Сравнительный анализ Холокоста и геноцидов — одно из перспективных направлений исторической и философской мысли Запада. В России и на постсоветском пространстве ему уделялось гораздо меньше внимания. Мне хотелось бы в связи с этим остановиться на философском наследии первого президента Центра «Холокост», выдающегося российского историка и философа М.Я. Гефтера (1918– 1995). В этом году исполнилось 20 лет со дня его смерти. К сожалению, статьи и книга Михаила Яковлевича «Эхо Холокоста и русский еврейский вопрос», положившая в 1995 г. начало «Российской библиотеке Холокоста», все еще не переведены на иностранные языки. Не часто их анализируют и в России. Наш Форум позволяет по-новому взглянуть на его подходы к обсуждаемым темам. Именно М.Я. Гефтер первым из постсоветских исследователей перевел проблему Холокоста в сравнительную плоскость изучения геноцидов и их последствий. Он предложил теоретические основы и перспективы обусловленного российской спецификой взгляда на саму проблему места Холокоста в кругу других геноцидов ХХ века. Важно подчеркнуть, что эти выводы были сделаны отечественным исследователем практически независимо от недоступной ему в этот период Западной литературы по теме. Обычно, в историографии (как геноцидов, так и Холокоста) подчеркивается, что недостаточное внимание международной общественности к геноциду армян, политика невмешательства в преследования этого этноса во время Первой Мировой войны вдохновила Гитлера и других лидеров и идеологов нацистской Германии на уничтожение евреев, став, по словам известного израильского историка и философа Йегуды Бауэра, «предвестником Холокоста ». Бауэр одним из первых провел сопоставление этих двух трагедий ХХ века, сделав вывод, что «резня армянского народа в турецкой Анатолии аналогична Холокосту», поскольку «в пропорциональном отношении это число жертв превышало или, по крайней мере, равнялось численности евреев, погибших во Второй мировой войне ». В своих более поздних работах, он сосредоточился на показе беспрецедентности Холокоста как исторического феномена в сравнении с другими трагедиями народов. По его мнению, во всех геноцидах ХХ века больше особенностей, чем общих черт. Но только в Холокосте отразились все этапы этих геноцидов: замысел, хода, реализации4. Эту же идею мы находим в работах Гефтера начала 90х годов.

В них показаны основные векторы развития человека сквозь призму народоубийства. Но его подходы не только не повторяли, но и отличались от западных. Так, анализ истории других геноцидов позволил зарубежным исследователям показать универсальность Холокоста и его уроков. М.Я. Гефтер также утверждал, что с течением времени значение опыта познания Холокоста только возрастает, обогащаясь знаниями о других тяжких преступлениях и геноцидах. Но он вышел за рамки сопоставления исторических фактов, сформулировав тезис об универсальности Холокоста в контексте дня сегодняшнего, расширив масштабы его влияния: «это тот опыт, в исключительности которого современность — и именно она — раскрывает его потаённую всеобщность». По Гефтеру, анализ истории геноцидов свидетельствует: «убийство вырвалось из зоны преступления». По его мнению, ХХ век «вывел убийство на планетарный простор, претендуя на все уголки мира; именно этот факт делает тему Холокоста «планетарной». Таким образом, М.Я. Гефтер первым ввел эту проблематику в самый широкий историко-философский контекст. В его трактовке, Холокост — это «духовный опыт, прямо и окольно присутствующий во всех проблемах, которые ныне одолевают Землю».

