Краеведческий музей Тарусы

История развития музееведческой мысли в России как особая исследовательская проблема остается практически не изученной в отечественной музееведческой литературе. Необходимость ее выделения и последующего создания современной концепции истории музееведческой мысли диктуется потребностями музееведения как научной дисциплины и проблемами его дальнейшего развития.

Первое послереволюционное десятилетие является наиболее плодотворным, интересным и достаточно сложным в истории отечественной музеологической мысли. Освещение вопросов музееведения первой трети двадцатого века, введение в научный оборот уникальных источников прольет свет на развитие музееведческой мысли в целом и поможет решить современные задачи, стоящие перед музеем, станет ключом к фонду интересных нереализованных идей.

Естественно, что для объективного изучения и анализа музееведческой мысли необходимо взглянуть на нее как на часть истории общества, культуры, философии. В XVIII веке в России, как и в любой стране, первый уровень музейной деятельности составляли собирание, хранение, демонстрация святынь, реликвий, символов национального и государственного единства, задающих обществу систему культурных образцов. Начало XIX века характеризуется пробуждением общественного сознания, вызванного победами в Отечественную войну 1812 года. Принципиально новым явлением стало обращение к собственной истории и культуре, стремление отдельных представителей русской общественности собирать отечественные древности, произведения национального искусства, сделать их доступными для публики с помощью музейных экспозиций.

Пореформенное время внесло существенные изменения в развитие музейного дела, Произошла демократизация процесса развития музеев, включение в него широких слоев общественности. Это привело к быстрому росту музеев в стране. Общественность стала не только инициатором в организации музеев, в их финансировании, она существенно повлияла на содержание музейных программ. Развитие экономики, углубление процесса национального самосознания требовали отражения в экспозициях, прежде всего, природных богатств страны, ее экономики, истории и культуры.

Просвещенная интеллигенция сыграла большую роль в образовании и росте музеев. Достаточно вспомнить музейный бум конца XIX века, когда почти во всех губернских городах при ученых архивных комиссиях создаются музеи. Во главе их стоит городская интеллигенция. В противовес элитарной культуре частных городских музеев вынашивалась идея некого коллективного, всенародного знания, какусловия небывалого духовного, экономического и социально-политического развития.

Становление местных музеев в России в конце XIX века было тесно связано с общим образовательным бумом эпохи, с просветительской деятельностью интеллигенции и беспрецедентным ростом образовательной активности самых широких масс народа, в котором демократы-революционеры видели скрытый потенциал национального возрождения России. После Октябрьской революции мечта просвещенной интеллигенции сбывается. «Никогда еще с такой силой и настойчивостью не обнаруживалась жажда искусства, потребность художественной культуры среди рабочих и крестьян России, как в эти последние годы.

Волна стала нарастать еще до революции, но не встретила отклика со стороны власти. Помощь общественная и частная была, естественно, крайне незначительна, дробна и кустарна по методам. Лишь после октябрьского переворота дело художественного воспитания масс было поставлено широко, углубленно и систематически, благодаря материальной и организованной помощи государства, не стесняющего, однако, теоретико-методические разработки». Эти слова принадлежат А.В. Бакушинскому.

Насколько он искренен? Приспосабливались ли маститые музееведы к политической конъюнктуре, испытывали ли давление тоталитарной системы или были искренни? Музей — учреждение государственное, и оно не может существовать вне политики, это с одной стороны, с другой — Бакушинский делает акцент на том, что государство «не стесняло теоретико-методической разработки и постановки дела». Из этого можно сделать вывод, что в начале 20-х годов музееведческая мысль находилась в «свободном полете».

В шведском журнале «Еженедельник» путешественник и историк А. Квенсель делится впечатлениями, вынесенными из путешествия по Советской России. Проводя параллель между интересом к музеям шведской публики и тем интересом к ним, который царит в «Великой Восточной соседке», автор восхищается: «Всякого рода музейные собрания пользуются в Советской России самыми горячими симпатиями не только в кругу специалистов, но и в самых широких слоях населения, особенно среди юношества. В советских музеях есть тот живой дух, которого нет в музеях остального мира.

Они наполнены бьющей ключом жизнью толпы, с жадностью осматривающей собрания под руководством специалистов». Итак, музей как общественный институт,.. Можно ли определить его место в общественной жизни 1917-1928 годов? Как развивалась отечественная музееведческая мысль в первой трети двадцатого века и каковы центры формирования музееведения?

Чтобы ответить на эти вопросы, мы обратимся к уникальному фонду музееведческой литературы Рязанского историко-архитектурного музея-заповедника, где более 100 источников по данной теме, которые не введены в научный оборот и требуют детального анализа и изучения, это, во-первых. Во-вторых, новые идеи рождались при подготовке и проведении съездов и конференций. Как известно, Первая конференция музейных работников Центрально-промышленной области 1924 года проходила в Рязани.

Сохранились стенографические отчеты этой конференции, которая явилась своеобразным прорывом в музееведении, т. к. именно на ней впервые прозвучала мысль о рождении «областного музееведения». Вообще, появлению музеологическихконцепций способствовали насыщенность и разнообразие, а главное новое качество музейной жизни первого послереволюционного десятилетия.

Среди ее новых явлений, стимулирующих процесс изучения музейной деятельности, выделяется практика созывов съездов и конференций, а также создание специальных центров по изучению музееведения. Так, музееведческие исследования осуществлялись в отделе Теоретического музееведения Исторического музея, который был образован в 1918году. Музейные работники активно сотрудничали с Комиссией по музееведению при подотделе провинциальных музеев Отдела по делам музеев и охраны памятников искусства и старины НКП РСФСР (1919 год).

В Москве в 1920 году создается Институт историко-художественных изысканий и музееведения, в 1921 году в Петербурге — Высший экскурсионный институт. Особенностью развития музеологической мысли является то, что она имела прикладной характер, и процесс ее развития проходил преимущественно в виде суммирования и анализа практического опыта. Характерно и то, что теорией музейного дела занимались работники образования, журналисты, коллекционеры-любители, библиофилы. Все они, в той или иной степени, пытались ответить на вопрос, каково место музея в жизни общества.

Теоретические разработки в области музееведения данного периода носили несколько односторонний характер, который, скорее всего, определялся идеологией текущего момента; просвещение широких народных масс. Эти работы решали вопросы способов наиболее полного и целесообразного использования существующих музеев в общих просветительных целях или устройства особых популярных музеев, в том числе музеев наглядных пособий и, так называемых, «народных» музеев. В результате того, что в России отсутствовали специальные печатные органы по музееведению, работы помещались в самых разнообразных и разнохарактерных журналах, непериодических сборниках, нередко даже там, где меньше всего можно было ожидать их найти.

Только в середине 20-х годов мы можем говорить о создании некой системы музееведческой литературы, Получают распространение; методические рекомендации по организации музеев, в которых разработаны общие вопросы музееведения и музейного дела, тезисы докладов съездов и конференций, указатели руководящих материалов в области музейного дела. До 1900 года было опубликовано 30 статей, касающихся организации местных музеев, в 1914 году- 37 работ, в 1917 году-только 14. После революции в 20-х годах число работ по истории и теории музейного дела стремительно растет 6. Авторы этих публикаций не только музейные сотрудники, но и работники внешкольного образования, журналисты, философы: И.П. Мордвинов, М.В. Новорусский, Н.Э. Сум, В. Зеленко. Некоторые авторы являлись сотрудниками Петроградского Института Внешкольного Образования.

Работы этих исследователей, в основном, были опубликованы в журнале «Внешкольное образование», Среди музейных работников особенно выделяются труды Н.И. Романова, Ф.И. Шмита, А.У. Зеленко, А.В. Бакушинского, М.В. Фармэкоеского, М.Д. Приселкова. В наиболее обобщенном виде процесс формирования основных концептов музеологической мысли 1917 — начала 20-х годов был воплощен в труде ГЛ. Малицкого «Библиографический справочник по музейному делу». Автор, характеризуя музейную литературу, отмечает ее скудность и, практически, отсутствие работ по «идеологии музея», как своеобразного культурно-просветительного учреждения, ученого, художественного и прикладного характера, а также по методике и технике музейного дела.

Сетуя на отсутствие литературы по музееведению, ГЛ. Малицкий отмечает, что работа по вопросам разработки теоретических аспектов музееведения ведется Государственным Российским Историческим Музеем, в особом отделе «Теоретическое Музееведение», где создается указатель по русской и иностранной литературе по музееведению и музейному делу. Автор отмечает, что указатель состоит из трех частей: общей -справочно-исторической; музеографии — литературе об отдельных музеях; музеологии.

На отделе «Музеология» мне хотелось бы остановиться поподробнее, потому что автор впервые прописывает основы советского музееведения, но не раскрывает их. Размышления Г.Л. Малицкого концентрировались вокруг проблемы соотношения прикладного и теоретического знаний в музейной деятельности. Под термином «музееведение» он подразумевал методику и технику музейного дела, совокупность знаний о музее. Итак, основные аспекты музееведения начала 20-х годов по Малицкому: — общая идеология «музея», как учреждения своеобразного характе ра (его задачи, функции и значение) — идеологическая классификация музеев — идеология и организация основных типов музея — общая организация музея — архитектура и научное-техническое оборудование музея — состав музейных собраний основного и вспомогательного характера — работа музеев в области коллекций: принципы и методы собиракия, хранения, научно-музейной разработки экспозиции и популяризации (объяснений) коллекций — вспомогательные учреждения и приборы в музеях — служебный персонал музея и управление музеем — издательство музея — связи и взаимоотношения между музеями (союзы музеев, музейная сеть) — взаимоотношения музея с различными -учреждениями культуры и образования «. Попытаемся раскрыть некоторые аспекты, сопоставляя и анализируя материалы, представленные в источниках по данной теме. Итак, общая идеология «музея», как «учреждения своеобразного характера», его задачи функции и значение.

Для начала приведем определения понятия «музей», которые дают работники образования, музейные сотрудники в исследуемый период, затем попытаемся проанализировать и суммировать эти высказывания, чтобы определить «идеологию музея» в период 1917-1927 годов. Итак, что же такое «музей», по мнению авторов высказываний? Ответ на этот вопрос может быть дан только с позиций анализа социальных функций «музея», как информационной системы и общественного института.

Достаточно точно дал определение музею, на мой взгляд, Н. Романов. Попробуем его прокомментировать. «Музеи есть научное или научно-художественное просветительное учреждение» — отсюда основная функция в его социокультурном подтексте — функция научно-просветительская. «В них собирают вещи, которые выражают высшую духовную и творческую жизнь человека» — функция документирования. «Музеи служат народу, способны сообщить знания и заронить немало светлых мыслей и стремлений в душу каждого» — гносеолого-аксиологическая функция; «кто приходит провести здесь свой цосуг» — рекреационная функция; «послушать объяснения о собранном в музее» — культурно-образовательная функция; «или просто лишний раз взглянуть на интересный для него предмет» — познавательно-рекреационная функция. Высказывания других исследователей 20-х годов о музее не менее интересны.

«Музей — не мертвое хранилище вещей и бумаг (функция хранения), а место живой, творческой работы (научно-исследовательская функция), достижения которой будут мощно двигать вперед все дело внешкольного образования».

«Музей — это зеркало, которое стремится отразить в себе по возможности всю жизнь (функция документирования).

Музей — это народно-просветительное учреждение, воспитывающее чувство народного самосознания и самоуважения (воспитательная функция).

Музей — это школа для всех и для каждого.

Музеи — народное достояние, и каждый обязан их охранять (национальное самосознание)».

« Музеи, как научные лаборатории, откроют широкий доступ к научным работам всем желающим сделаться учеными и исследователями -наука и искусство -для всех (научно-исследовательская функция)».

«Музеи — могучие факторы в деле культурной и просветительной работы. Музеи — научно-исследовательские институты.

Музеи — центры школьной и внешкольной экскурсионной работы».

Итак, музей, в исследуемый период-это учреждение народного образования.

Музей призван выполнять следующие социальные функции: научно-просаетительскую, научно-исследовательскую, культурно-образовательную, функции документирования и хранения, гносеолого-аксиологичес-кую и рекреационную функции. Что изменилось с конца XIX века, когда музей был « одним из лучших способов проведения полезных и необходимых сведений в народную массу» и имел «утилитарное значение, являлся справочным пунктом как для исследователя, так и для специалиста-практика, желающего найти на месте применение для своих знаний и капитала», Музей становится могучим фактором в деле культурной и просветительной работы страны, Музей должен нести ответственность за определенный участок жизни общества. Но в то же время мы не должны забывать и о том, что музей служит не только для хранения музейных предметов или популяризации знаний о них и не только для утверждения в обществе идеологических постулатов или этических норм. Наряду с философской, исторической и культурологической мыслью, он обладает «межкультурной трансляцией и внутри-культурной рефлексией»18. Интересно то, что в 20-е годы сотрудники музеев начинают активно обращаться к учению Н.Ф. Федорова.

Особенно популярными становятся его статьи: « О Соборе», «Музей и его происхождение», «Музей и журналистика», «Музей, как реакция против критики, превращающей все в миф», «Что такое Ваганькино?», «Почему Румянцевский музей следует называть Музеем третьего Рима?». «Наша обязанность воскрешать идеи великих мыслителей, способствовать прорастанию семян, брошенных ими на скудную почву земли русской», — говорят в один голос музейные работники.

Итак, музей как явление культуры с «межкультурной трансляцией и внутрикультурной рефлексией». «Музей — подобие вселенной, как факта или розни, порожденной сменой поколений, но он же и подобие вселенной, как проекта объединения всех прошедших поколений с последующими. Он объединение науки, нравственности, искусства для общечеловеческого дела»

«Музей не может ограничиваться областью одного исторического знания и вообще человековедения, он есть орган естествознания, природоведения, изучения тех стихийных сил, что причиняют разрушение, притом изучения, не ограничивающегося пассивной любознательностью, а направленного на обладание этими силами, на победу над слепой неразумною силою силы разумной волевой и нравственной».

Музеи должны преобразовывать мир. Предчувствуя превращение музея в государственную машину, все чаще цитируют Н. Ф. Федорова: «музей есть историк и летописец, он выше страстей и увлечений минуты. Он беспристрастный» .

К концу двадцатых годов руководство культурой стало чаще высказывать неудовлетворенность ориентацией музеев, прежде всего, на беспристрастное собирание и сохранение наследия прошлого. Необходимо было формировать определенный образ культурного наследия, как фундамента коммунизма. Музеи должны были занять свое особое место в формирующейся общегосударственной пропагандистской машине.

 Идеологическая классификация музеев

Попытки классифицировать музеи были предприняты еще в XIX веке. Воснову было положено профильное содержание коллекций музея. Это были историко-археологические музеи, художественные, педагогические, кустарные, военные, медицинские, мемориальные музеи, древлехранилища.

В 1921 году Г, Малицкий представляет на рассмотрение Главмузею свою схему классификации музеев, в основе которой, кроме профильного содержания коллекций, учитывались ведомственная принадлежность, а также масштабы и род деятельности музеев.

Итак, схема классификации музеев по Г. Малицкому:

Художественные музеи;. — музеи изящных искусств — музеи декоративно-прикладного искусства.

Музеи историко-культурные: — синтетические общегосударственного характера -специальные (культурные эпохи, местности, народности, социальные классы, дисциплины и проблемы, например, нумизматика, иконография и прочее) . — -культурная история (история жилья, одежды, охоты, театра, литературы, религии и т. д.) -события и лица (коммеморативные).

Музеи географические, антропологические и этнографические.

Музеи математические, физические и естественноисторические: биологические, анатомические, зоологические, минералогические, палеонтологические, геологические, математические.

Музеи родиноведения (областные и местные) синтетического характера: музеи национальные, областные, губернские, районные, музеи городов, музеи местечек, музеи сельские.

Музеи специальных знаний; — социального и профессионального воспитания {педагогические, наглядных пособий, слепков, копий, детские) -социально-экономические и промышленные (животноводства, кустарные, торговли, бывшие земские и т. д.)

-технические {техническихизобретений, политехнические)

-административно-ведомственные(военмые, морские, горногодела, земледелия и т. д.) — медико-санитарные (медицинские, аптечные, ветеринарные).

Музеи при учебных и ученых учреждениях, обществах.

