Отличительной чертой молодежной протестной активности последнего периода в России является смещение характера участия в сторону конфликтов со значительным преобладанием нереалистических элементов, не связанных с рациональным осознанием конфликта интересов с объектом протеста, не предполагающих программы действия, предмета и объекта конфликта. Такой протест не нацелен на поиск компромисса и моделей эффективного сотрудничества. Целью протеста является сам протест как единственная стратегия снятия напряжения.

Такого рода смещенные конфликты позволяют диагностировать, что протестующие участники такого конфликта являются благоприятной группой для внедрения установок идеологического экстремизма, который обладает с таким конфликтами близкими параметрами, неконкретностью фрустраций, бескомпромиссностью участия, нацеленностью на конфликт как самоценный результат участия.

Многообразие существующих теоретических подходов не привело к выработке общепризнанных методик анализа механизмов включения молодежи в протестные акции и радикализации молодежного сознания. Часть молодежи отличает несформированность политических установок, отсутствие выработанных моделей политического участия и опыта политического участия с использованием традиционных форм.

Так же для определенной части молодежи свойственно доминирование «идеологического бессознательного» или квазиидеологий, негативной модели идентичности, чрезмерной идентификации с носителями той или иной радикальной политической идеологии. Ни подход к экстремизму как к перечню запрещенных деяний, ни крайне неконкретное понимание его как нарушения границы дозволенного не дают нам набора существенных, отличных от близких понятий черт, конкретных параметров, закономерностей развития идеологического экстремизма в России, его влияния на российскую карту конфликтов. Ряд типовых ошибок в коммуникационных стратегиях реагирования на протестную активность молодежи допускают органы власти и управления. При этом власть зачастую склонна использовать деструктивные стратегии реагирования на конфликтное или протестное поведение (игнорирование или подавление), поскольку идеологические размежевания расцениваются не как альтернативы развития России, а маркируются по линии: поддержка власти/оппозиция.

Для понимания идеологической составляющей экстремизации конфликтного поведения необходим анализ восприятия другой стороны в конфликте, опираясь на модель «агонистической демократии» Ш.Муфф, то есть в «такое конструирование «их», когда «они» перестают считаться врагами, которых необходимо уничтожить, и становятся «соперниками», то есть теми, с чьими идеями «мы» ведут борьбу, но в чьем праве отстаивать свои идеи «мы» не сомневаются»? Концепции идеологического фантазма как упущенной и неосознаваемой иллюзии, структурирующей фактическое отношение к реальности С.Жижека и протеста как вызова доминирующему символическому коду и его властным носителям Ш.Эйзенштадта. По Майклу Фридену, идеологии ‒ это интерпретационные рамки, которые возникают в ходе практического воплощения идей в язык политических понятий.

Идеологии предоставляют социальным субъектам возможности эмоционально ярких, логически убедительных интерпретаций того мира, в котором они живут, преодолевая приватные переживания в публичном статусе конфликтных действий. Отсюда ‒ экспрессивные модели поведения, языковые средства ненависти и демонстрации агрессии и вражды с целью идентификации «своих» и «чужих».

Алейников Андрей Викторович

В работе поднимается вопрос о роли концепта «символическое насилие» для понимания процессов современности. Поставлен вопрос о восприятии экстремистской деятельности, способах взаимодействия между разными группами с их ценностным набором. Осмысляются проблемы, на почве которых усиливается символическое противостояние в Исламе.

Также поднимается «классический» вопрос о способах интерпретации экстремистского мышления и деятельности в рамках закона «О противодействии экстремистской деятельности» через призму идей П. Бурдье и Й. Галтунга. Ключевые слова: символическое насилие, радикальный Ислам, диалог. Глубина и гениальная простота идей французского социолога П. Бурдье сводится к объяснению как повседневного межличностного взаимодействия, так и дает ключ к пониманию сути глобальных конфликтов между разными культурами, сообществами и идеями.

Благодаря процессу присвоения имени – номинации, создается группа, затем ее мобилизуют заинтересованные акторы, происходит активное привлечение внимания к ней традиционными или современными способами, к ее ценностям, значимым проектам, моделям поведения, нормам и ценностям и все это одновременно пронизывает дух мировоззренческого воздействия на «нас». Иными словами группа, или объединение стремится убедить других в своей картине мира, осуществить акт символического воздействия или насилия [1. с. 199 – 201.] В работах Й. Галтунга прослеживается подобная идея, когда прямое или структурное насилие легитимизируется благодаря культурному или в терминологии П. Бурдье символическому, становится легальным, уместным. [2. с. 34-55]. Таким образом, в широком смысле в мире каждую минуту происходит борьба за то, как необходимо правильно воспринимать мир. Мы в повседневности обосновываем для себя и для других свои поступки, подстраиваем нужные концепции и идеи для своего комфортного проживания, так сказать являемся «экспертами в области самооправдания».