Российский исследователь столь же оригинально проанализировал и предпосылки геноцидов. Проблема Холокоста рассматривалась Гефтером как эволюционная. Она напрямую затрагивает само существование человека, который «еще не в «Красной книге», но уже — в «Черной».6 По его мнению, чрезвычайно важен анализ взаимовлияния несовместимости, «которая делает иное — чужим». Размышляя, как и его западные коллеги, об особенностях геноцидов ХХ века, М.Я. Гефтер выявил несколько стадий их развития. Первая — несовпадение (народов, этносов, цивилизаций, культур и отдельных людей). Вторая — непереносимость. Третья — убийство. Как видим, эта формула (по Гефтеру относящаяся не только и не столько к трагедии еврейского народа) очень близка трактовке стадий Холокоста в работах известного американского политолога и историка Р. Хилберга: евреи не должны иметь прав; они не должны иметь права жить среди нас; они не имеют права жить». Какие же проблемы сопоставления и изучения геноцидов, опираясь на творческое наследие М.Я. Гефтера, представляются нам наиболее перспективными? Во-первых, анализ терминологии. Накопленный огромный фактический материал по теме Холокоста логично приводит исследователей к сопоставлению этого феномена с другими трагедиями как ХХ в., так и новейшей истории.

Попытки эти не всегда удачны: как с точки зрения терминологии, так и методики анализа конкретных событий. Еще более непростая терминологическая ситуация с определениями фактов геноцидов. Достаточна широкая трактовка понятия «геноцид» (как, впрочем, и «Холокост») не только в СМИ, но и в документах ООН и ряда других международных организаций, зачастую дезориентирует даже профессионалов, приводя к появлению определений, которые уполномоченная по правам человека при Президенте России Элла Памфилова удачно назвала «ложные геноциды»

Во-вторых, необходимость соотнесения теоретических подходов и результатов конкретно-исторических исследований. Одной из важных черт беспрецедентности Холокоста в западной и израильской историографии называется его иррациональность. По мнению Й. Бауэра, в любом геноциде ХХ века мы видим, прежде всего, рациональные черты. Но Холокост, как тотальное уничтожение народа, по его мнению, был лишен каких бы то ни было прагматических целей, например, использовать евреев в качестве рабочей силы (за исключением каких-то особых и весьма ограниченных случаях касательно т. н. «полезных евреев»). Нам кажется, что этот вывод был сделан на основе технологии уничтожения евреев за пределами СССР. Как новейшая исследовательская литература (достаточно назвать книгу Кристиана Герлаха «Просчитанное убийство»9), так и вновь открытые архивные документы свидетельствуют, что как в начале оккупации (в целях создания социальной базы для коллаборации), так и в конце войны (десятки тысяч евреев угоняют в глубь Германии, а не убивают в Аушвице) говорит о том, что нацистские планы следует рассматривать в динамике. В-третьих, среди обширной литературы по теме выпадает одно важное звено: сравнительный анализ подходов к истокам мемориализации этих трагедий. Культура памяти о них включает, прежде всего, музеи, памятники10 и образовательные программы. Менее исследован вопрос о сохранении памяти «в режиме реального времени», т. е. в ходе самих событий геноцида или сразу же после него.

