего экономиста-теоретика очевидно, что рассуждения в логике индивидуалистического расчета и максимизации выгоды составляют принадлежность всего лишь одного из научных дискурсов — неоклассического направления в экономической науке. Именно в этой теории с «чертовской» логичностью обосновываются законы рационального поведения отдельного хозяйствующего субъекта. Не может быть иных законов обеспечения благополучия, кроме тех, которые формализованы и изложены в современных стандартных учебниках. Две науки, два смысла, две рачительности.

В отличие от обыденного языка, достаточного для рассуждений о содержании рациональности хозяйственного поведения с позиций здравого смысла, объяснение сути рачительного хозяйственного процесса с позиций науки возможно лишь в строгих рамках той или иной теории с соблюдением ее аксиоматических посылок и формально-логических правил рассуждения. Однако заметим, что понятие рачительности не сводится не только к объяснениям с позиций здравого смысла, но и к логике субъективистского направления в экономической науке. Современная экономическая наука состоит из нескольких принципиально различных, конкурирующих между собой теорий. Каждая из них исходит из набора аксиоматических посылок и использует свой язык науки. За этим признанием возможности сосуществования в экономической науке нескольких фундаментальных теорий следует вполне допустимое предположение о том, что и понимание рачительности хозяйственного поведения в них отлично.

Признание «арифметической» логичности только в одной из научных теорий означает отказ в научности другой, более близкой к отечественной мыслительной традиции, — классической политикоэкономической науке. Обращение к хозяйству, взятому в целом, составляет отличительный признак классического направления в экономической науке. Это направление не менее научно, чем современный мейнстрим. Но здесь понимание рачительности не сводится к законам субъективных оценок, хотя и это составляет предмет ее анализа. «Арифметическая логика» политической экономии направлена не на обоснование рациональности поведения отдельного субъекта, а на рассмотрение рациональности воспроизводства всего народного хозяйства в тех конкретных природно-географических, геополитических, культурных обстоятельствах, в которых оно функционирует.

Хозяйство в понимании классической политической экономии ближе всего к его пониманию в широком, жизнеутверждающем смысле, а рациональность понимается как рачительность, разумность, целесообразность хозяйственного поведения, критерием которого будет достижение воспроизводственных целей всего сообщества. О традиции русской экономической мысли. Экономическая наука в своей практической части всегда связана с решением хозяйственных задач, стоящих перед конкретным национальным хозяйством в конкретное историческое время. А потому выбор того или иного теоретического направления предопределяется особенностями национального хозяйства. Выбор экономической мыслью своего теоретического базиса решается исходя из практических задач, стоящих перед ней. Вооружаясь той или иной теорией, экономическая мысль руководствуется не только достижениями «чистого разума», но и необходимостью выбора дискурса, который бы в наивысшей степени отвечал потребностям адекватного отражения хозяйственной жизни.

Иными словами, сохраняя в себе формальность «арифметического» подхода к решению хозяйственных задач, экономическая наука, по сути, может сохранять свою культурную или даже национальную определенность. За национальным своеобразием экономической мысли обнаруживается понимание ею особенности национального хозяйства. Отечественная экономическая мысль всегда демонстрировала свое устремление взять в качестве объекта научного исследования хозяйство в целом, со всем комплексом вытекающих из этого воспроизводственных задач (классика). Процесс принятия рациональных решений на уровне субъекта, участвующего в хозяйстве (неоклассика), никогда не был объектом ее генерального интереса.

Хозяйственная жизнь в России не может быть описана адекватно субъективистскими законами рыночного поведения. За приверженностью к классическому пониманию объекта науки со стороны российской экономической мысли стоит понимание ею строя хозяйственных отношений, сложившихся на бескрайних пространствах российского государства. Хозяйственная рачительность в классической политической экономии это всегда продуктивность по отношению ко всему общественному хозяйству. Воспроизводственный смысл хозяйствования в классике — это первично. Итак, не ставя под сомнение то обстоятельство, что действие экономических законов подчинено формально-логическим правилам, следует возразить тому положению, что рачительность в хозяйствовании — всегда поведение отдельного хозяйствующего субъекта, максимизирующего свою частную выгоду. Арифметика арифметикой, но не следует формальной логикой прикрывать всего лишь частные закономерности рационального хозяйственного поведения, следующие из одного из экономических дискурсов.

