С легкой руки философии в ее постметафизической версии онтологическое вопрошание «что есть всё?» сходит на нет, онтология в привычном смысле утрачивает свое трансцендентное и универсально-телеологическое обеспечение, начиная трактовать «всё» откровенно прагматическим образом. «Всё» — последовательно — оказывается подведомственной структурой исторического, политического, мифологического, семиотического, психоаналитического и иных способов неклассической философской артикуляции: «всё» есть «власть», или «всё» есть «миф», или «всё» есть «бессознательное», или «всё» есть «текст».

Другими словами, «всё» встроено в конкретно-исторический горизонт представления. К настоящему времени философия охотно задействует возможности экономической (или, как ее называли двумя веками ранее, политэкономической) теории, опираясь, главным образом, на ресурс экономического языка описания.

Дискурсивно это находит подтверждение в метафорах, фигурах речи, языковых аллюзиях и прямых заимствованиях из политэкономического словаря XIX–XX веков. Такие легко опознаваемые понятия как «трата», «дар», «источник дохода», «издержки», «накопления», «прибавочная стоимость», не говоря о «производстве», «потреблении», «труде» и «капитале», равно как о концепте позднего капитализма с его культурными шифрами и языковыми маркерами, прочно вошли в арсенал структуралистской и постструктуралистской аналитики, имеющей дело с фундаментальными тематизациями социальности.

Мода на сближение философии языка с социально-экономической теорией не случайна и, одновременно, парадоксальна: она эксплуатирует открытую уже давно литературную и экономическую составляющие социальности, когда последняя предстает совокупностью институций, которые поддаются расшифровке как текст и, в то же время как коммерческий продукт. На этом фоне институциональная принадлежность собственно литературы демонстрирует сходные черты дискурсивности (как сказал бы М. Фуко, диспозиционности), одновременно указывая на конфликт 1) классической литературной и 2) экономической стратегий в понимании современного типа общественности и ее субъекта. Литература как легитимирующая жизнь, инстанция интерпретации и ассимиляции терпит в XX веке фиаско. Оно явилось следствием поражения западной метафизики, продемонстрировавшей очевидный «литературоцентризм», склонность к большой наррации. Литература же, как институт «производящий», предлагает на рынке общественного труда на первый взгляд куда более скромный товар, отличающийся к тому же специфической транспарентностью.

В силу присущей ему «прозрачности» = «невидимости» он трудноуловим для социологического «схватывания», однако открыт для теоретической интроспекции. Речь идет о производстве субъекта, эффективным образом вписанного в порядок социального мира. Так, продолжение, вырождение, отмирание и последующее воскрешение литературных жанров на поверхности повторяет рисунок меняющейся маркетинговой конъюнктуры, чисто коммерческого приключения — игры товарного производства / насыщения рынка и потребления. На самом деле упрочивание позиции литературного жанра и расширенное воспроизводство жанрового литературного продукта указывают на преференции символического потребления на каждом определенном отрезке исторического времени, прямо выявляя структуру самого субъекта такого потребления: чего он хочет, боится, на что надеется, кем или чем ведом, какими видит себя и мир.

Принимая тезис, согласно которому опыт мысли во многом означает опыт чтения, следует признать, что литература в ее товарном выражении есть такая социально-экономическая институция, которая наряду с традиционными макросоциальными институтами производит, накапливает конкурирующие субъективности, способствует их взаимообмену и, в конечном итоге, выявляет те из них, что действуют в предложенных обстоятельствах наиболее эффективным (читай: экономичным) способом.

Петренко В. В.