Поэтому логично остановиться на примерах, которые уже стали классическими: трагедии народов периода Первой и Второй мировых войн. Заслуживает внимания сопоставления опыта организации документирования и фиксации массовых преступлениях против мирного населения в годы Первой мировой войны и Холокоста. В России, под влиянием созданной при министерстве юстиции специальной комиссии, к этому процессу подключились и общественные организации. Изданный в 2015 г. году на русском языке сборник документов Государственного архива Армении включает более 100 документов, запи санных в 1916–1917 гг. со слов свидетелей, беженцев и уцелевших, преимущественно в Баку и Тифлисе, членами созданных общественных комиссий11. Они записаны с применением ключевых элементов «устной истории» на достаточно высоком профессиональной уровне (фиксировались места и обстоятельств записи, реакция респондентов, бытовые детали). Важно, что несколько свидетельств собраны и с неармянской стороны. Помимо фактов уничтожения, внимание обращалось на сопротивление и помощь, в том числе со стороны турок. Обратим внимание на преемственность сбора и создания свидетельств о геноциде армян и аналогичной деятельности в другие исторические периоды при фиксации преступлений против мирного населения. Перспективным представляется сопоставление общественной активности в записи свидетельств в годы Первой мировой и гражданской войн, включая еврейские погромы как пример геноцида (к сожалению, недооцененного в историографии) и деятельность Еврейского Антифашистского Комитета в СССР (ЕАК) по созданию «Черной книги», а также Комиссии по истории Великой Отечественной войны, не говоря уже о созданной в ноябре 1942 г. Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников (ЧГК) и деятельности политорганов Красной Армии, начиная с лета 1941 г.13 Вероятно, впервые в истории целенаправленная, массовая и систематическая фиксации хроники самими жертвами в режиме реального времени проявилась именно в годы Холокоста — в гетто Польши и на оккупированной территории СССР. Эти тенденции применения методов «устной истории» получили развитие в лагерях для перемещенных лиц в Германии непосредственно сразу же после освобождения узников. Особое место занимает мало теоретически разработанная культура памяти относительно тех, кто спасал жертв геноцидов. Она откры вает новые возможности, как для преподавания, так и преодоление определенных препонов в общественном сознании с точки зрения «конкуренции жертв» и неприятия «чужой трагедии». Важнейший аспект мемориализации геноцидов в контексте культуры памяти — это преподавание. Формулу известного психолога, академика РАО Александра Асмолова «преподавания темы Холокоста — вызов современной педагогике»можно смело ретранслировать и на преподавание темы геноцидов. В связи с этим, особое значение имеет создание первой в России специализированной программы «Центр по изучению и преподаванию тем Холокоста и геноцида» в Российском государственном гуманитарном университете. И здесь гефтеровское наследие указывает нам магистральные пути по созданию современных образовательных методик. Опираясь на факты массового убийства армян в 1915 г., нацистское «окончательное решение», сталинский террор, М.Я. Гефтер ставил во главу угла тему личной ответственности. Он полагал, что людям не уйти от вопроса: какова природа так называемого «легкого» убийства? Предвосхищая оценку роли «сторонних наблюдателей», которая получила широкое распространение на рубеже ХХ и ХХIв., он задавался вопросом: «В какой степени и мере «окончательное решение» связано с пассивностью большинства? В какой мере пассивность большинства вызвана растерянностью меньшинства? Почему даже самые великие умы Европы не готовы были поверить в уже свершавшееся в концлагерях чудовищное преступление?». Не менее важной, по его мнению, включение в анализ Холокоста проблематики сопротивления, причем не только самих жертв.

Он задавал и искал ответы на вопрос: «Каковы посылки, духовные основания для «упреждающего сопротивления»?14 В результате, М.Я. Гефтером было выработано определение Холокоста (ставшее впоследствии классическим для исследователей и преподавателей) «как триединства»: уничтожение — сопротивление — спасение. Думается, что эти же подходы могут быть ключевыми при анализе и преподавании других геноцидов. Проблема Холокоста, как возможность углубить знания человека о самом себе, виделась Михаилу Яковлевичу в следующем: «… попыткой «окончательного решения» еврейского вопроса немцы сделали заявку на то, чтобы люди Земли привыкли и подчинились нраву и диктату подобных «решений». Важная часть философского наследия М.Я. Гефтера — размышления о необходимости перехода от эмоционального переживания к поиску взвешенного и ответственного решения противодействия геноцидам. По словам Гефтера, «…если со злом чудовищным, которое обозначает себя свастикой, бороться только преследованием, то само преследование может включиться во зло».15 М.Я. Гефтер выступал не просто за терпимость к несовпадениям, но настаивал на формировании принципиально новых установок во взаимоотношениях по анализу причин и последствий геноцидов. Трагический опыт Холокоста и других геноцидов он рассматривал как весь путь «человека в истории» в двух аспектах. Во-первых, как обуздание в себе убийцы. Во-вторых, как преодоление в себе жертвы.16 «Нет геноцида против «кого-то», геноцид всегда против всех», — говорил М.Я. Гефтер, предлагая признать этот постулат основополагающим в межнациональных и межгосударственных отношениях 17. М.Я. Гефтер мечтал об объединении усилий ученых, педагогов, психологов, политологов, журналистов, людей из многих стран и разных возрастов, чтобы «помочь любому человеку превозмочь в себе инстинкт неприятия и отторжения несхожих с ним». Мне кажется, что наш Форум — может и должен дать новый импульс исследованию и преподаванию темы Холокоста в контексте других геноцидов ХХ в. Именно к этому еще четверть века назад призывал М.Я. Гефтер