В официальных документах того времени мы видим достаточно условную классификацию музеев , которые объединялись по географическому принципу и ведомственной принадлежности: центральные, областные, местные, при учебных заведениях, музеи национальных меньшинств. Редко встречается деление по профильной коллекции; художественные, исторические, естественноисторические, политехнические, этнографические. Это обусловлено тем, что в 20-х годах происходит объединение в губернских центрах всех ранее существовавших музеев в единый областной музей. В середине 20-х существовала классификация музеев по способу формирования коллекций: синтетический и систематический.

В XIX веке существовали музеи кунсткамерные (редкости и раритеты) мэнцик-лопедические (охватывали все виды знаний). В 1927 году Н.Г Клабуновский предлагает следующую классификацию музеев: краеведческие, историко-бытовые, художественные, мемориальные, усадебные, историко-революционные. Итак, определяющими факторами классификации музеев в исследуемый период были: географический принцип, ведомственная принадлежность, профильные коллекции и способы формирования коллекций. Состав музейных собраний основного и вспомогательного характера; работа музеев в области коллекций: принципы и методы собирания, хранения. Способы унификации форм и приемов учета музейных коллекций были рассмотрены впервые на Предварительном съезде музейных деятелей в декабре 1912 года в Москве. В 1923 году была создана особая комиссия при Музейном отделе Главнауки.

Комиссия выработала первоначальный проект положения или инструкцию «О научно-охранном учете коллекций художественных и культурно-исторических». Еще в октябре 1921 года, на заседании президиума совета Главму-зея Г. Малицкий, говоря о реорганизации ГИМа, поднимает вопрос о фондовой работе музея и формулирует ее основные задачи: собирание памятников, хранение и уход за ними, включая реставрацию и работу по научно-охранному учету коллекций — инвентаризацию и каталогизацию, историко-критический анализ памятников, научное описание коллекций.

В 1924 году на Конференции музейных работников Центрально-промышленной области в Рязани Г. Малицкий предлагает создать единую систему основных видов учета музейных коллекций: регистрации (краткое первоначальное зачисление коллекций в книгу поступлений); инвентаризации (подробное научно-охранное описание в инвентарной книге); каталогизации (составление карточных каталогов). В его выступлении дается критический анализ существующей системы и предлагаются новые методы учета музейного материала- Доклад, сделанный Г. Малицким на конференции, вызвал споры о сложности ведения подобного рода учета музейных предметов. В результате была создана комиссия для проработки материала, предложенного докладчиком.

Итогом работы этой комиссии стали примерные формы описных книг: инвентарной книги и книги поступлений. Позже методические разработки замечательного теоретика, переработанные и дополненные, вышли в виде отдельной брошюры и в качестве отдельной главы вошли в учебник «История музейного дела в СССР». Вопрос комплектования фондов в середине 20-х годов был одним из сложных. Коренная ломка политического и социального строя страны, непрерывно шедшая вместе с революцией, сопровождалась разрушением и исчезновением памятников старины и искусства. Музейные работники спорили о проблемах комплектования фондов музея: одни говорили о необходимости собирать всё, другие — о том, что беспринципная музейно-собирательская работа превращает музей в кунсткамеру и собирательская работа должна вестись планомерно. Но все же, именно благодаря энтузиазму музейных сотрудников, были спасены замечательные памятники истории, искусства и быта. В 20-е годы был поставлен один из насущных вопросов современности о «нерасторжимости культурно-исторических памятников».

Эта мысль прозвучала впервые в Рязани, на конференции, в выступлении Д.С. Ушакова, сотрудника Ростовского музея, «Связь музейных коллекций с культурно-историческими памятниками». Докладчик высказал мысль о нерасторжимости исторических памятников с памятниками архитектуры и археологии, с которыми они составляли единое целое.

Он предостерег от разрушения единого, культурного памятника. Итак, вопросы учета и хранения музейных предметов находились в стадии разработки, но фундамент для современной фондовой работы был заложен в середине 20-х годов. Вопросы научно-музейной разработки экспозиции и популяризации (объяснений)коллекций. В начале XX века складываются предпосылки для переосмысления принципов экспозиционного построения. Этому способствует в первую очередь изменение идеологии и восприятия экспозиции посетителем; ориентация на зрителя с низким уровнем образования, попытки представить памятники прошлого в виде целостного экспозиционного текста, понимаемого как художественное произведение.

Еще в 1919 году Н.И. Романов в своем практическом пособии «Как устраиаать местные музеи» пытается представить план научного проектирования экспозиции. Он дает подробные методические рекомендации по вопросам размещения коллекций в музеях. Автор указывает на то, что обзор музея посетителем должен быть «поучительным, легким и приятным». Не давая определения методу построения экспозиции, автор выделяет три типа экспозиций.

Первый — это когда все однородные предметы объединяются в особые группы, например, предметы труда, образцы кустарного труда, группа бабочек. Анализируя имеющийся у музеев опыт, автор указывает на второй тип построения экспозиции, при котором допускается соседство разнообразных вещей при условии, если из них «слагается новое осмысленное явление» (например, обстановка и убранство городского дома начала XIX века), И, наконец, третий тип построения экспозиции основан, по мнению Н.И. Романова, на том, что все «различные предметы покрываются общей сущностью их природы или объединены общей темой» (например, картины, статуи, рельефы, художественная мебель — как образцы искусства определенного века или стиля).

Первый и третий метод размещения музейных коллекций автор называет научной системой, второй же метод — художественным способом, Характерной чертой экспозиций начала 20-х годов является доминантная роль подлинных музейных предметов, отсутствие научно-вспомогательных материалов и текстов. При обсуждении экспозиции ГИМа после революции встал вопрос о том, что экспозиция должна быть строго научной и в то же время удовлетворять запросы широких народных масс в деле ознакомления их с историческим прошлым.

В связи с этим была поднята проблема использования копий в экспозиционном пространстве. Было решено: использовать копии и реконструкции только в том случае, если сам памятник находится вне музея и его невозможно показать в подлиннике.

Уже в начале 20-х годов можно смело говорить об экспозиции как о «языке, на котором говорит музей», т. к. музейные работники, пользуясь тематическим и ансамблевым методом построения, начинают «играть» с музейным предметом, вкладывая в него определенное смысловое значение. Если мы хотим представить посетителям музея картину как художе-ственное произведение, которое имеет большое значение для культуры и искусства, то ее надо вешать отдельно на стену. Если надо воссоздать внутренность местного жилища, то эту картину можно повесить над диваном, т. к. в этом случае она будет часть обстановки.

О том, насколько понятен язык вещей будущим зрителям, экспозиционеры начала 20-х годов не задумывались, т. к. сами посетители были неизвестны и мало изучены, их условно делили на «ученых и малообразованных». Но, несмотря на разный уровень образования и восприятия музейного предмета, цели, которые перед собой ставили экспозиционеры 20-х годов, были едины для всех: экспозиция «должна вызвать в посетителе восторг, любовь, сочувствие к другим людям, расширять их мысли, развивать интерес к знанию, давать чувство ясного покоя, отдыха и счастья».

«Большинство публики приходят в музей, побуждаемое любопытством и желанием наслаждения, это в порядке вещей». В начале 20-х годов перед музеями встает проблема изучения потенциального посетителя. Музейные работники сталкиваются с тем, что многие экскурсанты не хотят работать самостоятельно: «они не привыкли ни на чем сосредотачивать своего внимания, не умеют видеть и оформить свои впечатления». Меняется отношение к самой аудитории, которая начинает восприниматься как объект, который нужно обучать и воспитывать. Если раньше сотрудник музея должен был быть подготовлен только научно, то теперь он должен был стать еще и педагогом для детей и взрослых. «Необходимо повышать уровень музейных работников. При музеях надо организовывать учебные курсы по психологии и педагогике. Внимание к человеку — главная-установка в музее».

Середина 20-х годов необычайно интересна для музееведения, т. к. музейные сотрудники начинают экспериментировать. Это приводит к рождению интересных проектов и программ. К. сожалению, многие из них так и не были осуществлены, но положительный опыт этих проектов до сих пор используется современной музейной социологией, музейной педагогикой и другими областями музейной науки. Еще в 1919 году выходит брошюра А. Бакушинского «Музейно-эсте- тические экскурсии». Это очень интересная работа, которую можно рассматривать и как руководство к действию. В ней автор рассуждает о том, как сделать экскурсии доступными для масс и в тоже время не свести их к «базарному разговору на Верхних торговых рядах и Кузнецком мосту».

В своем исследовании Бакушинский поднимает вопросы культурно-воспитательной работы на местах и считает, что «надо приложить все усилия к немедленному проведению в жизнь новых методов экскурсионного дела, т. к. это самые необходимые орудия для постройки нового здания эстетической культуры».

В середине 20-х годов в Москве А.В. Бакушинский ставит опыт «молчаливых экскурсий». Он выбирал в музее несколько картин, последовательное восприятие которых выявляло определенную тему, а затем молча вел экскурсию от одной картины к другой. Общее молчание не мешало коллективной работе, и, когда, по окончании экскурсии, начинался ее разбор; оказывалось, что тема экскурсии и ее детали проанализированы всеми очень глубоко. Но эта утонченная форма активной работы группы требовала высококвалифицированного экскурсанта. Но, к сожалению, время революционных преобразований стало диктовать свои условия существования музеев, и поэтому «музей должен обращаться не к старому кругу музейных эстетов или узкому кругу знатоков и любителей редкостей.

Вопрос стоит о новом посетителе, у которого новые запросы и требования. Уделяя свой досуг посещению музея, он идет посмотреть жизнь в ее целостности, в ее укладе на богатых и бедных, понятном только в их сопоставлении, он идет за наглядным уроком».

Н. Воскресенская, сотрудница ГИМа, начинает экспериментировать в области экскурсионной работы. Она, используя свой опыт, делится приемами побуждения активности музейного посетителя. Ее доклад был представлен на конференции музейных работников в Рязани в 1924 году.

Интересно то, что еще в начале 20-х годов она начинает использовать интерактивность, давая в руки экскурсантов музейную вещь из дублетного фонда. Она впервые вводит классификацию экскурсий. По ее мнению, экскурсии могут быть :

производственные, историко-художественные, краеведческие, педагогические, музееведческие.

- Производственные экскурсии преследуют цель показать на музей ном материале техническую эволюцию какой-нибудь отрасли производ ства, например, «Гончарное дело с древнейших времен»;

- историко-художественные, имеющие целью показать проявления художественного творчества в вещественных памятниках быта различных эпох, например, «Развитие женских украшений с древнейших времен»;

- краеведческие, ставящие себе задачей изучение на музейном ма териале особенностей культуры отдельного края: «Рязанская губерния по археологическим данным музея»;

- педагогические, ставящие себе целью практически ознакомить дея телей просвещения с приемами педагогической работы в музее;

- музееведческие, полагающие своей задачей выявить на музейном материале историю собирания памятников музея и общие принципы организации музея.

Еще в начале 20-х Н. Воскресенская впервые употребляет термин научной пропаганды в отношении популяризации музейных коллекций. Она же пытается создать некий образ будущего экскурсовода. По ее мнению, руководитель (экскурсовод) должен обладать личной общей подготовкой, чтобы быть в полном смысле слова «учителем», суметь ответить на вопросы экскурсантов; должен быть знаком с музейным делом вообще; должен быть знаком с современными педагогическими подходами к музейному материалу; уметь скомбинировать материал тематически в связи с запросами массы; должен быть творческой личностью.

Итак, просветительная работа, проводимая музеем в этот период, является могучим средством внедрения научныхзнаний в народную массу, выполняя тем самым одну из существенных сторон политико-просветительного плана республики46. В то же время мы видим, что основы музейной педагогики и культурно-образовательной работы музея были заложены именно в начале XX века. В середине 20-х годов музейные работники «ставят опыты» в области методологии экспозиции. Появляются проекты экспериментальных экспозиций М.В. Фармаковского и М.Д. Приселкова, которые имели целью выяснение вопросов экспозиционной теории и методологии. Экспозиция становится своеобразным документом музейного дела.

Разрабатывая новые методы построения экспозиций, авторы анализируют опыт прошлых лет и выделяют следующие методы построения экспозиций: декоративный, сериальный, комплексный или в виде сложного единого памятника. Декоративная экспозиция получила распространение, по мнению исследователей, в ранний период музейного дела, когда не было музейной систематики, а шло лишь накопление материала, В оформлении экспозиции применялся принцип «зрительной гармонии». Материал в таких экспозицияхне был связан внутренним единством, а лишь внешней, зрительной логикой. Зритель должен был любоваться материалом, чем нечто познавать. Когда музейные предметы начинают классифицировать, т, е. наступает период «аналитической систематики» в музейном деле, экспозиции становятся, по определению музееведов.

В первой трети XX века музеи, по мнению теоретиков музейного дела, превращаются в аналитические лаборатории, в которых «музей подводит некоторые синтетические итоги своей аналитической работы и оформляет их в виде комплексной экспозиции, переходящей к изучению симбиоза вещей». Функция экспозиции в этот период — дать общие научные выводы коллективному зрителю.

Назревает текущая задача музея, как учреждения просветительного, где экспозиционная и исследовательская работа уже могут разделиться на самостоятельные отрасли. Организуя свой экспозиционный материал, как целый ряд комплексов, музей, усложняя их, переходит к расширению самого понятия музейного экспоната и включает в свою программу целые дома, дворцы, церкви.

 Сериальная экспозиция.

Цель ее заключалась в том, чтобы выявить все типологическое разнообразие какого-либо музейного предмета. Сериальная экспозиция предполагала выявление доминирующего признака музейных предметов, и оттого, насколько значительнее будет этот признак, зависел успех экспозиции у публики. Признаки могут быть разными, начиная от размера экспоната, его цвета и эволюции материала, из которого он создан, заканчивая его социальной принадлежностью. Язык сериальной экспозиции мог быть достаточно сложен для понимания. Иногда по вертикали раскрывали роль эволюции материала музейного предмета, а по горизонтали — распространение данного предмета в различных слоях населения. Например, «Выставка фарфора». За отправную точку отчета берется эпоха, когда все употребляли пищу из одинаковой глиняной посуды, и далее, через эволюцию материала, экспозиционеры показывают социальное расслоение общества. Кульминацию показа представляют настоящие произведения искусства из фарфора. Сериальная экспозиция имела ряд существенных недостатков, Если для специалиста данная экспозиция была полезна, то для массового посетителя была скучна и однообразна.

 Комплексная экспозиция.

В отличие от сериального подбора, где каждый предмет брался сам по себе и обрабатывался самостоятельно, в комплексе предмет представлял интерес как часть целого, и, стало быть, центр тяжести с одиночного предмета переносился на симбиоз целой группы предметов различного материала и даже различного порядка. Единицей такой экспозиции является «группа простейшего типа», например, письменный прибор, гостиный гарнитур, «группа более сложного типа» — столовая, спальня, И, наконец, «группой самого сложного типа» считались; сражение, танец, свадьба. Если первые две группы — это статичные комплексы, и экспозиционеры имеют дело только с вещами или их комбинациями, то последняя, кроме подлинных вещей, имеет дело сдвижением, звуком, температурой, ритмом. Как передать это? Экспозиционеры 20-х годов советуют «применять фонограммы, киноленты в их воспроизведении на экране некоторых частей комплекса».В экспозиционный комплекс в конце 20-х годов начинают активно включаться, кроме подлинного материала, его воспроизведение в картинах и фотографиях.

 Подлинные памятники сложного типа.

Экспозиционеры, анализируя опыт зарубежных коллег, создают невероятные проекты. Например, появляется такая экспозиционная концепция, вызванная, с одной стороны, желанием сохранить памятник истории, а с другой — отсутствием материальных средств. В танцевальном зале Фонтанного дома в Петербурге планируется разместить домик полунищего дворянина Озаровского, показав тем самым расслоение в самом дворянстве. «Два таких живых экспоната, как Фонтанный дворец и лачуга полунищего дворянина, покажут амплитуду дворянского быта во всей ее громадности».

 Синтетическая реконструкция.

Она также активно стала использоваться экспозиционерами с середины 20-х годов. Ее отличие от комплексной экспозиции состояло в том, что основу комплексной экспозиции представляли подлинные музейные предметы, взаимосвязанные между собой, изъятые из среды бытования целым неразрывным комплексом.

Основу же синтетической реконструкции составляли различные музейные предметы, объединенные лишьте-мой, а не средой бытования. С середины 20-х годов культура начинает расслаиваться.

Исследование эволюции общественных отношений, истории и быта уже невозможно без классового подхода — в основу построения экспозиции был положен социальный принцип. «Социология музейной экспозиции совпадает с социологией научного обобщения. Социологически экспонировать надо для облегчения понимания зрителя». Входят в практику исследовательские выставки отчетного характера, на которых подчеркивается смысл направления работы по сбору материала, по его классификации и обработке. В музеях начинают организовывать «открытые фондовые хранилища исключительно для обслуживания научных работников».