В. А. УШАНКОВ

Аннотация. В условиях реструктуризации мирового хозяйства, что является следствием глобальной нестабильности мировой экономики, его субъекты ведут поиск дальнейших путей позиционирования. В статье происходит построение перспектив развития субъектов мирового хозяйства, исходя из имеющихся у них преимуществ.

Ключевые слова: реструктуризация, субъекты мирового хозяйства, технологическое развитие, позиционирование, модель развития.

В мировой экономике происходят структурные изменения, и уже никто не может опровергнуть этот свершившийся факт. Затянувшаяся нестабильность в экономике, политические распри и противостояние, падение социальных и демографических показателей, породили для многих стран возможности для дальнейшего развития, но с другой стороны стали катализатором опасностей и угроз для других. Основой необходимости поиска новых моделей и ориентиров развития послужили такие тенденции [1]: — невозможность применения старых схем концепций и теорий развития мировой экономики; — существенное сужение среднего класса практически во всех странах мира; — усиление тенденций роста материального производства; — смена технологических укладов; — усиление роли ТНК в экономической безопасности стран базирования.

Какие же перспективы развития мирового хозяйства представляются возможными: 1. Представляется бурный рост количества интеграционных объединений, либо усиление интеграционных процессов. Так, например, будущее Европейского Союза видится в дальнейшем усилении процесса интеграции, а именно в достижении финансового, банковского и фискального единства. Но, это находится под вопросом, в силу возникновения проблем с соблюдением суверенитета стран. в него входящих. Ни одна страна ЕС не хочет передавать «свободу» в Брюссель. Но в целом, такие тенденции свойственны абсолютно всем интеграционным группировкам. 2. Странам, стремящимся сменить свои позиции в иерархии мирового хозяйства и желающим позиционировать себя как технологически развитые, стоит предпринять попытки по переходу к шестому технологическому укладу. Большинство ученых связывают целесообразный технологический рывок с прорывом в области медицинских и смежных технологий. Другая группа ученых связывает его с NBIC- технологиями, а именно нано-био-информационными и когнитивными технологиями. Мы придерживаемся мнения третьей группы, которая выступает за то, что основа шестого технологического уклада будет значительно шире, за счет развития таких направлений, как медицина, био- и нанотехнологии, робототехника, информационные и когнитивные технологии. При этом, именно медицина выделяется как ядро (центр) нового технологического уклада. [2] 3. Очень часто встает вопрос о смене мировой валюты, либо возврате к золотому стандарту, или создании единой валютной системы. Но пока альтернативы или действительно возможной замены доллару не существует, и если так случится, что доллар перестанет существовать, то это приведет только к бартерной торговле и больше ни к чему.

Вариант развития валютной сферы видится в олигополии, то есть когда несколько валют будут определять структуру мировой торговли. 4. В аспекте технологического развития и того факта, что большая доля инноваций генерируется и производится ТНК, те страны, которые не имеют таковых, должны предпринимать все меры для формирования национального транснационального сектора экономики. Как не сложно это воспринимать, но в условиях глобализации мировой экономики предприятия малого бизнеса не могут быть гарантом стабильности народнохозяйственной системы стран. При создании национальных ТНК, в первую очередь, должна идти речь о государственной поддержке национальных компаний, имеющих опыт в производстве высокотехнологичных товаров, либо товаров с высокой добавленной стоимостью, которые к тому же конкурентоспособны на мировом рынке. Поддержка может выражаться в создании особых условий ведения хозяйственной деятельности для таких компаний, гарантии инвестиционной безопасности, тотальном контроле информационной сферы, отслеживание нарушений в области защиты интеллектуальной собственности и т.д. Можно также отметить возможность создания технопарков и ОЭЗ технико- внедренческого и инновационного типа, но как видно из практики не все такие проекты рентабельны и достигают поставленных перед ними целей. Отдельное внимание уделим перспективам развития России.