Илья Александрович Альтман (Москва, Россия)

Всемирная и еврейская истории богаты трагедиями и количеством жертв, но ХХ век занимает особое место. И это связано не только с масштабом трагедий, количеством жертв в ходе тотального уничтожения, как по ставившимся целям, так и по результатам их реализации. Важны качественные параметры изменений, определившие конвейер антропологических катастроф, их репрезентацию, рефлексию и последующую мемориализацию и стремление извлечь уроки. Итак, что уже было. Постоянные естественно-природные катастрофы, войны, конфликты и жестокости повседневности. Естественно, они имели непосредственный итог и более отдаленные последствия, вплетались в коллективную память, ритуалы, мемориалы, мифы, практики. Жертвы формировали пантеон святых и героев. Память демонизировала чужих врагов и палачей.

Свои — это герои, антигерои, но не жертвы. Герои, даже если в глазах других народов они — преступники, способствовали формированию этнической и национальной самоидентификации и государственной идеологии. При относительном разнообразии практик родовой и коллективной памяти о трагедиях и их жертвах, общим была память только о своих жертвах, чей пепел стучал в сердца и требовал отмщения. Типичная ситуация — героизация своих участников национальных катастроф. Жертвы, тем более чужие, не могут быть предметом национального сплочения и героизации. Это позиция жены Лота, а не самого Лота — смотреть назад и не уметь забывать. До ХХ века это было возможно, ибо тонкая красная линия отделяла чужое преступление от своей трагедии. Вот когда эта линия стала легко смещаться или исчезала совсем, тогда и стала востребованной модель восприятия универсальной катастрофы, лишенной этнической, религиозной, социальной и героической основы. И здесь мы подходим к качественным изменениям в нашей пробле

матике. А именно: востребованность виктимности, а не героики. Но эволюция героя в жертву в национальном самосознании не евреев проблема болезненная и весьма проблематичная. На первый взгляд и евреи не подходили на эту роль. Евреи по взаимному согласию с неевреями были вечно и тотально иными. Одновременно, еврейский компонент растворен во всех названных выше группах людей и проблематике нееврейского мира. Это делало евреев не только абсолютным злом в глазах значительной части человечества, но и абстрактным и универсальным образцом добра и зла, не связанным ни с одной конкретной группой вне еврейского мира. Постепенно статус евреев как абсолютного зла сформировал в не еврейском мире критерии понимания абсолютного зла в форме расового антисемитизма и абсолютного гуманизма по отношению к гонимому народу. Превращение отношения к евреям в критерий демократии и гуманизма играет важную роль при попытке сравнительного анализа того, что мы называем «холокосты». Таким образом, ключевая проблема сравнительного анализа Холокоста и «холокостов» не в составлении «каталога геноцидов» с целью взаимного обнуления. Суть в том, чтобы понять — Катастрофа еврейского народа это универсальный и абстрактный для не евреев урок недопустимости использования метода человекоубийства для достижения практических целей. Достижение любой цели таким методом ведет к дегуманизации палача, свидетелей, жертвы и памяти всего человечества. Почему на эту роль не подходят жертвы первого в новейшей истории геноцида — армяне Османской империи1 или другие жертвы нацистов — цыгане, Свидетели Иеговы, гомосексуалисты?