Предпринимаются попытки классифицировать выставки. Вот какую классификацию предлагает Н. Г Первухин, научный сотрудник Ярославского музея, на конференции в 1924 году в Рязани: эпизодические: юбилейные; отчетные: например, «Рассвет и замирание флоры», Новое в музее» и т. д.; тематические: например, « Коллекция фарфора» и т. д.. В июле 1928 года Главнаука составляет методическое письмо по вопросу «О наилучшем выявлении музейных коллекций в отношении обслуживания широких масс (этикетаж и введение иллюстративного материала)». Музейные сотрудники начинают работать над тем, какоблегчить пребывание в музее посетителей.

Они делают первые шаги в области музейной педагогики. «Необходимо в полной мере усвоить мысль о том, что музей является научным и общественно-педагогическим учреждением. И если раньше музейному сотруднику предъявлялось только одно требование — наличие научной подготовки, то теперь этим нельзя ограничиваться: он должен быть и педагогом, если под педагогикой понимать образовательную работу не только среди детей, но и среди взрослых». Вот какой проект был предложен М.В. Муратовым в своем труде «О работе с посетителями музея». При входе в музей надо поместить общий план музея, правила для посетителей, деловые плакаты, поясняющие, в каком порядке и как целесообразнее осматривать музей, сведения о литературе, связанной с музейными коллекциями, извещения о часах коллективных объяснений. Чтобы посетителям в музее не было скучно, надо проводить с ними «музейные игры».

«Музейный работник должен отчетливо представлять себе основные типы музейного посетителя и тщательно продумывать коллекции, выясняя для себя, кому и чем именно может быть интересен тот или иной экспонат» В музеях получают распространение «Книги записей впечатлений и пожеланий посетителей», появляются «Ящики замечаний», куда необходимо было опускать анкеты с ответами на следующие вопросы: Все ли понятно в музее? Нет ли лишних коллекций? Какие изменения нужны в экспозиции?57. Социологические исследования.

Музейные работники делают пробные шаги в музейной социологии. «Для того чтобы успешно вести работу с посетителями, надо правильно поставить ее на учет. Необходимо знать не только количество посетителей, но и их социальный состав, следить за тем, как и в какую сторону он изменяется»58. Музейные работники сталкиваются еще с одной характерной чертой современного музейного посетителя — беспомощностью. В 1928 году выходит в свет сборник методическо-просветительного отдела Государственной Третьяковской галереи «Изучение музейного зрителя», который явился итогом многолетней работы музея по изучению посетителя.

Впервые в данной работе употребляется термин «музейный зритель». Музейные социологи применяют методы наблюдения и анкетирования. Первое анкетирование было проведено среди 1000 посетителей.

которым предлагались самые разные вопросы, целью которых было «составление общего портрета коллективного зрителя», Результатом анкетирования, которое шло в течение 1925 года, стало выявление образа массового зрителя: эстетический опыт невелик, примитивность вкуса. Исследователи подчеркивали, что это не отвлеченный зритель, это зритель различных социальных слоев, так как среди интервьюированных были рабочие, служащие и учащиеся.

Кроме изучения типов музейных посетителей, которое проводилось путем анкетирования, активно использовался метод наблюдения для изучения «циркуляции публики по галерее». Это очень интересное исследование одиночных посетителей, которое выясняло, откуда начинают они осматривать музей, сколько тратят времени на осмотр музея и отдельных экспонатов, какое количество посетителей в музее в течение дня строго по времени, где задерживаются дольше всего и какие залы малопосещаемые.

Суммируя опыт проведенных работ, сотрудники пришли к выводам, что «в общем потоке зрителей исчезли отдельные индивидуумы, сознательно и систематически обозревающие музей, в галерее трудно ориентироваться, где посетитель одиночный скорее блуждает, а не смотрит». И в конце своих размышлений сотрудники Третьяковской галереи полны сил «помочь растерянному зрителю, не только обучая его смотреть картины, понимать искусство, но создать лучшие условия осмотра музея».

Исследование «Учет восприятия картин» Л. В. Розенталя, которое было оформлено в виде методических перспектив и рекомендаций, заслуживает особого внимания. В эксперименте принимали участие студенты университетов. Это был конкретный зритель, определенной социальной группы, возраста и местожительства. Музейному социологу было важно выяснить, какое впечатление производит экспонат на зрителя перед экскурсией и после нее. Учитывались исследователем и субъективные факторы ответа, такие, как случайные ассоциации или настроения самого зрителя; внешняя обстановка, т. е, условия экспозиции и наличие в зале большего или меньшего числа посетителей; общее число показанных картин; место картины в экспозиционном ряду. По итогам исследований были составлены таблицы и диаграммы, которые подтверждали мысль автора эксперимента о том, что музейного зрителя надо воспитывать, прививать хороший вкус, пока этому способствует исторический момент. Музейный персонал.

Попытаемся представить себе образ музейного сотрудника 20-х годов. В музеях работали преимущественно мужчины. Среди членов конференции музейных работников Центрально-промышленной области, а их было 56 человек-только четыре женщины. Очень высокий процент лице высшим образованием. Сотрудники музеев в большинстве случаев избирали и исполняли свое дело по призванию- работали ради самой работы. Вопрос подготовки музейных работников в 20-е годы стоял чрезвычайно остро, ввиду того, что требования музейной работы были достаточно сложными. Многие сотрудники музеев были лишены теоретических знаний. Высказывались мнения в том, что назрела необходимость периодической переподготовки музейных работников и создания постоянного печатного органа при Музейном отделе Главнауки. На конференции поднимаются вопросы; об открытии специального Музееведческого института; организации временных музейных курсов. Высказывается мысль о необходимости «специализации» музейных работников и обучении их педагогико-просветмтельной деятельности. Итак, подведем итоги изучения развития отечественной музеологи-ческой мысли 1917-1928 годов.

В качестве общей характеристики этого периода ее развития следует указать на начальный характер происходящих в ее недрах процессов становления отечественной музеологии. Он выразился в появлении отдельных признаков нового содержания в господствующих тенденциях развития музея, как общественного института.

Этот этап отмечен появлением элементов нового целостного образа «музея — научной лаборатории», в котором проступают признаки «музея — пропаганды коммунистического строя». В общественном сознании тех лет эти элементы были связаны с представлениями о музее, как о способе просвещения масс, и отражены в практике музейного проектирования и научно-образовательных концептах. В изучаемое время обращение к исследованию непосредственно музейной деятельности выразилось в интересе ктеоретическому изучению музейной экспозиции, как способа проведения в массы научного знания, унификации методов учета и хранения музейных предметов, попыткам классифицировать музеи и исследованиям потенциального музейного посетителя.

Н.А. Алимова

Таруса. 9 марта 2013 года.

 Имя этого человека наверняка слышал каждый тарусянин. А многие даже знают, где был его дом и некоторые подробности о нем самом.

Часто можно услышать, что француз Тридон остался в России после войны 1812 года. Но это не так. Иосиф Августович Тридон приехал в Россию в сороковых годах позапрошлого века с целью поступить работать гувернером, благо он хорошо владел французским — это его родной язык, а его должен был знать каждый ребенок в дворянской семье. И он знал своих соотечественников, уже служивших гувернерами.

Родился он во Франции, в городе Лапорг, где окончил фармацевтические курсы, затем был кратковременно на военной службе. Во Франции у него осталась сестра.

Прослужив немного в Москве, И. А. Тридон попал в семью князя Голицына. Стал воспитателем сына старого князя Николая Александровича — Александра, чем и был занят до женитьбы своего подопечного. Брак совершился, но не был удачным, и Тридон прилагал немало усилий, чтобы молодая семья не распалась.

Вспомнив свою специальность фармацевта, Тридон открыл небольшую аптеку в селе Петровском Алексинского уезда, по соседству с Мышегским заводом в имении генерала Гурко, у которого теща была француженка.

Князь Голицын пригласил его как яростного охотника в свое имение, село Рощу, Тарусского уезда. Там Тридон познакомился с семьей Бутурлиных. Побывав в имении Бутурлиных Знаменском (Игнатовское тож), Тридон встретился со своим соотечественником месье Вереманом (по другим сведениям -это Петр Карлович Бальтюс-де-Варимон), по совету которого и перевел свою аптеку в это село, а позднее в город Тарусу. Там же он нашел свою судьбу — будущую супругу Юлию Ивановну Гофман, отец которой имел небольшой магазин в городе Минске.

Кстати, Игнатовское стали называть Знаменским по имени церкви, перенесенной туда из Тарусы. Эта церковь была приходом села Игнатовского и деревни Слащёвки, но приход был мал, доходы мизерные, а здание церкви обветшало и угрожало падением. Исправить уже было невозможно — надо было разбирать и делать заново. У госпожи Нарышкиной, хозяйки дома, на это не было денег, да и правилами церковными тогда допускалась лишь поправка, но не перестройка.

Воспользовавшись тем, что хозяйка имения пребывала в Италии, Тридон обратился к калужскому архиерею Николаю с просьбой о выдаче ему указа на поправку церкви. Живой, энергичный Тридон бесцеремонно вел разговор со своим собеседником, обращаясь к нему «Вы, батюшка», а не как положено «Ваше преосвященство». И все же добился указа. Прискакав в Знаменское, Тридон, не долго думая, дал команду артели плотников, которая была наготове, разобрать церковь до фундамента.

Тарусское духовенство внимательно следило за всем этим и собиралось подать протест и привлечь Тридона к ответственности. Нашелся умный человек, который подсказал — если успеть возвести сруб в 5—6 венцов, то это дело сойдет за перестройку. Тридон усилил бригаду дополнительными плотниками и солидным бочонком винца. Работа кипела весь день и всю летнюю ночь, и к утру сруб был готов.

Не было человека, который бы лучше Тридона исполнял евангельскую заповедь о любви к ближнему и о подаче помощи нуждающемуся и страждущему. Делать добро было у него душевной потребностью. Будучи одно время управляющим имением, Тридон постоянно вступал в конфликты с хозяйкой Е. И. Нарышкиной и беспрестанно упрекал ее за расходы не по состоянию. Правда, надо отметить, что урожаи на полях имения были удивительно высоки от большого количества удобрений.

Когда они совместно руководили постройкой дома в Знаменском, но каждый на свой лад, то граф Бутурлин, приехав в имение, увидел строение совсем непохожее на проект, за который было отдано 100 рублей.

Возможно, это месье Варимон остался после войны 1812 года в России. Перед самой войной он не значится в списках иностранцев, проживающих в Тарусском уезде. По данным В. И. Ассонова на 7 сентября 1812 года, в Тарусском уезде проживало всего 20 человек иностранцев, из них 5 французов, которые жили у нас с 1806 по 1810 год. У Нарышкиных (теши М.Д.Бутурлина) проживал Андрей Равель — профессор математики и Антон Ценць. Как-то зимой Тридон поехал в Москву, и с ним отпросилась Юлия Ивановна — гувернантка дочери Бутурлина Анночки. Всех в Знаменском удивило известие о том, что они обвенчались в Москве.

В подготовке свадьбы Иосифа Августовича и Юлии Ивановны самое активное участие приняли князь Голицын и граф Бутурлин. Давней мечтой Тридона было иметь свою недвижимую собственность. Некоторое время молодые жили в Знаменском, а затем уже в своем доме в Тарусе. Перед свадьбой князь Голицын помог устроить семейное гнездо — дал денег на покупку у помещика Тутышкина дома (это было в 1849— 1850 годах) и прислал из села Рощи всю обстановку. И в дальнейшем князь постоянно помогал Тридону. Тридон принялся поправлять и перестраивать все строение, уже ветхое, и издержал на покупку и перестройку почти весь свой капитал — 9 тысяч рублей серебром.

В декабре 1851 года, 9 числа в семье Тридонов родился первенец — дочка Елизавета, воспоминания которой дошли до нас. Н. Ф. Голицын, узнав, что дочь Тридона начала учиться игре на фортепиано, выслал ей из Москвы в Тарусу инструмент. На зиму семья уезжала в Москву на Большую Дмитровку к Голицыным. Скончалась Елизавета Иосифовна в 1939 году.

У Бутурлиных в Знаменском часто устраивали домашние спектакли, в которых не последнюю роль играл Тридон. Играли французские водевили «Первая любовь», «Правдивый лжец» и др. Главной героиней была княжна Елизавета Михайловна Хилкова, благодаря увлекательной игре и грациознейшей ее наружности спектакли всегда имели успех. Тридон всегда играл роли отцов. Однажды играющий на пианино поляк Кунцевих сбился в одном куплете, который пел Тридон. Тридон, прервав пение, обратился со словами: «Ах злодей! Из-за него не удалось спеть самое лучшее». Актеры и зрители разразились хохотом. Чисто парижский его акцент, хотя и без особо сценических дарований, давал Тридону немалое перед другими артистами превосходство. Шитье нарядов, театральных костюмов было приятной обязанностью матушек и дочерей-актрис. Мужская же половина артистов превращалась в архитекторов, механиков и живописцев. Живописью занимался и сам граф М. Д. Бутурлин с отличным ландшафтным рисовальщиком Битмидом. На спектаклях публика была довольно многочисленная, приезжали даже из отдаленных мест: Серпухова, Высокиничей, Рощи, Салтыкова и др.

Спектакли в Знаменском устраивались с 1831 года. Полагаю, что на этих спектаклях бывали и наверняка участвовали в них и Михаил Яковлевич Хилков, и его друг Ростислав Фомич Голубицкий. Князь М. Я. Хилков был музыкантом и первой скрипкой в своем оркестре из крепостных. А Р. Ф. Голубицкий еще в молодости увлекался музицированием, и они вдвоем отправлялись на беговых дрожках со своими инструментами под мышкой из Тарусы в Москву для участия в концертах, а на следующий день — домой.

В Знаменском увлекались фейерверками, в изготовлении которых Тридон был первой скрипкой. Офицеры пешей артиллерийской бригады, расквартированной в Тарусе, почти каждый день гостили у Нарышкиной, а их командир Петр Иванович Острецов, друг Тридона, давал ему пороха столько, сколько тот хотел, В изготовлении фейерверков Тридону помогали и сам граф, и учитель Федор Иванович Иванов, человек веселого и уживчивого нрава.

И. Тридон был заядлым охотником и содержал свору собак, лошадь, ружья и всю амуницию. Доезжим при его борзых был конюх Бутурлина Семен Максимович. Известны несколько случаев из охотничьих баек о Тридоне. Полуазиат — серб Яни, рассердившись на верховую лошадь, данную ему Тридоном, или просто от неосторожного обращения с ятаганом, привел домой этого коня с полуразрезанной ногой. Поскольку его невозможно было вылечить, то пришлось пристрелить. Бутурлину стало совестно перед своим другом Тридоном, и он подарил ему своего полуарабского жеребца За-играя. Спустя два года брат Бутурлина перекупил для своего конного завода этого жеребца с придачей лошади от завода, которая служила Тридону более двадцати лет.

Часто Тридон с Н. Я. Голицыным засиживался за картами далеко за полночь. И когда все начинали расходиться, Голицын заявлял, что на охоту надо вставать в пять утра, то не стоит уж ложиться. Когда Тридон с Д. И. Долмашевым, который жил недалеко от Алексина, отправлялись на охоту, то супруга последнего «сидела на углях» — боялась как бы они из-за минутной ссоры не перестрелялись. Однажды они до того разгорячились, что Тридон упросил , Дмитрия Ивановича разрядить ружье выстрелом в воздух.

Дом Тридона находился на самом краю города, рядом с лесом по улице Кирпичной. Сейчас это место по улице Луначарского, № 43. На улицу дом выходил торцом, а во двор — большой террасой и парадным крыльцом с белыми деревянными колоннами, которые поддерживали фронтонный треугольник, традиционный в то время. Как и у господского дома в Знамен­ском, дом был окрашен в желтый цвет, а ставни в зеленый.

Участок при доме был очень большой, на котором даже помешался пруд с лодками для праздного катания барышень. На пруду жили лебеди, и в нем было много карасей, а в прилегающих цветниках стояли скамейки и скульптуры. Это место жители называли «Тридонова гора». Тридон сделал к дому пристройку, и в последние годы существования дома в нем жили 3—4 семьи.

Дом был снесен, видимо, около 1975 года. Снесли этот дом и дом художника В. В. Журавлева по улице Луначарского, № 39 как «диссидентские гнезда».