Поскольку РФ сейчас находится в ситуации санкционного режима, отдельного внимания требует рассмотрение проблемы дальнейшего сбыта российской продукции. В таких условиях основной ориентир в выборе новых рынков сбыта для нашей страны — это страны Азиатско-тихоокеанского региона и Южной Америки (Китай, Южная Корея, Индия, Вьетнам, Таиланд, Малайзия, Бразилия, Аргентина и т.д.), и не только потому что европейские рынки сейчас не доступны, а потому что, на наш взгляд, эти страны в ближайшей перспективе вполне могут стать локомотивами развития мировой экономики, из-за высоких темпов развития и постоянного роста населения, а значит и потребления в них. В целом, стоит отметить наличие потребности у стран АТР в продукции ряда отраслей, в которых у России есть конкурентные преимущества. В первую очередь стоит заострить внимание на том, что большое количество стран Азии испытывает дефицит в продовольственной сфере, что связано с улучшением благосостояния населения и роста спроса на продукты. Со стороны ряда азиатских государств (Камбоджа, Вьетнам, Индонезия, Мьянма) есть заинтересованность в увеличении импорта ядерных технологий. В Китае и некоторых странах Восточной Азии растет потребление бумаги, отмечается рост спроса на минеральное сырье.

Так, Китай ведет наращение импорта бумаги из Финляндии, которая производит ее из российской древесины, что иначе как парадокс рассматривать нельзя. А это опять же обращает, к вопросам организации дешевого производственного процесса внутри страны, а пока нам проще продавать сырье. Но в любой оценке перспектив дальнейшего развития надо учитывать и негативные стороны, а они имеются. Так, в Азии у России очень сложные политические отношения с Японией, которые периодически обостряются переговорами по Южным Курилам. Индия, которая до недавнего времени выступала в качестве одного из крупнейших покупателей оружия, в последнее время переориентировалась на заключение контрактов на его поставку с американскими корпорациями. Кроме того, большинство стран Юго-Восточной Азии, просто не рассматривают Россию как серьезного участника международных отношений. Ситуация с построением стабильных взаимоотношений в сфере международной торговли со странами АТР осложняется подписанным ими соглашением о Транстихоокеанском партнерстве под кураторством США, которое создает множество выгод для их экономики и без участия России. Кроме того, в процессе производства продукции для азиатских рынков, стоит учитывать разницу культур и менталитетов.

В рамках поиска новых рынков сбыта, стоит обратить внимание на тот факт, что создание именно «новых» рынков сбыта возможно только при внедрении новых технологий или посредством реорганизации инфраструктурных отраслей страны, что в целом тоже предполагает усиление в них инновационной компоненты. А если же политика импортозамещения будет направлена только лишь на расширение ассортимента реализуемой национальными компаниями продукции, то это приведет только к расширению рынков, а не возникновению новых. Что еще раз подтверждает целесообразность усиления технологической компоненты в процессах внутреннего производства. Также, при открытии «нового» рынка, необходимо оценить уровень затрат за процесс вхождения на рынок и его коммерческий потенциал. В целом, каким будет структура мирового хозяйства зависит от множества факторов, но максимальное снятие неопределенности положения страны можно достичь путем целевого программирования будущих процессов и параметров развития, то есть иными словами, то что сейчас будет заложено в экономические процессы в виде реформ, станет отражением будущего положения страны или территории на мировой арене.

Список литературы:

1. Гринберг Р.С. Новая экономика: оптимальные модели // Ежегодник Кондратьевские волны: наследие и современность. – 2015. – 256 с.

2. Гринин Л.Е., Коротаев А.В. Глобальное старение населения, шестой технологический уклад и мировая финансовая система // Ежегодник Кондратьевские волны: наследие и современность. – 2015. – 256 с.

Солод Татьяна Валерьевна, кандидат экономических наук, доцент, Ростовский государственный университет путей сообщения, Россия

Ученые всего мира обеспокоены отсутсвием результатов от мер, направленных на улучшение экономической ситуации в глобальном мире. Многими из них предлагается отход от парадигмы доминирующей в мире рыночной экономики, делающей ставку на денежно-кредитную политику. Например, в Центре общественных наук при МГУ имени М. В. Ломоносова такие поиски дают надежду на возможные положительные результаты путем движения от экономики к хозяйству. Отмечается, что экономические интересы, выраженные в экономической власти отдельных группировок, образований, отражают границы возможностей функционирования рыночной экономики. Сложилась «экономическая» модель властных отношений по В. Ойкену, не способствующая социально-экономическому развитию, т.е. хозяйству.