В этом проявляется конструктивистская установка многих авторов современности. Иногда для привлечения своих сторонников, мы способны делать акцент на социальных проблемах, случайных событиях и социальной несправедливости, убеждая себя и других в правильности собственной картины мира, делая это в большей или меньшей степени рефлексивно [3. с. 77, 84 - 85]. Накопленная литература по религиоведению, социологии религии в разных частях мира и результаты полевых исследований автора показывают, что для многих последователей религиозных традиций, по-прежнему актуальны механизмы защиты своих убеждений, отстаивание интересов, миссионерская борьба, принципы насилия, описанные выше. В России это, например, антикультовые движения или сектоведение отдельных представителей РПЦ, высказывания и материалы которых, размещенные в сети Интернет, порой граничат с возбуждением национальной, религиозной а также социальной розни, связанной с пропагандой исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности. (Фрагменты из ФЗ- №114 от 25.07.2002 «О противодействии экстремистской деятельности»). Нечто подобное касается и Ислама, как традиции, в которой с первых веков его существования шла символическая борьба за «правильное» понимания религии, способов устройства социума, методов достижения, роли потомков пророка Мухаммеда и пр. Попробуем на нескольких примерах из Сибирского региона продемонстрировать каким образом проявляется символическая борьба.

Информация, представленная далее в данном тексте, базируется на нескольких источниках знания. С одной стороны, это литература как научного, так и публичного характера, с другой — это эмпирический материал, полученный автором в результате исследования в рамках качественной стратегии социологии. Сюда следует отнести наблюдение, разные виды неформализованного интервью с официальными представителями Ислама, а также с рядовыми верующими, воцерковленными в большей или меньшей степени, российскими экспертами в области изучения Ислама. Можно выделить несколько направлений, где происходит символическая борьба, в абсолютно разных плоскостях и смысловых контекстах. Символическая борьба возникает помимо классических разногласий между умеренными и радикальными взглядами, салафитскими течениями и традиционным Исламом, между духовными управлениями и лидерами, представлениями о способах интеграции мусульман и борьбы с радикальными течениями и пр. Шииты присутствуют во многих регионах России.

Часто объединения неформальны и собрания проходят на квартирах. Многие имамы суннитского толка, по мнению экспертов, сотрудничают с представителями других течений, готовы вести диалог с другими религиями в целом, не желая вступать в конфронтации. Очевидно, на территории светского государства близкие друг другу течения не будут в большей степени заинтересованы в борьбе за легитимизацию смыслов. Проблемы в некоторых сибирских городах возникали между шиитами, поскольку среди них были разные трактовки роли лидеров Ирана. Возникали также разногласия относительно авторитетности того или иного имама, «чистота» которого в религиозном смысле могла быть привлекательной для многих последователей и служить объединительной основой. Следующее поле, рождающее противоречия связано с салафитским течением (или настроением) в России. По мнению одного из респондентов, присутствующего периодически на собраниях салафитского толка, поле для символической борьбы рождает сама природа любого религиозного текста, который дает почву для интерпретаций и спекуляций. Если к тому же возникает какая-либо несправедливость, дополненная социальными проблемами и прочими факторами социальной напряженности, салафитские настроения среди части мусульман усиливаются, роль религии возрастает, принципы шариата требуют своего выхода в социальное поле. Иногда салафизм, который являет собой в России скорее настроение нежели течение, сравнивают с углями, при появлении социальной напряженности разгорающимися и влияющими на людей и общество. Присутствуют разные интерпретации того, как работать с радикальными настроениями среди прихожан. Необходимо ли вести диалог, или никак не сотрудничать?

Насколько меры проработаны и осознаются ли они не только имамами, но и другими активными участниками служб в конкретной мечети? Какова роль авторитета в решении спорных вопросов? Все эти вопросы рождают разные ответы. Однозначно, что в целом работа должна быть профессиональной. Просветительские материалы должны быть качественными, «цеплять» сознание молодого человека, быть понятными и пр. Один их респондентов отмечал, что ролики ИГИЛ (запрещенная в России организация), до их запрета были достаточно качественными и креативными и ответ им должен быть равным, оформленным на таком же уровне. Далее необходимо отметить значимость для респондентов, участвующих в исследовании в Томской области, проблемы отсутствия авторитетов, способных объединять мусульман, разногласия между ДУМ и лидерами.