Иногда в Тарусе можно услышать, что строительство кинотеатра «Мир» шло на месте дома Тридона, и это, дескать, как бы причина его сноса. Но дом Тридона был выше, на горе, а на месте кинотеатра был сквер с памятником треугольной формы защитникам и освободителям Тарусы. Ранее сквера была обширная площадь, куда каждую осень съезжались местные помещики верхом на лошадях со сворой собак для охоты.

Вот как описывает «гнездо» В. В. Журавлева дачник, влюбленный в Тарусу, B.C. Шабунин в своей знаменитой рукописи «Моя Таруса»: «Владения Тридона раздробились на ряд самостоятельных участков, один из которых, расположенный в нижней части «Тридоновой горы» и стал в 1915 (1916?) году собственностью Журавлева. (Возможно, именно этот дом Тридон построил для своей дочери, впоследствии ставшей Афанасьевой. — В.Щ.), Через деревянный забор Журавлева, покосившийся и серый от времени, свешиваются ветки густых кустов сирени. С улицы можно усмотреть за ними лишь конек крыши дома, стоящего в глубине участка. Обойдя дом, попадаешь на очень приятную треугольную площадку, позади нее ровную лужайку, с одной стороны которой дом, с другой — большой сарай с сеновалом, а с третьей — овражек. Здесь, у этого овражка, в глубине площадки, стоит большое стройное дерево — пихта, которую все между собой называли «сибирской елью». Под ней простой столик и две скамьи — излюбленное место чаепития и бесед. (…)

Невдалеке от основного дома, через неглубокий овражек, у забора стоял совсем маленький домик, а вернее хижина с небольшим оконцем, мало заметный и носивший поэтическое название «Пер Гюнт». Для человека, любящего уединение или жаждущего тишины, трудно было бы придумать более подходящий укромный уголок!

Дом не велик — 4 комнаты, балкон и мастерская. Пол мастерской был на целый метр ниже полов основного дома и была лесенка в 4 ступеньки. <…> Эти 4 ступеньки лестницы сыграли роковую роль в судьбе художника — он упал на пол мастерской, сильно ушибся, повредил один позвонок. Затем долго лежал в постели и оправиться от этого падения уже не смог —умер в Москве 12 декабря 1967 года. Урна с его прахом захоронена на Тарусском кладбище».

Но вернемся к И. А. Тридону. В Тарусе он был очень любим и популярен, он знал медицину, очень ее любил и лечил удачно. В него верили и постоянно приглашали как врача, и он часто уезжал на несколько дней к больным в дальние углы уезда. Тридон неусыпно предавался лечению всех больных, употребляя Иноземцевские капли, мятный чай, горчичники с трением, иногда с крапивой. Часто эти простые средства помогали неиспорченным медикаментами крестьянам. Удавалось Тридону прекратить рвоту ледяными осколками, глотанием их через 2—3 минуты. По просьбе Тридона граф Бутурлин ходил по крестьянским избам и следил за точным исполнением предписаний лекаря. Всюду Тридон был душой общества, со стариками серьезен, с молодыми весел и первый помощник во всем, с детьми как школьник лазил под стол и прятался в шкафы, был очень подвижен.

Когда Тридон гостил в Салтыкове у сестер, старушек Веселовсих, то они сами топили печь в его комнате и звали его не иначе как «мой друг». Нарышкина взяла к себе в дом бедного старика Петра Карловича Варимона из города Алексина. Тот по духовному завещанию назначил своим наследником Тридона, что не мешало ему в порыве гнева грозить, что уничтожит свое завещание, и однажды он вызвал на дуэль своего наследника, подписав этот вызов: «Г-н Балтюс де Варимон, природный француз, вызывает г-на Жозе-фа Тридона де Ланг!» Но Тридон немного выручил из этого наследства, состоявшего большей частью из просроченных или не по форме писанных денежных документов. Например, на долговой расписке должной алексинского купца Маслова, кредитор Варимон своей рукой написал: «Мошенник!» И документ невозможно было предъявить. Всех исков было на несколько тысяч, но из них Тридон получил не более 600 рублей. Кроме того, он получил еще двое золотых часов, из них одни известного в то время часовщика Ленина.

Приехав однажды из Знаменского в Москву, где у Бутурлиных жила обезьянка и служил негр, Тридон, увидев черную голову, просунувшуюся в приоткрытую дверь, с живым юмором спросил, был ли то негр или обезьянка.

Однажды Тридон, прибыв в Белкино к другу, выслушал приветствие хозяйки и, не поняв ни одного слова, ответил: «Простите, сударыня, но я не говорю по-английски!» — тогда как она очень старалась объясниться по-французски.

Тридон был очень полнокровен и ежегодно пускал кровь из руки, а в год смерти не пустил и умер. Это случилось 16 декабря 1856 года. С утра чувствовал себя хорошо, посетил знакомых в городе, к ночи занемог, сел в кресло, а из носа и рта бьет ключом кровь. Еле вымолвил: «Все кончено».

После отпевания в Тарусском соборе (что для римско-католического иноверца протоиерей Михаил Февралев счел возможным сделать по согласованию с епархиальным начальством) понесли его тело на погост. Несмотря на то, что расстояние было не более полуверсты, шествие продолжалось около часа, поскольку были частые остановки для службы литий по просьбе жителей.

В последний путь Тридона провожало очень много народа и все говорили: «Упал Тарусский столп». А граф Бутурлин сказал, что потерял одного из преданных друзей своей молодости. Похоронили Тридона на старом кладбище, что в конце улицы Садовой, у речки. На его могиле была большая чугунная плита. Сейчас это место застроено домами.

И. А. Тридон был человек религиозный и, живя много лет в России, обрусел и так полюбил Россию, что говорил: «Это моя вторая Родина». Очень веровал в икону Николая Чудотворца и все хотел ее приобрести и тогда, говорил, перейду в православие и дочь перекрещу. Однажды, когда он сильно болел, увидел во сне Николая Чудотворца, который напомнил ему о его обещании. Но он всегда был очень занят, и его желание все откладывалось и так и осталось невыполненным.

Удалось Тридону побывать на своей родине, но лишь кратко. Граф Бутурлин познакомил Тридона с семьей Чертковых, которые собрались летом 1853 года поехать всей семьей в Париж и пригласили с собой Тридона за их счет. Это был подарок — ведь Тридон не был на родине более 30 лет. И у него проживала сестра в Шампани. На третий день по приезде в Париже прошел слух, что население предместий готовит бунт. Глава семейства А. Д. Чертков со своей семьей срочно выехал в Россию, и Тридон увидел из окна поезда лишь колокольню церкви Шампани в родных местах.

Дочь Тридона Елизавета была преподавателем в 1-м городском училище города Тарусы. В 1875 году она вышла замуж за аптекаря Василия Афанасьевича Афанасьева. Бракосочетание состоялось в Петропавловском соборе города Тарусы 23 апреля и поручителем от жениха-провизора, коллежского регистратора В. А. Афанасьева был Павел Михайлович Голубицкий. Об этом факте сообщила директор Тарусского музея семьи Цветаевых, Е. М, Климова, обнаружив его в Тарусском архиве. С 10 лет Афанасьев был определен в фельдшерскую школу, затем работал на медицинском факультете МГУ.

Семья Афанасьевых прожила в Тарусе два года, а затем переехала в Ржев, где купили аптеку, затем вновь Таруса и т.д. Дом Тридона уже называли домом Афанасьевых. У Афанасьевых родились дети: Оля, Толя, Шура, Елизавета и, возможно, были еще дети. Елизавета была замужем за художником В. Д. Шитиковым.

Василий Дмитриевич Шитиков родился в 1874 году, в 1904 году поступил в частную художественную мастерскую К. Ф. Юона. С детства он любил рисовать и читать. Приехав в Тарусу в самом начале прошлого века, он сразу полюбил ее и постоянно писал ее виды и рано утром, и днем, и поздними вечерами.

В стихотворении «Таруса» поэта А.В. Чельцова есть такие строки о Шитикове:

Здесь Шитиков, всегда живой,

Всегда талантливой рукой

Тарусу пишет несравненно

В туманной дымке и в снегах

И в ярких солнечных лучах.

Его торжественные ивы,

Оки сияющей извивы,

Окрестных далей глубина

— Все душу трогает до дна.

Шитиков познакомился с В. Д. Поленовым, часто бывал у: него, а в 1913 году получил стипендию Е.Д.Поленовой на творческую поездку за границу для совершенствования знаний по живописи. Шитиков постоянно живет в Тарусе с 1917 по 1925 год, работает учителем рисования в местной школе. Наверняка он жил в доме Тридона. И Поленов, и Шитиков устраивали свои персональные выставки в Тарусском музее, который в то время размещался в доме Мейн, тетушки сестер Цветаевых.

В. Д. Шитиков дружил с П. М. Голубицким, несмотря на значительную разницу в годах. Под влиянием Поленова и Шитикова Голубицкий также занялся живописью и даже написал два портрета своей красавицы жены, которые исчезли из Салтыкова совсем недавно.

По воспоминаниям жителя Тарусы С. В. Цыганкова две дочери Шитикова Нина Васильевна и Ирина Васильевна жили в доме Тридона до самого его сноса. 

Картины В. Д. Шитикова имеются в Третьяковской галерее, в Русском музее, в музеях Севастополя, Уфы, Рязани, Серпухова. В июне 1963 года его дочь Ольга Васильевна Кидайло подарила Тарусской картинной галерее три акварели и автопортрет Шитикова.

Одну из его картин, привезенную из частной коллекции в Москве, — «Тарусские дали» тарусяне видели в нашем краеведческом музее 24 февраля 2001 года на встрече, посвященной В.З. Власову. Скончался В.Д. Шитиков в возрасте 84 лет под колесами авто.

В.В. Щербаков

Влияние Отечественной войны 1812 г. на дворянскую художественную культуру российской провинции

Культура российского общества начала ХIХ века не была однородной, общей для всех социальных групп. Во-первых, существовало деление на культуру официальную, имперскую, и неофициальную культуру повседневной жизни. Во- вторых, даже в условиях империи, «тюрьмы народов», как её когда-то называли, каждый этнос в той или иной степени сохранял свою собственную национальную культуру. И, в-третьих, в классовом обществе, каким и была Российская империя, каждая социальная общность имела свой культурный мир или субкультуру. Как пишет А. Я. Гуревич, «картина мира… не была монолитной, — она дифференцировалась в зависимости от положения того или иного слоя общества».

Сословно-культурные комплексы социальных слоёв российской провинции начала ХIХ в. различались, прежде всего, своими творцами, а также культурными формами, языком, обычаями, системой ценностей, предназначенными только для определённого потребителя 1 . Доминирующей в этом культурном многообразии и максимально приближённой к официальной имперской была культура дворянского сословия. Она создавалась либо представителями самого этого класса, либо «разночинной» интеллигенцией, выполнявшей социальный заказ господствующего сословия, которое и было основным потребителем элитарных культурных форм, наиболее значимыми из которых в 1-й половине ХIХ в. были литература, живопись, графика, декоративно-прикладное искусство. Главную роль в духовной жизни российского общества на протяжении всего ХIХ в. играла литература, поэтому именно она во многом определяла всю дворянскую художественную культуру, и, как «властительница дум», отражала наиболее значимые общественные события и явления.

В русской литературе в 1810-х годах утвердился романтизм, ставший основой новой фазы её развития. Влияние романтизма испытали практически все писатели т. н. пушкинской эпохи. «Это влияние, начавшееся в предвоенные годы, достигло своего зенита в 1815- 1820 гг.», т. е. его тоже в какой-то мере можно считать результатом событий 1812-1814 гг. «Пришёл» романтизм из Германии, но под впечатлением от разгрома великого полководца, каким, несомненно, был Наполеон, из-под пера русских поэтов-дворян вышло несколько замечательных произведений, в которых Бонапарт предстаёт как романтический герой, символ свободы, славы и величия. Таким изображён французский император в стихотворениях «Наполеон» А. С. Пушкина, «Воздушный корабль» М. Ю. Лермонтова, «Судьба Наполеона» Ф. Н. Глинки.

Конечно, поэтами никогда не снималась с Наполеона вина за бедствия страны и народа. Но, тем не менее, в 20-30-х гг. ХIХ в. на первый план в поэтическом творчестве вышли размышления о великих личностях в войне, и одной из них, несомненно, был талантливый политический деятель Н. Бонапарт, к тому же ассоциировавшийся с Великой французской буржуазной революцией и её лозунгами: свобода, равенство, братство. Именно этим, а не отсутствием патриотизма объясняется столь повышенный интерес к поверженному врагу. К томуже не один только полководец Наполеон удостоился такого внимания. Не были забыты и другие исторические деятели — герои Отечественной войны 1812 г.

Так, А. С. Пушкин посвятил два стихотворения памяти великих русских полководцев – спасителя Отечества М. И. Кутузова и недооценённого современниками М. Б. Барклая-де-Толли, чей вклад в победу, по мнению поэта был не меньше, чем М. И. Кутузова. Целая серия стихотворений, датируемых 20-30-ми годами Х1Х века, была посвящена выдающимся российским военачальникам, и прежде всего героическому командиру партизанского отряда Д. В. Давыдову, который не только удостоился восторженных поэтических похвал за свои подвиги, но и сам был главным певцом доблести русской армии и русского народа в Отечественную войну 1812 года.

Романтизм позволил по-новому осмыслить и осветить вклад русского народа в спасение Российского государства. «Романтизм, выдвинувший… требование народности, отождествлял её с национальным своеобразием, национальной самобытностью, местным колоритом. Понятия «народное» и «национальное» не дифференцировались романтиками. Практически такой подход к вопросам народности был присущ всем виднейшим деятелям русского романтизма этого периода…». Героями первых народно-патриотических произведений были русские воины — простые «труженики войны».

Многие ныне почти забыты, некоторые (их меньшинство) стали хрестоматийными. Но особую ценность для исследователя представляют те произведения, авторами которых являются свидетели или участники военных действий, среди которых немало уроженцев и жителей провинции. Так, непосредственными откликами на войну с французами стали «Песнь воинов перед сражением» курского дворянина и будущего декабриста В. Ф. Раевского (1813), «Военная песнь, написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии» (1812), «Партизан Сеславин» (1812-1825) и «Солдатская песнь, сочинённая и петая во время соединения войск у города Смоленска в июле 1812 года» (1812), автором которых был смоленский дворянин Ф. Н. Глинка.

Последняя из них приобрела такую популярность в народе, что иногда современными исследователями даже атрибутируется как народная. Именно стремление к «русскости», поиск национального колорита, обращение к исконной русской старине пронизывали творчество многих поэтов первой половины XIX в. «Вместе с тем, исследователи отмечают, что проблема народности являлась в те годы одной из наиболее сложных… Понимание народности менялось вместе с жизнью, вместе с развитием литературы, философской и политической мысли». Чем дальше уходили в прошлое военные годы, тем заметнее менялось настроение поэтов. Интерес к подвигу русского народа в войне с Наполеоном постепенно ослабевал. Поэтому стихотворение М. Ю. Лермонтова «Бородино», которое по форме является рассказом русского солдата, стоит в лирике пушкинского времени особняком.

Оно было опубликовано в 1837 г. в журнале «Современник», и до сих пор является одним из самых известных поэтических произведений, посвящённых 1812 году. Однако по вопросу о том, что вдохновило поэта на создание стихотворения и из каких источников он черпал сведения о знаменитом сражении, единого мнения не существует до сих пор. Исследователи выдвигают несколько версий: первая — рассказы о войне родственников (двоюродных дедов, отца и более дальней родни); вторая — общение с тарханскими крестьянами, среди которых были и отставные солдаты, служившие в русской армии в 1812 г., и ополченцы – участники заграничных походов 1813-1814 гг. ; третья – встречи с ветеранами Отечественной войны во время прохождения военной службы (в первую очередь на Кавказе); и четвёртая, совсем уж экзотическая, объявляет стихотворение плодом литературной полемики М. Ю. Лермонтова с Ф. В. Булгариным.

Говоря об источниках «Бородина», следует учесть, что это стихотворение не было создано М. Ю. Лермонтовым сразу в том виде, который стал хрестоматийным. До нас дошла ранняя редакция – стихотворение «Поле Бородина», датируемое 1830-1831 гг., т. е. временем учёбы М. Ю. Лермонтова в Москве. Следовательно, более корректно вести речь, во- первых, об источниках, вызвавших к жизни первоначальный вариант стихотворения, и, во-вторых, о том, что подтолкнуло поэта к переработке текста.