Именно потому, что они не являются тотально чужими для всех. И при этом, их внешние признаки жертв Холокоста и их статус носят фрагментарный характер. Они не могут рассматриваться в качестве абсолютного зла. У каждой из групп жертв геноцидов, на которые правомерно или нет, распространяют этот термин исходя из локальных соображений, есть своя, параллельная история. Иными словами, повод для их тотального уничтожения был/есть не у всех. Не для всех сам факт их существования является актуальным, а исчезновение заметным. Часть жертв может выступать по отношению к другим группам в качестве исполнителей геноцида. Пример: греки — жертвы геноцида в Османской империи6; в свою очередь, их жертвами считают себя македонцы7. Геноцид армянского населения Западной Армении в Османской империи турецкие исследователи рассматривают в контексте событий Первой мировой войны; отличие от Холокоста — по преимуществу двусторонний характер, то есть, недостаточная реакция мирового сообщества, создавшая прецедент. Сегодняшнее осмысление трагедии 1915 года — реакция постфактум и она вторична в сравнении с Холокостом. Дискуссии сегодня наталкиваются на контробвинения армянского населения, причем не только с турецкой стороны, но и в связи с переносом термина «холокост» на любое проявление жестокостей, репрессий, убийств. Отсюда его использование для

взаимных обвинений в ходе межэтнических конфликтов ХХ века в Закавказье. Поляки и украинцы — два народа, активно использующие статус жертвы как в двусторонних отношения, так и в отношении «третьих» стран и народов — Третьего рейха и немцев9 и русских при любой государственности. Соответственно, используется термин «польский Холокост», «Голодомор»10 как синоним геноцида при политике «обнуления геноцидов» в отношении друг друга. Такую же самостоятельность носят жертвы межэтнических конфликтов в Азии и Африке. Нужно извлекать уроки из трагедий кхмеров, тутси и других народов не спрашивая, по ком звонит колокол. Не выученные уроки в 1915 и 1933–45 годах, как раз и позволяют происходить новым актам террора, геноцида и этнических чисток.

Другое дело, что попытки постфактум расширять за их счет список жертв Холокоста в прагматичной надежде на компенсацию потомкам, напоминают догмат о неизбежном воздаянии за страдания не доживших до него. Это важно в условиях объективно существующего сегодня системного реваншизма потомков жертв различных категорий, начиная с работорговли, включая 4 жертвы среди аборигенов, насильственно переселенных в ходе строительства военной базы США в Гренландии. Другое дело, что Холокост как феномен ХХ века дал толчок к изучению этно-травм, сохранению памяти о жертвах политического, социального, гендерного насилия. Отметим отдельно тему посткоммунистической травмы в странах Центральной и Восточной Европы после 1989 года. Таким образом, Холокост в данном случае — это проблема выбора ролевого статуса. Поэтому неадекватное использование этого термина чревато реальными негативными последствиями.

Холокост как феномен ХХ века вывел евреев за рамки традиционного поведения в Галуте. Именно Холокост разрушил традиционный образ жизни евреев для тех, кто выжил. Последствие — не столько в создании Государства Израиль, сколько в масштабной эмансипации евреев, которую не смогли провести ни Гаскала, ни Французская революция и Наполеон. Именно Холокост сделал еврейский народ политкорректно равным остальным. Ни одна другая жертва «холокостов» в этом не нуждалась и не получила такого последствия. Что же в итоге? Холокост в отличие от «холокостов»: 1. Не может быть билетом с отрытой датой — это конкретноисторическое событие в период с 1933 по 1945 гг. 2. Признавая бесспорным утверждение М.Я. Гефтера — Холокост не может быть направлен против кого-то, он направлен против всех,12 ни один из «холокостов», то есть геноцид, не влечет за собой столь четкого и универсального урока, как Шоа. Абсолютное зло в годы реализации Холокоста — евреи, стали образцом абсолютной жертвы, победившей абсолютное зло — расовый антисемитизм нацизма и Третий рейх. 3. Открытый лист использования термина «холокост» применительно к другому времени, пространству и смыслу; любым видам жестокости, насилия, этно-трагедиям, геноциду открывает дверь будущим преступлениям. Формула XVII века — не спрашивай, по ком звонит колокол, применительно к жертвам конфликтов XX — XXI вв. уже не носит столь однозначного характера, поскольку есть претензии и к самим жертвам «холокостов». Сохраняя статус евреев как вечно чужих, не еврейскому миру удобней сохранять память о погибших евреях, включая и ожидавших прихода «хороших» немцев.