Вопрос чистоты того или иного имама, взаимодействия между ними, готовность сотрудничать являются показательными для последователей Ислама и при их наличие невозможно усиление позиций умеренного Ислама в приблизительно общих канонах для всех, хотя бы на территории России или ее части. В секулярном обществе возникают подобные и другие проблемы. Для части прихожан религия имеет второстепенное значение, но порой на почве низкой вовлеченности возникают конфликты, когда стороны «комплексуя» пытаются убедить себя и других в приверженности Исламу и чистоте, что не имеет смысла, когда человек уверен в себе и в своих ценностях, он не стремится доказывать и конфликтовать, понимая наличие других более важных проблем.

Таким образом, очевидно, что в широком смысле пропаганда исключительности, ощущение превосходства и даже насилие – это присущие или сопутствующие любой интеракции формы мышления и действия. Возможно, поэтому закон об экстремизме, конечно же как и многие другие многовариантен и зависит от интерпретаций. В чем разница, или где граница между фундаментализмом в любой религии или политическом движении, радикальными настроениями и уже конкретными экстремистскими настроениями, пока не было действий со стороны носителя ценностей подобного рода. Любая организация или человек, допустившие ошибку, могут быть обвинены в экстремизме при стечении дополнительных объективных обстоятельств. Если христианин любого направления естественно считает, что его традиция лучшая, его высказывание попало в публичное поле, были задеты чувства граждан, что привело к взаимным оскорблениям (и какие-либо другие сопутствующие фасилитирующие события), к тому же этот предполагаемый субъект говорил о роли принципов, сформированных в Библии для повседневного «земного устройства общества», то мы сможем сделать, зависящие тотально от собственных субъективных интерпретаций выводы, что повлияет скорее негативно на самого человека.

С другой стороны, есть носители негативных ценностей, которые составляют ядро мотивации любого человека, например убежденные в том, что «моя или наша» позиция абсолютно верна и вступать в диалог для ее прояснения бессмысленно (сектантское мышление, которое может быть характерно для абсолютно любой социальной организации – экономической, политической или религиозной), а также необходимо любыми крайними мерами ее утверждать рождают понимание необходимости более жестких мер пресечения деятельности, что и происходит в России с появлением «крайних» материалов. Представителям науки, субъектам занимающимся экспертизой подобного рода, представителям власти, отвечающим за безопасность – всем нам необходимо научится в XXI в. отделять носителей негативных и разрушающих ценностей от всех остальных, имеющих собственную позицию, считающих ее актуальной для себя и своего окружения, не отождествляя символическую борьбу с элементами известных ярлыков «Ислам», «секта» и др. чем-то негативным и разрушительным. В то же время необходимо определить свою позицию к субъектам транслирующим негативные ценности и предпринимающим негативные действия.

От «мы их не трогаем, чтоб хуже не стало» до конкретной работы в духе диалога или в негативном ключе запрета деятельности. Имамы в сибирском регионе идут на контакт с представителями разных течений, пытаются строить диалог, убеждают в значимости следования этики Корана, представляют умеренный Ислам, где в первую очередь человек работает со своими грехами внутри себя, объявляет джихад самому себе. Это дает позитивные плоды. Представители науки, власти должны вступать в диалог, не уходить от ответственности прояснения позиций и смыслов, тогда будет возможно сосуществование в позитивном ключе в многонациональной стране. Даже на самого убежденного и настроенного радикально действовать представителя религии, по мнению автора и его коллег можно подействовать через формирование у него внутри сомнения, которое будет основой для отказа от девиантных поступков. Это также будет частью символической борьбы, присущей любым социальным отношениям.

Положительное развитие видится в использовании диалога, поиске позитивных общих объединительных идей, уменьшающих борьбу людей, укорененных в своем эго, в «измах» разного рода, традициях, стремящихся к разделению и отчуждению.

Литература 1. Бурдье П. Начала. Choses ditesс / Пер. с фр. Н.А. Шматко. – М.: Socio — Logos, 1994. – 327 с. 2. Галтунг Д. Культурное насилие / Перевод В.А. Попова // Социальные конфликты: экспертиза, прогнозирование, технологии разрешения. — Выпуск 8. — М.: ИС РАН, 1995. – С. 36- 39. 3. Бурдье П. Социология политики: пер с фр. / Сост., общ. ред. и предисл. Н.А. Шматко. — М.: Socio — Logos, 1993. – 336 с.

Р.А. Быков