Будучи провинциалом по месту жительства, в детские и отроческие годы, М. Ю. Лермонтов получил первые впечатления о войне прежде всего в тарханский период своей жизни. Исходным источником были, очевидно, рассказы родственников – участников войны, гувернёра – бывшего наполеоновского офицера, и тарханских отставных солдат и ополченцев. В знаменитом сражении принимали участие родственники поэта по материнской линии, представители известного пензенского дворянского рода Столыпиных. С одним из них, родным братом бабушки поэта Е. А. Арсеньевой, отставным офицером артиллерии, саратовским помещиком Афанасием Алексеевичем Столыпиным, М. Ю. Лермонтов был особенно близок. И. Л. Андроников, изучая стихотворение «Бородино», утверждал, что «рассказы Афанасия Столыпина о действиях гвардейской артиллерии при Бородине – вот один из источников, откуда Лермонтов почерпнул сведения о ходе исторического сражения», поэтому сведения эти отличаются документальной точностью. Правда, И. Л. Андроников анализировал содержание окончательной редакции «Бородина», но тоже самое справедливо и для стихотворения 1830 г. По нашему мнению, рассказы двоюродного деда – это не просто один из источников, а первооснова обоих «бородинских» стихотворений, и вот почему. Афанасий Алексеевич Столыпин во время Бородинского сражения был поручиком лейб-гвардии артиллерийской бригады. Когда во время боя был ранен командир одной из батарей этой бригады, командование ею перешло к А. А. Столыпину. Именно он сыграл важную роль в отражении решающей атаки французской кавалерии на Семёновские (Багратионовы) флеши.

По свидетельству прапорщика лейб-гвардии артиллерийской бригады А. С. Норова, «батарейный командир Столыпин, видев движение кирасиров, взял на передки, рысью выехал немного вперёд и, переменив фронт, ожидал приближения неприятеля без выстрела. Орудия были заряжены картечью; цель Столыпина состояла в том, чтобы подпустить неприятеля на близкое расстояние, сильным огнём расстроить противника и тем самым подготовить верный успех нашим кирасирам». Залп батареи А. А. Столыпина подавил огонь французской конной батареи и нанёс большой урон неприятельской кавалерии, которая затем была отброшена атакой русских кирасиров. За отличие в Бородинской битве А. А. Столыпин был награждён орденом св. Анны 2-й степени с алмазами, а также золотой шпагой с надписью «За храбрость».

В наградной реляции сказано, что он «действовал отлично своими орудиями по неприятельской кавалерии и батареям, коих пальбу заставил прерывать» [147, c. 81]. Получить такую награду («Анну» 2- й степени) офицер в чине поручика мог лишь за особо выдающиеся заслуги, то есть А. А. Столыпин, несомненно, был не просто участником, а героем Бородина. И, конечно, его рассказы не могли не произвести огромного впечатления на юного М. Ю. Лермонтова. Такую же роль могло сыграть и общение с другими родственниками — участниками Отечественной войны, с которыми будущий поэт встречался в детстве. Так, в 1820 и 1825 годах, во время поездок на Кавказ, он вместе с бабушкой бывал в доме своей двоюродной тётки А. А. Петровой, урождённой Хастатовой. Её муж, П. И. Петров, в 1812 г. служил в действующей армии, и вполне мог рассказывать любознательному племяннику о событиях наполеоновской кампании. Ещё одним близким поэту участником Отечественной войны 1812 г. был Ж. Капе, гувернёр М. Ю. Лермонтова, пленный офицер наполеоновской гвардии, а значит, очевидец и участник Бородинской битвы.

По мнению П. А. Висковатова, Капе рассказывал своему питомцу о тех битвах, в которых участвовал, в том числе и о Бородинском сражении [158, c. 54]. С первым биографом поэта согласен и В. А. Мануйлов. Исследователь называет Ж. Капе «сержантом в наполеоновской гвардии», который «вместе с французской армией пришёл в Москву, был ранен и остался в России», то есть его действительно следует включить в число лиц, от которых юный М. Ю. Лермонтов слышал о Бородинской битве. Несомненно, рассказы офицеров – ветеранов войны 1812 г. послужили важной основой для создания «Поля Бородина». Но всё же повествование в стихотворении ведётся от лица простого солдата-артиллериста.

И это, по нашему мнению, может считаться указанием на ещё один источник. Среди крестьян в бабушкином имении Тарханы были отставные солдаты, служившие в 1812 г. в действующей армии. Их воспоминания о войне с Наполеоном очень занимали будущего поэта и, видимо, подвигли его сделать рассказчиком именно рядового. Этот факт стал основанием для бытовавшей в советском лермонтоведении гипотезы о том, что рассказы отставных тарханских нижних чинов были единственным источником для обоих «бородинских» стихотворений М. Ю. Лермонтова. Так, П. А. Фролов в своей книге «Лермонтовские Тарханы» пишет: «Под впечатлением всего услышанного Лермонтов в 1830 или 1831 году создаёт стихотворение «Поле Бородина». Повествование в нём ведётся от первого лица – непосредственного участника знаменитого сражения.

Причём делится своими воспоминаниями не офицер и не какой-то «начальствующий чин», а рядовой солдат-артиллерист. С ним Лермонтов мог близко познакомиться только в Тарханах, ибо в Москве, судя по дошедшим до нашего времени источникам, подобных знакомств и встреч не было» [219, c. 32]. Гипотеза эта весьма правдоподобна, но ей противоречит то, что в «Поле Бородина» совершенно отсутствует тот неповторимый народный дух, которым характеризуется более позднее «Бородино». Поэтому безапелляционно утверждать, что это юношеское сильно романтизированное стихотворение было создано исключительно под впечатлением рассказов тарханских крестьян, на наш взгляд, нельзя. Мы полагаем, что у автора «Поля Бородина» был ещё один источник, а именно труды его двоюродного деда – видного военного теоретика Д. А. Столыпина. М. Ю. Лермонтов не встречался с ним лично, так как Д. А. Столыпин умер в 1826 г., однако в московский период своей жизни подолгу гостил в подмосковном имении Столыпиных Середникове, где и мог читать статью своего родственника «В чём состоит употребление и польза конной артиллерии».

Как пишет И. Л. Андроников, поэт «рассказал о Бородинском бое устами артиллериста потому, что был справедливо уверен в той роли, которую сыграла русская артиллерия в исходе Бородинского сражения». Однако вряд ли эта уверенность могла сложиться лишь под влиянием слышанных61 в детстве воспоминаний участников битвы. По мнению военного историка ХIХ в. В. Ф. Ратча, которого цитирует И. Л. Андроников, статья Д. А. Столыпина оказала большое влияние на действия русской конной артиллерии в Бородинском сражении, и, возможно, именно она навела поэта на мысль сделать рассказчиком, а значит, главным героем стихотворения именно артиллериста. Что же касается собственно стихотворения «Бородино», то вопрос о том, почему поэт несколько лет спустя вновь вернулся к теме Отечественной войны 1812 г., пока остаётся открытым. Согласно одной из версий, наиболее популярной в советском лермонтоведении, М. Ю. Лермонтова подтолкнуло к этому общение с тарханскими отставными солдатами зимой 1835-1836 гг., когда поэт, получив отпуск из полка, два месяца провёл в имении бабушки. В качестве наиболее вероятного прототипа артиллериста-рассказчика многие исследователи, в т. ч. С. А. Андреев-Кривич [138] и П. А. Фролов, называют Д. Ф. Шубенина, дальнего родственника кормилицы М. Ю. Лермонтова Л. А. Шубениной, который в 1835 г. вернулся в имение бабушки поэта после 25 лет военной службы.

По мнению П. А. Фролова, поэт, гостивший в Тарханах с 31 декабря 1835 года до второй половины февраля 1836 года, «неоднократно навещал семью своей молочной матери, не раз, видимо, вёл разговоры с участником знаменитой Бородинской битвы Д. Ф. Шубениным. Всё услышанное заставило Михаила Юрьевича переосмыслить давно минувшие события, по-новому взглянуть на роль рядового солдата – истинного защитника Отечества – в разгроме наполеоновских полчищ». Таким образом, считает исследователь, именно общение с Д. Ф. Шубениным побудило поэта вновь обратиться к бородинской теме и переработать «Поле Бородина», «доведя первый вариант до величайшего художественного совершенства».

Подобная версия создания гениального стихотворения имеет право на существование, но вряд ли Д. Ф. Шубенин был единственным солдатом Отечественной войны 1812 г., с которым поэт встречался и беседовал в 1831-1837 гг. 68 именно история гибели купеческого сына Верещагина, подробно рассмотренная нами в главе 1, легла в основу того эпизода романа «Рославлев, или Русские в 1812 году», в котором описываются настроения москвичей, ожидающих вступление французов в столицу после Бородинского сражения. Некий молодой человек агитирует своего собеседника за французов, показывает переведённую на русский язык французскую «прокламацию Наполеона к московским жителям», говорит о желательности организации ему торжественной встречи, и в результате вынужден спасаться бегством от разъярённой толпы.

Однако избежать от народного самосуда «Иуде-предателю» не удаётся. В следующей главе писатель кратко сообщает о том, что люди «казнили одного изменника», который перевёл манифест Наполеона. Таковы были настроения крестьян и горожан, которые М. Н. Загоскин выразил словами одного из московских купцов: «…прежде чем французская нога переступит через мой порог, я запалю их сам своей рукою; я уж на всякий случай и смоляных бочек припас». Если в народном сознании существовало однозначно отрицательное отношение к войне и её инициаторам-французам, то в дворянской среде царили совсем другие настроения. Да и как могло быть иначе, если дворянство это «русским» можно было назвать только условно. Во-первых, ещё со средневековья дворянское сословие в России, как и в прочей Европе, стало многонациональным: об этом лучше всего говорят, например, такие фамилии как Юсупов, Фонвизин, Лермонтов и др.

Начиная с Петра I, после присоединения западных земель, этот процесс ещё более усилился, и к ХIХ в. русское дворянство являлось таковым только по подданству, а не по этническому происхождению. Во-вторых, главным признаком народности как этносоциальной группы является использование единого родного языка, доставшегося от предков. У М. Н. Загоскина же мы находим следующую ироническую характеристику одной из русских аристократок: она «…могла служить образцом хорошего тона… тогдашнего времени. Она говорила по-русски дурно, по-французски прекрасно, умирала с тоски, живя в Петербурге, презирала всё русское, жила два года в Париже, два месяца в Лозанне и третий уже год собиралась ехать в Италию» .

Ни родного языка, ни любви к Родине – сплошное преклонение перед Францией и вообще Европой, к коей Россия, конечно, не относится, потому что она страна «варваров». Правда, писатель отмечает, что с началом военных действий «…тон совершенно переменился… в моде патриотизм… французский театр закрыли, и – ни одна русская барыня не охнула. Все наши дамы… с утра до вечера готовят… корпию и перевязки; по-французски не говорят…». Однако сам автор устами своего лирического героя полагает, что патриотизм – явление временное: «…Что касается до нашего языка, то, конечно, теперь он в моде; а дай только войне кончиться, так мы заболтаем пуще прежнего по-французски». Вообще поначалу война представлялась некоторым провинциальным и столичным дворянам событием, происходящим где-то и с кем-то, что неудивительно, т.к. военные действия велись на достаточно ограниченной территории. Более того, даже для дворян — офицеров она поначалу казалась авантюрным и даже приятным приключением.

Вот что пишет главному герою романа, Рославлеву, его друг – офицер действующей армии: «Я гусарский ротмистр, стою теперь на биваках, недалеко от Белостока, и сегодня поутру дрался с французами… Сегодня чем свет французская военная музыка играла так близко от наших биваков, что я подлаживал ей на моём флажолете (музыкальном инструменте – М.З.); а около двенадцатого часа у нас завязалось жаркое аванпостное дело… французы лезли вперёд, и надобно сказать правду – молодцы, славно дерутся! Один из них с эскадроном конных егерей врезался в самую середину наших казаков… Конным егерям отпели вечную память, а начальника их мне удалось своими руками взять в плен…Что за молодец, братец! …а как любезен, какой хороший тон!… и поверишь ли? Он так обворожил меня своей любезностью, что мне грустно будет с ним расставаться».

Читателя невольно оторопь берёт: это всё, что угодно, но только не война, в которой решалась судьба России! Неужели так же думали и то же чувствовали миллионы русских людей? М. Н. Загоскин ответил на этот невысказанный, но70 напрашивающийся вопрос, показав реакцию провинциального дворянства на известие о начале войны: «- Добрался-таки до нас этот проклятый Бонапартий! – сказал Буркин. – Чего доброго, он этак пожалуй, сдуру-то в Москву полезет. …- Избави господи! – воскликнул жалобным голосом Ладушкин. – Что с нами тогда будет? — А что бог велит, – подхватил Буркин. – Живые в руки не дадимся… …- Помилуйте! – сказал Ладушкин, — что мы, с кулаками, что ль, пойдём? — Да с чем попало, – отвечал Буркин. – У кого есть ружьё – тот с ружьём; у кого нет – тот с рогатиной… …- Да ведь Наполеон тащит за собой всю Европу, – подхватил Ижорский. – Нет, господа, он доберётся и до Москвы. — А мы его встретим, – примолвил Буркин, – да зададим такой банкет, что ему и домой не захочется».

Слова у помещиков не разошлись с делом. Буркин, владелец конного завода, как и обещал, пожертвовал всех лошадей в кавалерию, и сам отправился воевать на своём любимом жеребце. Вступили в ополчение и другие провинциальные помещики – соседи Рославлева: Ижорский, Ильменёв, Ладушкин. Во второй части романа М. Н. Загоскин показал их уже в качестве офицеров московского ополчения, рвущихся защищать Москву от французов: «- Что, господа офицеры, неужели и вас охота не забирает подраться с этими супостатами? Да нет! по глазам вижу, вы все готовы умереть за матушку-Москву, и, ужверно, из вас никто назад не попятится? — Назад? что вы, Григорий Павлович? – сказал один, вершков двенадцати, широкоплечий сотенный начальник. – Нет, батюшка! не за тем пошли. Да я своей рукой зарежу того, кто шаг назад сделает».

И такие настроения сохранялись в среде провинциального дворянства на протяжении всех месяцев войны. Но вот война окончена. Что изменилось? Слова писателя полны иронии: «…Мы отдохнули, и русские полуфранцузы появились снова в обществах, снова71 начали бредить Парижем и добиваться почётного названия – обезьян вертлявого народа, который продолжал кричать по-прежнему, что мы варвары. А французы передовая нация на свете; вероятно, потому, что русские сами сожгли Москву, а Париж остался целым». Но этот внешний «ренессанс» не может заслонить собой тот позитивный сдвиг, который произошёл благодаря войне в общественном сознании. Как пишет М. Н. Загоскин, «теперь мы привыкаем любить своё, не стыдимся уже говорить по-русски, и мне даже удавалось услышать… в самых блестящих дамских обществах целые фразы на русском языке без всякой примеси французского».

Негативная оценка этого исторического романа была, на наш взгляд, несправедливой. Причина предвзятого отношения к «Рославлеву» заключается в том, что российское общественное мнение в 30-е годы ХIХ столетия складывалось не в пользу изображённого в романе единения власти и народа. Не следует забывать, это было время политической реакции, последовавшей за восстанием декабристов и его жесточайшим подавлением. Как результат, возникло противостояние между самодержавным правительством и так называемой «передовой» дворянской интеллигенцией, что нашло своё отражение в возникновении двух тенденций в русской литературе: верноподданническо- монархической в духе теории «официальной народности» (Ф. Булгарин) и либерально-демократической (А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Н. В. Гоголь).

М. Н. Загоскин, выступив, по сути, со своими мемуарами, сделал это не вовремя, за что и подвергся критике, а А. С. Пушкин даже начал писать своего «правильного» «Рославлева», правда, с позиций человека 30-х годов, а не участника войны. Мы же будучи равно далеки от тех проблем, что волновали русских людей в 1812 и 1831 годах, считаем, что роман М. Н. Загоскина имеет и научную и культурную ценность. Если бы он был написан в 1810-х годах, по горячим следам военных событий, то его оценка могла быть совершенно иной, возможно, даже излишне восторженной, несмотря на не очень высокие художественные достоинства. К сожалению, уничижительное отношение к роману М. Н. Загоскина прошло через весь ХIХ в. и было воспринято советским95 На стыке мемуарной и художественной литературы находится и роман М. Н. Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 году», где наряду с главными героями-дворянами реалистично выведена целая галерея второстепенных персонажей – крестьян, купцов, горожан.