Существование «провалов» рынка, а вслед за ними и «провалов» политики указывает на границы возможностей рыночного регулирования экономики. Показывается расширение границ рыночной экономики на основе неодирижизма, создающего экономические условия хозяйствования, осуществляющего защиту национальных интересов или ведущих игроков определенного рынка (антиконкурентный эффект). Отмечается, что функциональный подход в управлении экономическим развитием меняется на проектный подход, позволяющий эффективно решать поставленные задачи в достижении целей. На наш взгляд, этот новый подход как раз и позволяет инвестору реализовывать свои интересы, поскольку исключается контроль как одна из функций управления со стороны государственных органов, обеспечивающих социально-экономическое развитие регионов и страны в целом. Рыночная экономика с конкуренцией как принципом координации деятельности субъектов в настоящее время оказалась на границе своего существования, так как обострились социальные проблемы, включая доступность медицинской помощи, образования, трудоустройства, инфраструктуры и т.д. Макро- и микроэкономика уступили место конструированию будущего на основе экспертных оценок, выражающемуся в реализации всевозможных проектов на основе разрабатываемых технологий.

Таким образом, границы как для теоретической, так и для практической (технологически-физикалистской) экономики давно обозначились, поэтому и разрабатываются возможности движения к хозяйству учеными сообщества научной школы философии хозяйства под руководством профессора Ю. М. Осипова. Методологией исследования выступает концепция хозяйства на принципах неодирижизма национального государственно-корпоративного комплекса Российской Федерации.

В России насущная потребность экономической и национальной безопасности состоит в инновационном обновлении материально-технической базы корпоративно-хозяйственного комплекса страны, переживающего нарастающие потери внутреннего производства. Поскольку новая индустриализация в Российской Федерации не вписывается в инвестиционные модели получения в краткосрочном периоде прибыли от любых видов деятельности, то и ожидаемых результатов немного. Становятся актуальными отношения воспроизводства, солидарности и созидания (хозяйства, а не экономики) в проектном управлении развития территорий в дополнение к локализации в кластерах конкурентоспособности.

Н. И. Усик

Эпоха Просвещения резко отделила хозяйственную философию от хрематистики и создала первые научно-ядовитые системы политической экономии. Не ведало Просвещение, что разделение хозяйственной философии и экономики несет конец Просвещению и экономике, ибо хозяйство было и без них. Философия хозяйства, используя блага, счетно-расчетные алгоритмы, методы экономизма, который сегодня может продуктивно работать лишь в составе хозяйства, является видом неапокалипсической, некатастрофической, некризисной и постиндустриальной жизни. Ученые-экономисты напрасно впадают в панику от философии хозяйства; она не отрицает ни одной йоты экономики, а дает ей достойные занятия и цели — служить жизни, спасению человечества, а не золотому тельцу и смерти.

Связи хозяйства и экономики чем-то сродни соотношению производства и электроэнергии. Электростанции должны служить производству, а не самим себе ради непрерывного роста электроэнергии. Космос философии хозяйства трехсферный. Она есть созидание живых образов, смыслов, проектов жизненных средств, идеальных мотивов жизни. Далее, философия хозяйства есть оценивающее знание-размышление о хозяйственной практике, осознающее ее цели и смыслы. Но философия хозяйства есть и целостное изображение хозяйства в формах теорий и учений, измерение хозяйства, его изделий, знаний и деяний мерой софийной. Философия хозяйства изучает идеальное и как творящую силу мира, и как целостный смысл жизни, и как вид теорийного познания, работающего в алгоритмах размышлений.

Философия хозяйства — феномен настолько необычный и уникальный, что он смог найти себе прибежище лишь среди ноуменов русской ноосферы — познаваемо-неизвестных реалий мира сего и не совсем сего. Ядро, перводвигатель философии хозяйства содержит в себе тайную интригу жизни человеческой, что запечатлела мудрость сказотворного мира: «Иди, не зная куда, принеси то, не зная что». Но в мудрости нет умственного тунеядства, а потому она не открывает до конца свои императивы, требуя извлекать из серого вещества недостающие звенья-смыслы. Философия хозяйства не стенает о том, как бы уцелеть в катастрофе, а размышляет о том, как нужно жить в ней и с ней, используя ее ресурсы во благо побеждающего и победного понимания. Сегодня Россия находится в центре мира, ибо она решает судьбу развития, мысли, метафизики, человека, экономики.

Но софийная натура России может порождать только глобальные смыслы, ибо других смыслов просто не бывает. Инновации нужны для демонических эффектов, а России нужна мобилизация как особая сакральная сила, действующая посредством власти, школы и университетов. Именно с помощью этих институтов и философско-хозяйственных смыслов возможно создание концепции российского системного перестроения, столь необходимого России сегодня.

Е. С. Зотова