Без четкой нравственной основы, Холокост как инструмент мемориализации и предупреждения, рискует стать брендом удачного коммерческого проекта для подражания различных «холокостов». С учетом попыток смешивать Холокост и его контекст, распространять термин «Холокост» на любые проявления геноцида, репрессий, этнических чисток и межэтнических конфликтов в прошлом, настоящем и перспективном применении к любым возможным проявлениям жестокости в будущем, логично предложить формулировку как итог проделанного сравнительного анализа Холокоста и «холокостов». Холокост — это практика тотального преследования и уничтожения европейских евреев на основе доктрины исключительной миссии германской «арийской» нации в расовом конфликте с «мировым еврейством» нацистского режима Третьего рейха, его союзников и пособников в 1933–1945 гг. Практика, породившая сопротивление еврейского народа, помощь и коллаборационизм народов мира, завершившаяся спасением уцелевших евреев на оккупированных и вовлеченных во Вторую мировую войну государств, разгромом Третьего рейха и осуждением действий нацистского режима, государства, их лидеров с последующим осмыслением его уроков современниками и потомками и привлечением виновных к юридической и моральной ответственности

Сергей Алексеевич Шпагин (Ростов-на-Дону, Россия)

1. Польша была первой и одной из крупнейших жертв Второй мировой войны.

2. Лагеря смерти, в которых было убито несколько миллионов человек, не были польскими.
Это были немецкие (нацистские) лагеря на территории Польши, оккупированной нацистской
Германией. Определение «Польские лагеря смерти» противоречит историческим фактам
и крайне несправедливо по отношению к Польше как жертве нацистской Германии.

3. Поляки были первыми, кто предупредил европейских и американских лидеров о Холокосте.

4. Польша никогда не сотрудничала с гитлеровской Германией. В Польше было самое крупное
в оккупированной Европе движение сопротивления. Польша также была одной из немногих
стран в оккупированной Европе, где за помощь евреям грозила смертная казнь.

5. Сотни тысяч поляков, рискуя своей жизнью, помогали евреям выжить в войне и во время
Холокоста. Поляки составляют самую большую группу среди «Праведников народов мира»,
то есть граждан разных стран, которые спасали евреев во время Холокоста.

6. Как и в других странах, также в оккупированной Польше были случаи позорного поведения
по отношению к евреям во время войны, но это были отдельные маргиналы в масштабах
всего польского общества. Во время войны было также постыдное поведение евреев по
отношению к другим евреям и полякам.

7. Во время войны имели место погромы евреев в разных европейских городах, часто
инициированные немецкими нацистами. Во время войны также проводились массовые
казни польского населения, особенно польской интеллигенции, политических, социально-
экономических и культурных элит.

8. В послевоенный период были предприняты попытки фальсификации истории Холокоста,
в том числе позиции поляков к евреям во время войны. Чтобы противостоять этому и за-
щитить доброе имя Польши в мире, в январе 2018 г. парламент Польши принял закон, пре-
дусматривающий наказание за приписывание нацистских преступлений Польше или полякам.

9. Есть мнение, что приписывание Польше и полякам антисемитизма и соучастия в Холокосте
является сознательным действием для содействия осуществления конкретных полити-
ческих и финансовых целей в отношении Польши.

10. В феврале 2018 г. наиболее важные немецкие политики неоднократно публично признавали,
что Германия несет полную ответственность за Холокост.