Но ни современники писателя, ни литературоведы ХХ в. не обратили, к сожалению, на это внимания, и с позиций революционно-демократических, а впоследствии социалистических упрекали М. Н. Загоскина в якобы идеализации российской общественной жизни начала ХIХ в. в духе теории «официальной народности». Однако при сопоставлении событий 1812 г., описанных в романе, с данными других источников становится ясно, что писатель нисколько не погрешил против истины в угоду идеологии. Он правдиво описал предвоенную жизнь русской провинции, настроения различных слоёв населения до и во время войны, эпизоды сражений и «народную войну», хотя, разумеется, в романе есть и доля вымысла, и определённый субъективизм, на что имеет право создатель художественного произведения. Авторское видение всегда зависит от социального положения творца, поэтому «Рославлев» — это не объективное научное исследование, а взгляд на войну типичного провинциального дворянина. Дворянство же российское на протяжении всей истории империи было главной социальной опорой правящего режима.

Поэтому не стоит ни удивляться, ни возмущаться откровенному выражению верноподданнических чувств писателя. Эти настроения в то время присутствовали и у провинциального, и у так называемого прогрессивного столичного дворянства. Критики же, давая оценку роману спустя десятилетия и даже столетия, нарушали принцип историзма, пытаясь перенести идеалы более поздних эпох на начало ХIХ в. По нашему мнению, роман М. Н. Загоскина, хотя и не отличается высокими художественными достоинствами, тем не менее, правдиво показывает многообразие настроений российского провинциального общества во время войны с Наполеоном. Писатель даёт исторически правдивую оценку происходящему словами и действиями дворян, купцов, крестьян, обсуждающих события войны и принимающих в них активное участие. Именно это96 многообразие мнений, оценок и поступков и делает роман таким же важным историческим источником для исследователя российского провинциального общественного сознания того времени, как и мемуарная литература. Вслед за литературой национально-патриотические мотивы зазвучали и в других видах художественной культуры, таких, как живопись и декоративно- прикладное искусство, которые были наиболее популярны в российской провинции в 1-й половине ХIХ в.

В послевоенные годы художниками было создано огромное количество предметов, тематически связанных с Отечественной войной 1812 г. Большинство из них были выходцами из провинции и (или) помещиками провинциальных губерний, поэтому они хорошо знали вкусы небогатого провинциального помещика, желавшего подражать столичной моде, а значит, видеть на стенах своей усадьбы портреты выдающихся людей, среди которых должны были быть и портреты геройской родни. Кроме портретов в домашние галереи помещали репродукции с картин, изображавших батальные сцены, прославлявшие победы русского оружия. В принципе, всё это было традиционно для дворянского искусства и быта. Новым стало то, что на полотнах рядом с героями-дворянами появились новые персонажи – тоже герои, но крестьяне-партизаны и рядовые русской армии. Вкусы провинциального потребителя отражались и в военной тематике декоративно-прикладных изделий, таких как настенные барельефы, разнообразная посуда из фарфора и хрусталя, вазы, мелкая пластика, массовое производство которых было налажено вскоре после войны. Эти произведения мы разделили на 3 группы в зависимости от сюжета: 1) портретные изделия, украшенные изображениями участников войны; 2) мемориальные предметы, запечатлевшие память об отдельных событиях Отечественной войны и заграничных походов русской армии; 3) сатирические произведения с карикатурными изображениями побеждённых французов.

Производство этих предметов велось в промышленном масштабе, потому что они пользовались постоянным спросом в течение нескольких десятилетий. Многочисленность этих изделий свидетельствует об их широчайшей популярности среди дворян, 97 причиной которой также являлись патриотические настроения в послевоенном российском обществе.

Само производство подобной продукции зачастую имело провинциальную локализацию, например, фаянсовый завод Ауэрбаха располагался в селе Домкино Корчевского уезда Тверской губернии, хрустальный завод Бахметьевых работал в селе Никольское Городищенского уезда Пензенской губернии. Для дворянского сословия военное прошлое было не только прошлым, но и продолжало оставаться настоящим, слава предков была в то же время и славой их потомков.

Поэтому памятники войны были не воспоминаниями о событиях и людях 1812 года, а их повторением и продолжением здесь и сейчас. Подтверждением того, что война была частью повседневной жизни провинциального дворянства, являются те предметы быта, которыми они себя окружали. Картины, вазы, гравюры, посуда, чернильницы и карандашницы выполняли не столько декоративную функцию, сколько мемориальную и даже пропагандистскую. И в общественном сознании, и в общественном бытии дворянского сословия патриотизм, возникший в годы борьбы с наполеоновской Францией, закрепился и сохранялся долгие десятилетия. Это было характерно как для столичного, так и для провинциального дворянства, массово служившего в 1812 г. в армии и в ополчении, а после долгие годы вспоминавшего то славное время.

Захарова М.Е.

История имения Истомино

Проезжая по дороге Таруса — Роща, в семи километрах от города, невольно обращаешь внимание на храм, стоящий на холме. На этом же холме видны очертания старинного парка, в зелени которого скрывается усадьба Истомино, сохранившаяся до наших дней благодаря тому, что с 1918 года на ее территории располагается школа. Были потери, перестройки, но усадьба и парк сохранили свои черты. История усадьбы — это история жизни ее владельцев, создававших этот райский уголок в течение полутора столетий.

Известно, что каменная церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы с приделом Николая Чудотворца была построена в 1725 году на средства прихожанина помещика Ивана Петровича Толстого. Каменная церковь построена на месте бывшей там деревянной церкви, пришедшей в полную ветхость. Об этом сообщает «Ведомость о церквях Тарусского духовного правления 1838 года». В 2005 году при постройке дома на склоне холма в 200 м от алтаря церкви был вырыт котлован, который открыл остатки большой деревянной постройки, пострадавшей от пожара. Поскольку в XIX — XX веках на этом месте был сад или поле, никогда ничего не строилось, то можно предположить, что были открыты остатки деревянной церкви. К сожалению, более подробное исследование находки не проводилось.

В августе 1825 года отец Ивана Петровича Петр Андреевич Толстой, соратник Петра I, получил титул графа. Известно, что царь даровал в разное время ему 1695 дворов крестьянских с землями, удостоил ордена Андрея Первозванного, ценя очень высоко своего сподвижника как государственного деятеля — сенатора, дипломата, начальника Тайной канцелярии. Не забывал Петр Андреевич похлопотать и о сыне своем, Иване Петровиче.

Был Иван Петрович Толстой собственником имения или нет, пока нельзя утверждать точно, но в любом случае после ареста Толстых в апреле 1727 года было проведено следствие, и по указу императрицы Екатерины I, подписанному ею в день смерти И. П. Толстого, значилось: «Оные Антон Девиер и Петр Толстой лишаются чести, чина и данных деревень, посланы в ссылки за караулом в указанные места». На Соловки был выслан и Иван Петрович. 28 мая 1728 года Иван Толстой просит в письме о снисхождении к нему ввиду тяжкой болезни. Умер он 7 июня. 30 января 1729 года умер и Петр Андреевич Толстой.

Таким образом, после 1727 года Истомино было изъято и стало дворцовым. В память о бывшем владельце остались только церковь и деревянный дом, в котором в период екатерининских реформ заседал земский суд и находилось уездное казначейство, но казну было решено для сохранности держать в подвалах церкви.

В начале 80-х годов XVIII века в России происходят большие изменения. После административной реформы 1775 года, когда вместо 20 губерний было образовано 50, каждая из которых делилась на уезды, значительно вырос штат должностных лиц, дворяне получали дополнительные доходы от должностей по службе и при дворе. В 1785 году дворяне стали самой привилегированной частью населения благодаря «Жалованной грамоте дворянству». Екатерина II, кроме того, своим сторонникам передала большие земельные владения, 850 тысяч душ крепостных. В правление Екатерины II дворянство приобрело все признаки сословия. Оно имело сословный и независимый от коронной администрации суд, избирало из своего состава лиц на коронную службу в местных учреждениях и имело право петиций о своих нуждах самому государю через специально избранных депутатов.

Многие дворяне занялись своими вотчинами, поместьями, полученными в свое распоряжение. Сады и парки стали предметом гордости и престижа, объектами, отражающими степень благосостояния владельца, уровень его культурного развития. В конце XVIII — начале XIX века в Тарусском уезде было достаточно много крупных владельцев. Это владельцы Рощи и Барятина братья Голицыны — Михаил Михайлович и Александр Михайлович, у которых к 1799 году значилось 1545 и 1630 крестьян. Кроме них крупнейшими помещиками были А. М. Прозоровская (2160 душ), Щербатовы (840 душ), граф В. П. Мусин-Пушкин (819 душ), Ф. С. Чаплин (729 душ) и другие соответственно.

Е. Р. Дашкова, Нарышкины, Голицыны, Щербатовы представляли слой вельмож Екатерининского века. Таким же вельможей был и Николай Иванович Маслов (1734—1803), которому в 1780 году было даровано дворцовое имение Истомино. Он был сенатором, главным директором Межевой канцелярии. (Земли Маслов имел в Московской, Рязанской, Тамбовской губерниях.) В Тарусском уезде у полковника Николая Маслова в 1779 году значится вотчина Гурьево. Имение Истомино досталось Николаю Ивановичу в запущенном состоянии. Оно включало в себя село Истомино, деревни Слободку, Бортники, Ложкино, Пчеленки, всего 91 двор, 447 мужских и 416 женских душ, была пчельня, залежи строительного камня, много леса, плодовитый сад. Дом ветхий, деревянный. Но расположение усадьбы идеально подходило для осуществления модной затеи — паркостроительства. Николай Иванович, как и большинство помещиков того времени, занимался обустройством усадьбы, закладывал парк и строил каменный дом в соответствии с требованиями эпохи.

Для владельцев имения с хозяйственной точки зрения парко-строительство было дорогой забавой. Ведь парк, не принося дохода, требует больших затрат. Прежде всего потому, что это сложнейшее инженерное сооружение. Для благополучного функционирования парка и усадебной территории необходимо было разработать дренажную систему. Она сохранилась до сих пор, хотя сильно оплыла. Это система рвов и валов, по которой шел сброс излишков воды из парка в овраг. В этом овраге, обсаженном кустарником и отделявшим усадебную территорию от села, были обустроены пруды. Они спускались каскадом к реке Тарусе, их дно было вымощено плитами и кирпичом, питались пруды ключами и сбросом воды по дренажной системе.

Для того чтобы еще больше возвысить парк и усадебную территорию над примыкающим полем, архитектор с помощью искусственных террас, четырех ступеней, спускающихся к реке, сделал возвышение доминирующим над окружением.

Таким образом, прежде чем начать посадку деревьев, обустройство полян, аллей, павильонов, гротов, была проведена большая работа по преобразованию ландшафта. Общие очертания парка сохранились до наших дней. Растет на территории усадьбы много вязов, тополей, лип уже 200 лет. Благодаря таким старожилам просматривается планировка пейзажного парка. В дополнение можно отметить, что план подмосковной усадьбы Валуево, созданной в этот же период Мусиным-Пушкиным, практически совпадает с истоминским парком, только больше по площади.

Хорошо известно, что в начале XIX века усадебное строительство практически прекратилось. Причиной этого были войны, перемены вобществе, экономическое положение страны. Наследниками сенатора Маслова стали его дочь Александра Николаевна, в замужестве Хитрово, и внук Николай Захарович Хитрово. По отцу Николай Захарович происходил из древнего дворянского рода, ведущего родословную от Эду-хана, выехавшего во второй половине XIV столетия из Золотой Орды и перешедшего на службу к Великим князьям.

В Калужской губернии род Хитрово, кроме земель под Алексином и Калугой, имел родовую вотчину в селе Григоровском у Пе-ремышля. Николай Захарович начал службу в лейб-гвардии Конном полку. Был пожалован во флигель-адъютанты, состоял в свите Павла 1 и Александра I. На обедах и балах у государей бывали и дочери М.И. Кутузова. Прасковья и Анна были жалованы фрейлинами в 1798 году, о чем писал Михаил Илларионович в письме от 21 декабря 1798 года.

11 января 1803 года состоялось бракосочетание Николая Захаровича Хитрово и Анны Михайловны Кутузовой, где присутствовали император, обе императрицы и великие княжны — Мария и Екатерина Павловны.

Михаил Кутузов постоянно опекал молодую семью, посылал денег дочери, давал советы по службе зятю: «Ведя себя очень осторожно, не горячись, не имей ни к кому в полку особого пристрастия. Будь с теми познакомее, которые побольше знают службу, остерегайся худых советов». С 1805 года Николай Захарович принимал участие в Русско-турецкой войне. С1808-го — состоял дежурным полковником при Главном корпусе Молдавской армии. Жена, Анна Михайловна, часто находилась рядом с ним и с отцом, М. И. Кутузовым. Это видно из его писем. Так, Анна Михайловна после своего приезда в Фокшаны в 1809 году возвращалась в Петербург через Горошки, имение отца на Волыни, где она провела месяц. В это время Николай Захарович находился на излечении после битвы под Браиловом. В сентябре 1809 года Н. 3. Хитрово был уволен со службы по болезни с мундиром и чином генерал-майора.

Хитрово в Петербурге, снова при царе, в свите при дворе. Но в конце 1810 года внезапно наступает опала. Причины называют разные. Многие передавали слухи о том, что «была связь с делом госсекретаря М. М. Сперанского, обвиненного в сношениях с Наполеоном, чему не верили даже его злейшие враги». В записках И.А. Безсонова, опубликованных как рукописи из собрания С.Д. Полторацкого, содержится подобная информация о Н. 3. Хитрово: «Им передана была французскому послу Коленкуру — скорее из болтливости, к чему он был склонен — важная тайна, до приготовления к войне 1812 года касавшаяся».

Таким образом, до 1811 года Николай Захарович в силу занятости на службе, участия в войнах не мог лично заниматься своими имениями. Положение меняется после опалы. Хитрово сослали в Вятку. Там он занялся историей, даже опубликовал работы по истории Вятки, где описал весенний праздник Свистунья, ставшим всенародным праздником в этой местности, впервые сообщив о вятской дымковской игрушке для свиста. Заметки были опубликованы в «Трудах и записках Московского общества истории и древностей российских». С этим обществом Хитрово до конца жизни сотрудничал, как и с профессорами Московского университета. Он стал действительным членом Московского общества истории и древностей российских и почетным членом Императорского Московского университета.

25 ноября 1811 года Хитрово переведен в Калужскую губернию, в Тарусский уезд. Месяца два семья жила в Тарусе, так как надо было устроить в усадьбе жилище, пригодное для жилья всем семейством, ведь хозяева в доме давно не жили. В свое имение Истоми-но вместе с семьей — женой Анной Михайловной, сыновьями Михаилом, Федором, Александром, толпой гувернеров и гувернанток Николай Захарович переселился только в начале 1812 года.

Для Тарусского уезда появление петербургского сановника, необычной, яркой личности было событием. В Петербурге вся обстановка дома была блестящая, Анна Михайловна «неудержимо любила вихрь света», как вспоминали современники, не пытаясь это скрывать. Французский театр и его актеры чрезвычайно интересовали ее. В столице она становилась француженкой и по поведению, и по языку. Но, живя в Вятке и в Тарусе, Анна Михайловна прекрасно говорила и писала на русском. Таким же противоречивым характером обладал и ее муж Николай Захарович.

Так, в воспоминаниях И.А. Безсонова, отец которого был в 1812 году тарусским земским исправником, идет речь о том, что Н.З. Хитрово при известии о начале войны с Наполеоном «не унывал, радостно слышал об успехах Наполеона, выкинул флаг с его именем. Ясно, что в тогдашнее время это вело к бунту от крестьян или к расстрелу по военному положению. Отец мой, видевший, что это происходит скорее от легкомыслия, умолял не губить себя и его, как земского исправника обязанного иметь надзор за Хитрово». Такое поведение могло быть следствием слишком либерального склада Николая Захаровича, ожидавшего от войны с Наполеоном перемен в государстве. Но в то же время в документах Тарусского уездного суда упоминается о крупном пожертвовании Н. 3. Хитрово — на нужды армии он пожертвовал своего жалованья по ордену Иоанна Иерусалимского. Хитрово участвовал в формировании ополчения. Его письма все еще вскрывались, о посещениях и передвижениях доносилось начальству. На выезд из губернии надо было получить разрешение губернатора. Такое разрешение Хитрово получил благодаря хлопотам Кутузова.

В письме от 19 августа 1812 года из Гжатска Михаил Илларионович выражал тревогу по поводу пребывания семьи вблизи театра войны, где можно легко подвергнуться опасности. Уезжать надо было, по его мнению, «во что бы то ни стало». Поэтому в письме появляется приписка: «Если бы случилось так, что Николай не получил бы разрешения губернатора на выезд, то вы должны уехать одни. Тогда я сам улажу дело с губернатором». Так и случилось. Уже 30 августа и его превосходительство калужский гражданский губернатор по приказанию его светлости главнокомандующего князя М.И. Голенищева-Кутузова предписал «находящегося под надзором генерал-майора Хитрово препроводить в нижегородские его деревни». Усадьба снова опустела. После освобождения Смоленска Николай Захарович был прощен государем и в феврале 1813 года направлен в Могилев для формирования запасных эскадронов. Анна Михайловна вернулась в Петербург к матери.

И после смерти М.И. Кутузова его авторитет и слава отражались на отношении к семье Хитрово. Анна Михайловна, к сожалению, не всегда достойно использовала память об отце.

До последних дней своих М.И. Кутузов не оставлял забот о своих дочерях. И жена его, и дочери привыкли к роскоши, светскому образу жизни, соответственно и долги были большие. В последнем письме от 11 апреля 1813 года Кутузов сообщает, что высылает 10 тысяч талеров на уплату долгов «Аннушке 3 тысячи, 3 тысячи Парашеньке — всем, кажется, по надобностям». Кутузов был уверен, что император Александр никогда не допустит того, чтобы кто-нибудь из детей его в чем-нибудь нуждался. Но на прошении дочерей о помощи рукой Аракчеева было начертано повеление царя: «Оставить без ответа». Анна все-таки получала часть отцовской пенсии, но, привыкнув к роскоши, почти всю ее оставляла за долги. Жить хотелось шумно, по-европейски.

Такой образ жизни семья Хитрово вела и в Истомине, куда вернулась в 1814 году. В имении семья жила до 1821 года. За это время произошло довольно много событий, о которых сохранились документы и воспоминания.

Николай Захарович активно благоустраивал усадьбу. В 1815 году он подал прошение «об обновлении на свой счет приходской церкви Успения в Истомино». Началась перестройка в классическом стиле. Были достроены боковые четырехколонные портики с треугольными фронтонами, над ними пробиты полукруглые световые люнеты с круглыми медальонами по бокам, трехъярусная колокольня также была перестроена, фасад церкви преобразился. Обновлен был и иконостас.

Здание усадьбы также приводится в порядок. В планировке этот загородный дом был недостаточно большой и удобный для семейства, привыкшего жить по-столичному! Балы и маскарады выносятся на двор, который обустраивается именно с таким расчетом, чтобы расширить небольшой зал в сад и на площадку. С южной стороны дома, на въезде в усадьбу, в обрамлении из известняка встраивается в ограду грот «Руины», как в Александровском саду Москвы у Кремля В парке и в саду появляются аллеи, поляны среди небольших рощ, смотровой холм с беседкой в очень красивом и живописном месте, все в соответствии с модными веяниями. Пейзажный парк Истомино полностью соответствовал требованиям нового стиля.

Хитрово имел определенную репутацию — либерала, очень образованного, имеющего обширную библиотеку, выписывающего журналы и книги, имеющего связь с Московским университетом. Да и образ жизни, петербургские привычки светского человека немаловажное имели значение и влияние на уездное общество. В доме всегда жили бедные барышни-компаньонки для обучения и воспитания, Анна Михайловна великодушно делилась с ними всем, что умела и знала. Часто она приглашалась в семьи дворян быть крестной матерью, в чем не отказывала. Для обучения сыновей нанимались многочисленные гувернеры и гувернантки.

Праздники и маскарады проводились со всевозможными затеями, такими, например, как «шест с призами», о нем вспоминают современники. Большой праздник устроен был по приезде жены М.И. Кутузова Екатерины Ильиничны в 1818 году. К этому времени Николай Захарович был избран уездным предводителем дворянства. «Прием был сделан в Тарусе истинно царский. Звонили в колокола, духовенство в облачении ждало у входа церкви с крестами, народ выпряг лошадей и вез на себе карету. Вот какова была тогда народность Кутузова».

Николай Захарович много внимания уделял развитию образования в уезде. Благодаря его хлопотам, собранным средствам в 1819 году было учреждено уездное училище. Добровольных пожертвований было собрано 1305 рублей, разными лицами пожертвовано было еще 221 рубль. Кроме того, тарусское дворянство определило в пользу училища вносить ежегодно по 1186 рублей в течение 10 лет, жертвовали граф И. Л. Ворондов-Дашков, князь М. Я. Хилков, Е. Н. Нарышкина, А. Сумороцкий, Прончищевы, Жихаревы и др. Первое учебное заведение стало успешно действовать. В последующем году 5 июля профессор Московского университета Николай Андреевич Бекетов присутствовал на предварительных испытаниях по всем предметам. Отличившимся учащимся Почетный смотритель Н. 3. Хитрово вручил пожертвованные для этой цели книги. Его портрет как основателя и благотворителя по предписанию тарусского начальства был поставлен в училище. После торжеств знатнейшие особы всех сословий были приглашены в дом Хитрово к обеденному столу.

Николай Захарович и в другом своем имении Калужской губернии — селе Григоровском Перемышльского уезда, деревнях Жело-хово, Ильено — оказывал помощь крестьянам в облегчении их труда и быта. В Лютиковом Троицком монастыре открыл церковно-приходскую школу и ремесленную мастерскую. Там же он на свои средства реставрировал старинный иконостас, который по исследованию Леонида Кавелина был сделан лучшими царскими иконописцами во главе с Симоном Ушаковым.

Мы видим, что Николай Захарович проявил себя как либеральный, активный общественный деятель, сторонник просвещения и образования среди разных слоев населения — от дворян до крестьян, заботился он и о духовности, восстанавливал церкви, реконструировал иконостасы. Кроме того, Хитрово состоял в Библейском обществе, которое играло тогда большую роль. В последние годы жизни были написаны им две брошюры: «Перемышльский Лютиков монастырь» (он был создан в XVII веке стараниями Богдана Матвеевича Хитрово), и «Наставления, в какие дни читать Евангелие».

В 1821 году Хитрово после неудачных для него выборов в предводители дворянства продал истоминское имение, купил в Москве на Яузском бульваре у княгини Щербатовой большую городскую усадьбу. Там он тоже активно начал обустройство, наметив «на вольном месте» площадку для рынка и специальных построек для этого. В селе Григоровском, своей вотчине, он продолжал заниматься хозяйством, перевел туда часть библиотеки, портреты и картины. Но в 1826 году Николай Захарович умер, был похоронен в усыпальнице рода Хитрово—Лютиковом Троицком Перемышльском монастыре.

После его смерти Анна Михайловна оказалась в затруднительном положении. За долги она постепенно потеряла почти все имения, жила у родственников и совершенно расстроила свои дела. В обществе Анну Михайловну называли не иначе как «несносной вестовщицей», «язвой общества», обвиняли во многих неблаговидных поступках. Анна Михайловна была не просто разносчицей новостей, но спешила сообщить прежде всего пасквили и клевету. Даже сам государь разгневался, узнав о ее «попрошайничестве» и обращении к иностранным послам с просьбой о помощи дочери избавителя Европы. В конце концов Анну Михайловну перестали принимать в приличных домах. Даже ее племянница Дарья Федоровна Фикельмон была в отчаянии от такого родства. Современники обвиняли Хитрово в том, что из-за ее письма к государю со стихами Лермонтова «Смерть поэта» и подписью «Воззвание к революции» поэта сослали на Кавказ.

Пережив мужа на 20 лет, Анна Михайловна окончила свои дни в бедности. Умерла она в 1846 году и похоронена в Сергиевской пустыни близ Петербурга. Анна Михайловна оставила у современников противоречивые воспоминания. С одной стороны, милая, воспитанная, образованная, с другой — избалованная, привыкшая к роскоши, склонная к интригам и сплетням светская «язва общества». Неудивительно, что «Хитровы в супружестве жили дурно», по свидетельству Безсонова. Анна Михайловна не склонна была заботиться о благосостоянии имений и очень скоро стала продавать имения на уплату долгов. Даже городская усадьба в Москве была заброшена, распродана на участки, превратившись со временем в знаменитый Хитров рынок. Подобная судьба ждала бы истоминскую усадьбу, если бы Н. 3. Хитрово не продал ее раньше.

В 1821 году владельцем усадьбы стал Степан Антипович Быхо-вец, действительный статский советник, бывший в 1813—1818 годах губернатором в Нижнем Новгороде. Вместе с семьей после отставки он поселился в Истомине. Его жена, Мавра Егоровна, была на 23 года моложе. Так что с воспитанником мужа, племянником Григорием Андреевичем Быховцом, разница была всего в 7 лет. Жили все большой дружной семьей. У Григория Андреевича и его жены Натальи Федоровны (в девичестве Вороновой) дети рождались весьма благополучно.

Степан Антипович Быховец последние годы сильно болел и умер в 1828 году на 65 году жизни, был похоронен в самой Успенской церкви села Истомино, в правом притворе, а на это требовалось особое разрешение и при особых заслугах перед церковью или государством. Быховец, как мы видим, это заслужил.

Мавра Егоровна Быховец, урожденная Крюкова, по мнению Бутурлина, стала прототипом героини И. П. Мятлева в стихотворной сатирической поэме «Сенсации и замечания госпожи Курдю-ковой». Современникам было ясно, что имеется в виду тип русской провинциалки с претензиями на аристократизм, перемешивающей русские фразы с французскими и имеющей своеобразные привычки и воззрения. Но это была добрая, хлебосольная московская барыня, заботящаяся о близких. Внешний облик ее был весьма примечателен. «Она стригла седые, но густые свои волосы по-мужицки, носила мужскую широкополую белую шляпу и у себя дома почти не выпускала из рук длинного черешневого чубука и трубки с табаком. Сложения она была тучного, с двойным подбородком, тонким правильным с горбом носом и держала голову откинуто назад, как бы от привычки повелевать, что действительно было ей привычно в отношении к супругу, Степану Антиповичу. Осанкою и профилем она напоминала портреты Екатерины Великой».

Григорий Андреевич Быховец, отставной капитан, и Наталья Федоровна имели много детей. Старшая Екатерина была 1820 года рождения, а младшая Эмилия — 1841 года, десятый ребенок в семье. В имении семья жила постоянно. Летом приезжали гости, устраивали балы, развлечения. Можно легко сделать представление о характере и деятельности Григория Андреевича благодаря многим документам, публикациям.

Как писал Бутурлин, Г. А. Быховец был не чужд интереса к научной и общественной жизни. И это действительно так. В тридцатые годы XIX века Быховец начинает исследования в области геологии, ведет розыск полезных ископаемых у себя в имении, показав тем самым передовые взгляды для своего времени. Дело в том, что с начала XIX века в геологии были выдвинуты новые задачи. Во-первых, окаменелые остатки организмов стали предметом внимания и изучения. С другой стороны, геологам было необходимо распределить все известные напластования по отдельным формациям или системам. В Калужской губернии еще в 90-х годах i XIX века губернатор П. П. Долгоруков был инициатором поисков каменного угля, имея в виду дороговизну дров. В 40-х годах уголь в Московской и Калужской губерниях искали особенно активно. Вольное экономическое общество включало в программу своей деятельности отыскание и использование минеральных богатств.

Именно это активно делал Григорий Андреевич. В его имении проводили исследования несколько геологов. Кроме того, сам Быховец печатал научные статьи, сотрудничал с Вольным экономическим обществом, доставляя образцы минералов и пород, добытых в окрестностях Истомина.

В 1836 году Быховец напечатал научную статью, где описал месторождение мраморовидного известняка в своем имении. Подробное описание содержит утверждение, что такого мрамора не было найдено нигде и залежи его обширны, хотя перемежаются с обыкновенным грубым известняком. Но в 1837 году в очередной статье Быховец уже склонен считать свой мрамор породой попроще — мелкозернистым доломитом, да и залежи не были так обширны, как казалось до этого.

Григорий Андреевич приказал отполировать доску «такого слоя доломита, на поверхности которого явственно можно увидеть не только роды сих мелких животных, но и в каком положении оные всемощную стихиею застигнуты и превращены в каменную массу». В 1841 году в Калужской губернии изыскания угля проводил геолог Оливьери. Посетил он и имение Быховца на реке Велье, где были заложены шахты и шурфы. Оливьери заключил, что большая часть угольных слоев, если они и будут найдены, будут плохого качества и составят не больше полуметра. Для Григория Андреевича это заключение было разочарованием. Но он не успокаивается, пытаясь использовать свои труды для получения хоть какого-нибудь дохода. То он объявляет о разыскании пород камня, пригодного для литографий, то устраивает мастерскую по резьбе из камня различных изделий. Настойчивый в своем деле помещик села Успенского (Истомина) отставной капитан Быховец смог в 1840 году преподнести Государю Императору вазу, «обделанную его, Быховца, мастерами, из мрамора в том имении находящегося, десяти различных родов, так называемых подмосковных русских мраморов. Быховец получил драгоценный бриллиантовый перстень».

Любопытна еще одна публикация Г. А. Быховца в «Калужских ведомостях». Это заметка «Оптическое явление или зеркальность воздуха». В ней автор сообщает о замеченном в нескольких местах Тарусского уезда мираже в виде волнующегося моря. Григорий Андреевич сам был свидетелем этого явления, как и «ехавшие в то время к соседям две молодые образованные дамы, нарочно остановившиеся, дабы насладиться этим прекрасным зрелищем». Автор дает подробное описание и характеристику оптическому явлению. Статью можно назвать научно-популярной.

Григорий Андреевич проявил себя человеком просвещенным, образованным в разных областях, деятельным и несколько восторженным. Как писал М. Д Бутурлин, «человеком он был не без теоретико-научной начитанности, но никуда не годящимся на практике».

В 1842 году Быховец был избран уездным предводителем дворянства. Одна беда — средств не хватало катастрофически. Детей много, всех надо содержать, обучить, выдать замуж девиц. Имение начало дробиться. Вот уже Мавра Егоровна продала в 1837 году свою часть имения Васильчиковым, поселилась в Москве, в доме генерала Павленкова. Старшая дочь Екатерина и некоторые дети жили при тетушках.

Но, даже переселившись в новый небольшой деревянный дом в сельце Пчеленки, неподалеку от истоминской усадьбы, семья Быховца ведет прежний образ жизни — балы, гости, поездки, научные занятия Григория Андреевича. Очень часто в Истомине гостил брат Натальи Федоровны — Никита Федорович, был восприемником нескольких детей Быховцов.

Вероятнее всего, именно его дочери Елизавете было адресовано письмо Екатерины Быховец из Пятигорска от 5 августа 1841 года: «Безценный мой дружочек Лизочка! Как я тебе позавидовала, что ты была в Успенском. Воображаю, как мамаша тебе обрадовалась. Ваш бал был очень хорош…»

В этом же письме Екатерина Григорьевна описывает свои встречи с М. Ю. Лермонтовым в Пятигорске и случайную встречу в Же-лезноводске накануне гибели поэта: «Уезжавши, он целует мою руку и говорит: «Кузина, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни». Это было в пять часов, а в восемь пришли сказать, что он убит». Об этой встрече свидетельствуют воспоминания Э. А. Шах-Гирей, В. И. Чиляева. Екатерина Быховец очень напоминала Лермонтову Вареньку Лопухину, чувства к которой поэт сохранил до самой смерти своей. По свидетельству современников, Екатерина Быховец, эта «прекрасная смуглянка», имела много поклонников из лермонтовского кружка. В 1844 году она вышла замуж за Константина Осиповича Ивановского, жила в Казани, Владимире, Петербурге и умерла в 1880 году в Кронштадте. Судьба ее сложилась благополучно, хотя жила она не очень богато.

Судьба Григория Андреевича и Натальи Федоровны прослеживается по многочисленным прошениям об оказании помощи от Дворянского депутатского собрания на обучение дочерей и определение их в казенное учебное заведение. Степан Григорьевич определен был на военную службу; Вячеслав, закончив Калужскую мужскую гимназию, определен на гражданскую службу. Из восьми дочерей замуж вышли только три старшие. Быховцы, окончательно разорившись к концу 40-х, переселились в Москву к Мавре Егоровне, все в тот же дом генерала Павленкова. А после смерти тетушки в 1853 году снова вернулись в Тарусу.

Последняя публикация Григория Андреевича — статья «Благоустройство Тарусы», где он снова подробно и со знанием дела описывает нововведения на тарусской мельнице, описывает Тарусу и ее улицы, дает советы по улучшению положения в благоустройстве и промышленности. Так хорошо знать обстоятельства городской жизни мог только житель Тарусы или активный общественный деятель. Григорий Андреевич, «неугомонный и вечно неудачный прожектер», не оставлял любимого занятия по составлению различных проектов, но все они терпели неудачу. Житейские невзгоды довели Григория Андреевича до паралича. В начале 90-х годов XX века, при восстановлении в Тарусе Воскресенской церкви, на бывшем погосте у церкви была найдена могильная чугунная плита с надписью: «Григорий Андреевич Быховец, скончался 7 мая 1870 г. Наталья Федоровна Быховец, умерла 21 сентября 1866 г.».

Несмотря на активную научную, исследовательскую, предпринимательскую деятельность, Григорий Андреевич не смог сохранить свои владения, занимаясь неудачными спекуляциями, практически совершенно разорился, доживал в Тарусе тяжело больным человеком. Его дети, унаследовав оставшуюся часть истоминского имения — небольшую деревеньку Слободку в 17 дворов, в 1870 году подали объявление о предоставлении выкупа земельного надела временнообязанным крестьянам.

Делами занимался статский советник Вячеслав Григорьевич по доверенности родных сестер своих Екатерины, Ерминии, Лидии, Софьи, Марии, Надежды, Эмилии Быховец и как опекун племянника своего Василия Степановича.

Интересна судьба детей Екатерины Григорьевны Быховец-Ивановской. Лев Константинович стал врачом, археологом-любителем, Анатолий — морским офицером, Ипполит — инженером путей сообщения, Нонна вышла замуж за Павла Петровича Ухтомского, морского офицера. Таким образом, их ждала судьба всех разорившихся, обедневших дворян — служба, жизнь простого горожанина. Мавра Егоровна Быховец в 1837 году, продав часть своего имения, переехала в Москву. Средства она имела и позволяла себе путешествия по Европе. Умерла в 1853 году, похоронена в Донском монастыре на Сретенской. Могила сохранилась.

Деревни Пчелёнки, Поляны, Крутицы, Ложкино, Суриново, входившие в имение Истомино, выкупили в 1848 году у разорившегося Г А. Быховца Александра Романовна и Контантин Александрович Поливановы. Не успели они устроиться в господском доме в Пчеленках, как он был уничтожен пожаром. После этого на новом, более отрытом месте неподалеку выстроили более поместительный дом, вокруг насадили парк и сад.

Коллежский асессор Константин Александрович был красивым мужчиной, но рано стал тучным и дородным, что привело в конце концов к тяжелой болезни. Тарусский уезд избирал его несколько раз гвоим предводителем дворянства. Характеризовали его как добрейшего, всегда готового помочь человека, очень любящего свою жену. Увлекался Константин Александрович садоводством и в оранжерее лично занимался стрижкой растений, уходом за ними. Миловидная жена его Александра Романовна, 1826 года рождения, уроженка Та-русского уезда, была хорошей музыкантшей, училась пению у А. Е. Варламова. Уроки рисования брала у портретиста Соколова и писала хорошие портреты акварелью. Своих детей: Марию, Александра, Михаила, Георгия, Елену — сама обучала языкам, географии, музыке. Не отказывалась играть в домашних спектаклях, которые устраивали знакомые помещики. Эффектной брюнетке с большими темными глазами и римским профилем доверяли главные роли.

В 1857 году Константин Александрович тяжело болел, семья поселилась на время в Калуге, поближе к врачам. После десятилетнего замужества в 1858 году Александра Романовна осталась вдовой. Умерла она после непродолжительной болезни 29 августа 1865 года и была похоронена в Истомине, на погосте Успенской церкви. Памятник на могиле, установленный «незабвенной родительнице от нежно любящих детей», сохранился до наших дней. Деревни достались наследникам, а господский дом сдавался дачникам в аренду.

О других владельцах Истомина известно немного, хотя документов по их владению достаточно. Село Истомино, деревни Бортники и Романовка были приобретены в 1837 году полковницей Марьей Степановной Васильчиковой. Общая площадь имения составляла 1180 десятин 1200 сажен. Все имение перешло по заимей в департаменте Московской гражданской палаты в 1862 году от полковника Петра Васильевича Василъчикова, скончавшегося в 1867 году, к дочери, Елизавете Петровне, вышедшей замуж за штабс-капитана Федора Васильевича Бологовского. А после ее смерти в 1871 году имение переведено на имя Александры Федоровны Бологовской, в замужестве Шишмаревой.

Для Васильчиковых и их наследников Истомино было просто дачей для отдыха. Помещичьи усадьбы к тому времени потеряли свой прежний смысл, жизнь в деревне стала переходным этапом, летним отдыхом. Тут получило свое пошлое значение слово «дача», которая раньше звучала как пригородное маленькое имение. В Москве у Васильчиковых был дом в 1 квартале Мещанской части, на Садовой улице. В этом же московском доме и в усадьбе Истомино позже жила их дочь Елизавета Петровна Бологовская и внучка Александра Федоровна Шишмарева с мужем Иваном Михайловичем, майором. Именно они занимались в 1879 году делом о выкупе земельного надела крестьянами.

С 1880 года владельцем усадьбы Истомино становится уроженец деревни Ложкино Захар Михайлович Лихоманов. Это имя стало известно благодаря шумному хлыстовскому делу, проходившему в 1893-1895 годах.

Многостраничное дело далеко не все нам объясняет, но общую характеристику жизни и характера нового владельца дает вполне ясную. В Истомине и окрестных деревнях хлыстовство появилось еще в начале XIX века при Масловых, но особенно широко распространилось во второй его половине.

Земляки Павел Петрович Семенов и Захар Михайлович Лихоманов были главой секты хлыстов в Тарусском уезде. Павел Петрович, выходеи из деревни истоминского прихода, еще до 1861 года стал фабричным рабочим миткальной фабрики, в короткое время сделался фабрикантом, нажил большое состояние. В 1863 году у Семенова уже был большой двухэтажный дом на каменной основе, стоял он на Острожной площади. Женат он не был, жил с матерью. Большинство рабочих на его фабриках стали сектантами. С этого же времени при Семенове, сначала в качестве прислуги, а потом стал приказчиком по лесной части, находился его земляк Захар Михайлович Лихоманов. Ему же досталось все имущество после смерти Павла Петровича в 1880 году.

Николай Захарович сделался временным купцом, открыл торговлю лесными материалами и продуктами. Жил он в своем доме на Соборной площади города Тарусы с сестрой Александрой Захаровной и двумя внуками. Был женат, о жене заботился, хотя Елена Федоровна Лихоманова жила отдельно, в Романовке или Истомине. В усадьбе Истомино Лихоманов появлялся только раз в неделю, в пятницу.

Нередко привозил на работу женщин жать рожь или работать в саду. Дом на лето сдавался дачникам. В гроте был оборудован подвал, где на крюках хранились мясные туши, которые по мере надобности перевозились в мясную лавку Александры Михайловны Лихомановой.

В чем же было отличие хлыстов от остальных православных горожан и крестьян? Внешне женщины отличались одинаковыми темными платками, белыми одеждами, особого кроя сарафаном с перетянутой грудью. Мужчины практически ничем внешне не отличались. Об обрядах и радениях тарусских хлыстов известно очень мало. Все, что появлялось в показаниях расследования, в газетах того времени — это слухи, перепечатка уже давно известных сведений о хлыстах, выявленных когда-то в других местах. Все это бурно обсуждалось в прессе, среди жителей Калужской губернии и даже России.

О поведении самого Лихоманова докладывал губернатору после посещения Тарусы епископ Калужский в 1893 году: «Лихома-нов очень усердный посетитель богослужения, отличается добротой и благотворительностью. К каждому великому празднику жертвует рублей на 30—40 провизии для заключенных тарусского острога. Воздерживаясь вообще от употребления спиртных напитков, мясной пищи, курения табака, Лихоманов по совету врача Добротворского, жившего у него на квартире, в малом количестве употреблял мясо и вино». 10 января 1891 года 3. М. Лихоманов был утвержден в звании директора Тарусского тюремного отделения.

Помощь Лихоманова членам секты выражалась в отпуске мясных продуктов, лесных материалов из лавки по удешевленным ценам с рассрочкой, а некоторым — в дар, за что был очень уважаем. Земский врач И. 3. Добротворский, художник В. Д. Поленов оставили о нем также добрые воспоминания, характеризуя его как самого добросовестного купца города Тарусы. Это они знали по собственному опыту, так как Лихоманов поставлял материалы для постройки их домов. Валерия Ивановна Цветаева запомнила Лихоманова как «благообразного пожилого купца с длинной темной бородой, жившего с сестрой в своем доме. Люди тихие и степенные».

С помощью Лихоманова переселились в 1870 году из деревни Суриново истоминского прихода, приобретя в Тарусе дом на улице Воскресенской, сестры Федотиковы {Кирилловны). О них говорили следующее: «Гостеприимные, радушные, услужливые, вкрадчивые, они сумели ознакомиться со всей тарусской знатью, втерлись в хорошие дома». Все хлысты были усердными прихожанами, но никогда не бывали на крестинах, на свадьбах, не ходили в хороводы. Свидетели говорили о большой взаимопомощи между ними. Множество вдов, вдовцов, незамужних девиц и бедняков попало в секту к Лихомано-ву, они не отказывались от своей веры даже после расследования и суда, сочетая в личной жизни монашеский, а в обычной — мирской образ. Сам Лихоманов говорил, что другой веры не знает, и другие хлыстовки заявляли, что от веры своих отцов не отрекутся. Жизнь они действительно вели праведную. Кроме того, после рождения одного—трех детей отказывались от семейной жизни. Так же поступали вдовы и вдовцы.

После исследования причин снижения рождаемости в Тарусском уезде, проведенного Медицинским департаментом, с 1893 года началось расследование, а в 1895 году состоялся суд, Лихомано-ва арестовали в числе 18 главарей хлыстовства, провели в кандалах по Тарусе, отправили в Калужскую тюрьму. Но очень скоро наказание было отменено. Влияние Лихоманова было таково, что даже протоиерей Тарусы Смирнов в своем письменном докладе выступил в его защиту, объясняя, что в лице хлыстов надо видеть один из монашеских орденов церкви. Сам Захар Михайлович заявлял в 1900 году: «Правда, я претерпевал страданье, но сам батюшка царь не признавал нас плохими людьми, узы нам развязал. Разве мы государственные преступники?» Священник села Истомино Успенской церкви Михаил Никольский в своем рапорте, другие свидетели говорили о том, что Лихоманов до самой смерти был верен своей вере, которую знал с младенческого возраста. Умер Захар Михайлович в 1910 году, похоронен на истоминском кладбище рядом со своим благодетелем П. П. Семеновым.

Лихомановы владели Истоминым до революции. В 1918 году здание усадьбы передано школе. Так закончилась история истоминского имения и его владельцев.

В.А. Губарева

Бородинскую битву можно считать самым известным из всех сражений Русской армии. Битва вошла в историю нашей Родины как один из самых выдающихся этапов борьбы народа с 36 иноземными завоевателями. Для вторжения в Россию была сформирована «великая» армия численностью 608000 человек при 1372 орудиях, которая 12.06.1812 перешла русскую границу. Под давлением численно превосходящего противника русские армии вынуждены были с боями отходить в глубь страны. Под Бородино дивизия Воронцова защищала укрепления у деревни Сем¸новская. Гренадеры стояли насмерть, неоднократно переходили в контратаки, действуя врукопашную. Схватка длилась 3 часа – гренадеры не отступили, но несли огромные потери.

Поведя остатки дивизии в контратаку, Воронцов воскликнул: «Смотрите, братцы, как умирают генералы!» Его опрокинул удар в бедро, уже лежащий, он не выпускал из рук куска обломанной шпаги. Когда раненого Воронцова спросили: «Где Ваша дивизия? Она исчезла с поля боя»,– он ответил: «Она исчезла не с поля боя, но на поле боя». Воронцов пришел на Кавказ не как покоритель, а как умиротворитель. Многие его распоряжения были направлены на развитие дружеских отношений между русскими и местными жителями. Он выступал за веротерпимость. Многим обязаны наместнику и молодые курорты КМВ, которые он посещал многократно6 галереи, парки, Спасский собор и т. д.

24.08.1812 – битва под Бородино на Шевардинском редуте: несколько раз Киевский полк ходил в атаку, отражал натиск неприятеля. Емануеля Г.А. ранило в грудь, 2 лошади под ними также были ранены. За это сражение его наградили орденом Св. Георгия 4-й степени. И вновь он командует полком, принимает участие в сражениях, проявляя чудеса храбрости: Емануель возглавил летучий отряд, который прикрывал переправу русских войск; сражался под Дрезденом, помогал Милорадовичу. Император наградил Емануеля орденом Св. Анны 1-й степени, а прусский король – орденом Красного Орла 2-й степени… Кроме военных забот на Сев. Кавказе на долю Георгия Арсеньевича выпали и хлопоты по обустройству курортов на водах. По плану, разработанному архитектором Бернардацци, селение в Горячеводской долине скоро преобразилось в уютный городок, которому по предложению генерала Емануеля 14.05.1830 Правительствующий сенат жаловал статус города с названием Пятигорск «по Бештовой горе».

Вот только некоторые приказания генерала: « проект ваннам над источником Сабанеев, проект Китайской беседки над Михайловским источником, проект дома для помещения присутственных мест, проект на построение каменного дома для его превосходительства войска Донского генерал – майора А.П. Орлова – дом сей назначен его превосходительством для жительства неимущих офицеров». Список работ за период управления КМВ г. Емануелем на этом не кончается. Он всякое дело делал быстро и споро. Необыкновенный героизм проявил генерал Раевский Н.Н. в Бородинской битве. Батарея из 18 орудий стояла на Курганной высоте, оборонял высоту пехотный корпус генерала, и потому батарею назвали «батареей Раевского». Французы атаковали, но встретив огонь наших пушек, отступили. Наполеон посылал в атаки отважных генералов. Погиб один генерал со своим отрядом, потом другой, 3 ранены друг за другом. В наших войсках тоже потери: убит молодой генерал граф А.И. Кутайсов, Раевский контужен.

Курган устлан погибшими телами русских, немцев, французов. Им удалось с очень большими потерями взойти на курган, но дальше их не пустила русская кавалерия. А в историю это место боя вошло под названием «Курганной батареи», «Батареи Раевского», а французы окрестили его «Редутом смерти». В отличие от других генералов, Раевский Н.Н. на Горячих водах в 1820 г. только лечился. Вместе с ним были сыновья – полковник Александр и ротмистр Николай, дочери Мария и Софья, При Раевских находился и 21-летний поэт, титулярный советник А.С. Пушкин, Раевские и Пушкин провели на Пятигорье 2 месяца. Во время Бородинской битвы Кутузов отправил Ермолова А.П. на левый фланг, где был смертельно ранен Багратион. Но по пути генерал обратил внимание на батарею Раевского, которую захватили французы. Алексей Петрович возглавил батальон Уфимского полка и 18-й егерский полка и ударил в штыки, а сам на коне личным примером увлекал солдат в атаку. Он отбил батарею и руководил е¸ обороной, пока не был контужен картечью.

Генерал так описывал позднее этот эпизод: «Бой яростный и ужасный не продолжался более получаса: сопротивление встречено отчаянное; возвышение отнято, орудия возвращены. Израненный штыками бригадный генерал Бонами получил пощаду, иных пленных не было ни одного». По меткому выражению Ермолова, в сражении при Бородине «французская армия расшиблась о русскую».

После войны генерал занимается устройством лечебных и оздоровительных учреждений на Кавказе. Знаменитые курорты Пятигорска, Кисловодска, Ессентуков и Железноводска построены руками солдат Ермолова. Он добился отпуска необходимых сумм для развития курортов. На площадке первого уступа Горячей горы осуществлено строительство деревянного ванного здания (на 6 ванн) по проекту архитектора Вильстера И.Ф.. Ванны, получившего название Ермоловские. Под руководством Бернардацци были построены Ресторация, Николаевские ванны, Эолова арфа, грот Дианы, а также заложены бульвар по Большой улице в Пятигорске, украшающий город и поныне, парк Цветник.

Васадзе Валерия Вадимовна, Ольшанская Наталья Сергеевна